Урманбаев Ержан Бахытович: другие произведения.

20. Последние похождения Коровьёва и Бегемота. Глава 28.

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Зимние Конкурсы на ПродаМан
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Версия сибирского аборигена

   "Были ли эти силуэты или они только померещились поражённым страхом жильцам злосчастного дома на Садовой, конечно, с точностью сказать нельзя".
  
  Необходимое дополнение.
  
  Конечно, силуэты померещились, иначе, как объяснить, что среди них был облик обнажённой девицы. Разве возможно определить по тени одет ли тот, кто её отбрасывает или нет?
  Тем более в квартире раздавалось не три, а четыре мужских голоса, так что в действительности должно было быть пять силуэтов.
  В реальности, в квартире находилось в тот момент только двое: Коровьёв и кот Бегемот. Воланд и Азазелло ведут с ними полемику по телефону.
  В распространённой НКВД среди трудящихся масс версии о гипнотизерах из числа участников исключён Воланд, как лицо вне подозрений, поэтому людям показалось "три мужских силуэта и один силуэт обнажённой женщины".
  Это были Коровьёв, кот Бегемот, Азазелло и Гелла.
  
  Продолжим.
  
  "Если они были, куда они непосредственно отправились также не знает никто. Где они разделились, мы также не можем сказать, но мы знаем, что примерно через четверть часа после пожара на Садовой у зеркальных дверей Торгсина на Смоленском рынке появился длинный гражданин в клетчатом костюме и с ним чёрный крупный кот.
  Ловко извиваясь среди прохожих, гражданин открыл наружную дверь магазина. Но тут маленький костлявый и крайне недоброжелательный швейцар преградил ему путь и раздражённо сказал:
  - С котами нельзя!
  
  (не преминёт лишний раз поддеть Н.И.Ежова автор)
  
  - Я извиняюсь, - задребезжал длинный и приложил узловатую руку к уху, как тугоухий, - с котами, вы говорите? А где же вы видите кота?
  Швейцар выпучил глаза, и было отчего: никакого кота у ног гражданина уже не оказалось, а из-за плеча его вместо этого уже высовывался и порывался в магазин толстяк в рваной кепке
  
  (нет не фантастическая погоня несётся за волшебно изворотливым котом, а нормальная, раз так потрёпана у кота кепка),
  
  действительно немного смахивающий рожей на кота. В руках у толстяка имелся примус.
  Эта парочка посетителей почему-то не понравилась швейцару-мизантропу
  
  (старорежимный охранник своим профессиональным чутьем чувствует угрозу, впрочем раз он мизантроп, то он просто ненавидит всё человечество).
  
  - У нас только на валюту, - прохрипел он, раздраженно глядя из-под лохматых, как бы молью изъеденных сивых бровей
  
  (сколько помню себя в советских магазинах вечно заправляли старожилы-мизантропы, как их называет М.А.Булгаков).
  
  - Дорогой мой, - задребезжал длинный, сверкая глазом из разбитого пенсне, - а откуда ж вам известно, что ее у меня нет? Вы судите по костюму? Никогда не делайте этого, драгоценнейший страж!
  
  (не имеет значения теперь манера одеваться, любой уличный хулиган может оказаться сотрудником НКВД)
  
  Вы можете ошибиться и притом весьма крупно. Перечтите еще раз хотя бы историю знаменитого калифа Гарун-аль-Рашида. Но в данном случае, откидывая эту историю временно в сторону, я хочу сказать вам, что я нажалуюсь на вас заведующему и порасскажу о вас таких вещей, что не пришлось бы вам покинуть ваш пост между сверкающими зеркальными дверями
  
  (прямая угроза честному швейцару, профессионально выполняющему свою работу, ошельмовать его перед начальством, тем самым, оставив без работы).
  
  - У меня, может быть, полный примус валюты
  
  (то ли в очередной раз потешается над котом автор, намекая на то, что неграмотный руководитель НКВД не представляет, как выглядит валюта, то ли Бегемот угрожает швейцару на входе оружием),
  
  - запальчиво встрял в разговор и котообразный толстяк, так и прущий в магазин.
  Сзади уже напирала и сердилась публика. С ненавистью и сомнением глядя на диковинную парочку, швейцар посторонился, и наши знакомые, Коровьев и Бегемот, очутились в магазине
  
  (чувствуя реальность исполнения обещаний мстительными чекистами, запускает их в магазин, бдительный швейцар).
  
  Здесь они первым долгом осмотрелись, и затем звонким голосом, слышным решительно во всех углах, Коровьёв объявил:
  - Прекрасный магазин! Очень, очень хороший магазин.
  Публика от прилавков обернулась и почему-то с изумлением поглядела на говорившего, хотя хвалить магазин у того были все основания
  
  (кто бы мог сомневаться в СССР, что валютный магазин великолепен, нет он роскошен).
  
  Сотни штук ситцу богатейших расцветок виднелись в полочных клетках. За ними громоздились миткали и шифоны и сукна фрачные. В перспективу уходили целые штабеля коробок с обувью, и несколько гражданок сидели на низеньких стульчиках, имея правую ногу в старой, потрепанной туфле, а левую - в новой сверкающей лодочке, которой они и топали озабоченно в коврик. Где-то в глубине за углом пели и играли патефоны".
  
  Необходимое дополнение.
  
  Подростком, в первый раз попав в магазин "Березка", я просто растерялся от вида того, чего быть на самом деле не могло. Нам, выросшим в условиях дефицита всего, что только потребно человеку, не понятно было, как может вся эта красота лежать в свободном доступе, а не расхватываться страждущими людьми в течение минут.
  Как и непонятно современной молодежи, как может существовать магазин с пустыми прилавками и быть, при этом, колоссально доходным.
  Я хорошо помню, как мы ходили в магазин "Березку", как нормальные люди ходят в Эрмитаж. Но в дверях тогда уже стоял милиционер и без специального пропуска не пускал.
  Так что и от моего имени и юношеского воспоминания говорит автор, вкладывая слова в рот Коровьеву:
  
  "- Прекрасный магазин! Очень, очень хороший магазин. ...
  - И это отделение великолепно, - торжественно признал Коровьев".
  
  Для меня в юности магазин "Березка" был окном в иной мир. Люди, не бывавшие в городах с такими магазинами, даже и такого "глазка" были лишены.
  
  В СССР поначалу эти магазины вызвали справедливый гнев трудящихся. Советская власть очень скоро закроет вовсе валютные магазины типа Торгсина, чтобы через много лет открыть магазины "Березка" в центральных городах СССР, открытых для посещения иностранных, преимущественно из капиталистических стран, дипломатов и туристов.
  Жажда наживы для большевиков всегда была, куда сильнее политических или человеческих убеждений и ценностей.
  
  Продолжим.
  
  "Но, минуя все эти прелести, Коровьёв и Бегемот направились прямо к стыку гастрономического и кондитерского отделений. Здесь было очень просторно, гражданки в платочках и беретиках не напирали на прилавки, как в ситцевом отделении
  
  (не с целью "прибарахлиться" ввалились в магазин наши герои).
  
  Низенький, совершенно квадратный человек, бритый до синевы, в рогатых очках, в новешенькой шляпе, не измятой и без подтёков на ленте, в сиреневом пальто и лайковых рыжих перчатках, стоял у прилавка и что-то повелительно мычал
  
  (холодно в Москве, раз даже в магазине стоит холёный и стильный дипломат в шляпе и в пальто).
  
  Продавец в чистом белом халате и синей шапочке обслуживал сиреневого клиента. Острейшим ножом очень похожим на нож, украденный Левием Матвеем
  
  (кухонным ножом, украденным в одной из таких лавок орудовал якобы библейский герой, чтобы несколько развеять туман подсказывает М.А.Булгаков, не могут быть похожими ножи из древней Иудеи с современными столовыми приборами, всё, что описывает автор происходит не в Ершалаиме, а в Санкт-Петербурге, не в древности, а в 1917 году),
  
  он снимал с жирной плачущей розовой лососины её похожую на змеиную с серебристым отливом шкуру.
  - И это отделение великолепно, - торжественно признал Коровьёв, - и иностранец симпатичный, - он благожелательно указал пальцем на сиреневую спину.
  - Нет, Фагот, Нет, - задумчиво ответил Бегемот, - ты, дружочек, ошибаешься. В лице сиреневого джентльмена чего-то не хватает, по-моему
  
  (со спины увидеть лицо несподручно даже опытному чекисту, своими словами и подозрениями кот провоцирует посетителя магазина выдать себя).
  
  Сиреневая спина вздрогнула
  
  (вот вам ответная реакция на их "наживку"),
  
  но, вероятно, случайно, ибо не мог же иностранец понять то, что говорили по-русски Коровьев и его спутник.
  - Кароши? - строго спрашивал сиреневый покупатель
  
  (хочет как-нибудь отвести от себя подозрения, притворившись иностранцем, обыкновенный случайный посетитель, кому может понравиться внимание ватаги проходимцев с оружием в руках).
  
  - Мировая, - отвечал продавец, кокетливо ковыряя остриём ножа под шкурой.
  - Кароши люблю, плохой - нет, - сурово говорил иностранец.
  - Как же! - восторженно отвечал продавец.
  Тут наши знакомые отошли от иностранца с его лососиной к краю кондитерского прилавка.
  - Жарко сегодня, - обратился Коровьёв к молоденькой, краснощёкой продавщице и не получил от неё никакого ответа на это
  
  (не очень хочется поддерживать разговор о жаре, когда тебе холодно).
  
  - Почём мандарины? - осведомился тогда у неё Коровьёв.
  - Тридцать копеек кило, - ответила продавщица
  
  (очевидно, что для мандаринов, весной, при их тотальном дефиците, цена просто смешная).
  
  - Всё кусается
  
  (подначивая продавца, фактически даром предлагаются фрукты),
  
  - вздохнув, заметил Коровьёв, - эх, эх... - Он немного ещё подумал и пригласил своего спутника: - Кушай, Бегемот
  
  (в подобном магазине покупать можно только за валюту; при существующем уголовном наказании за хранение валюты у советских граждан их быть не может, кроме как у дипломатов, по государственным делам выезжающим за рубеж; нет, конечно их и у чекистов, но у них есть власть и сила; путем насилия и угроз с нарушением уголовного кодекса они отоваривались в подобных заведениях; естественно все издержки перекладывая на сам магазин и его рядовых сотрудников, тем самым, подталкивая их к воровству и очковтирательству).
  
  Толстяк взял свой примус под мышку, овладел верхним мандарином в пирамиде и, тут же со шкурой сожравши его, принялся за второй
  
  (не умеет есть экзотические тропические фрукты Бегемот, ведь не для устрашения девицы он поедает их вместе с кожурой; даже для столь влиятельного чиновника недоступна в СССР обычная, и в те времена тоже, еда).
  
  Продавщицу обуял смертельный ужас.
  - Вы с ума сошли! - вскричала она, теряя свой румянец. - Чек подавайте! Чек! - и она уронила конфетные щипцы.
  - Душенька, милочка, красавица, - засипел Коровьев, переваливаясь через прилавок и подмигивая продавщице, - не при валюте мы сегодня... ну что ты поделаешь!
  
  (даже сегодня, много лет спустя с того времени, когда я упрашивал продавца дать мне чего-нибудь из-под прилавка, у меня, так, как будто случился тик, начинает подмаргивать глаз и просяще, униженно улыбаться рот, хотя в данной описываемой в романе ситуации мне жаль продавца, а не Коровьёва)
  
  Но, клянусь вам, в следующий раз, и уж никак не позже понедельника, отдадим всё чистоганом! Мы здесь недалёко, на Садовой, где пожар...
  Бегемот, проглотив третий мандарин
  
  (для эпатажа хватило бы и одного, с удовольствием поедает он сладкие плоды),
  
  сунул лапу в хитрое сооружение из шоколадных плиток, выдернул одну нижнюю, отчего, конечно, всё рухнуло, и проглотил её вместе с золотой обёрткой
  
  (вот этот погром кот Бегемот проводит для устрашения и эпатажа).
  
  Продавцы за рыбным прилавком как окаменели со своими ножами в руках, сиреневый иностранец повернулся к грабителям, и тут же обнаружилось, что Бегемот неправ: у сиреневого не не хватало чего-то в лице, а наоборот, скорее было лишнее - висящие щёки и бегающие глаза
  
  (уже понимая, что происходит, не зная, как спастись, с перепуга, он не ведает того, что ему теперь надо делать; занесла же его в неурочный час "нелёгкая" в магазин).
  
  Совершенно пожелтев, продавщица тоскливо прокричала на весь магазин:
  - Палосич! Палосич!
  Публика из ситцевого отделения повалила на этот крик
  
  (в таком продвинутом заведении очередь всегда готова поддержать директора, ради каких-нибудь поблажек в дальнейшем),
  
  а Бегемот отошёл от кондитерских соблазнов и запустил лапу в бочку с надписью "Сельдь керченская отборная", вытащил парочку селёдок и проглотил их, выплюнув хвосты
  
  (самая естественная пища для Н.И.Ежова, да и потребление её вполне безыскусно).
  
  - Палосич! - повторился отчаянный крик за прилавком кондитерского, а за рыбным прилавком гаркнул продавец в эспаньолке
  
  (короткая, узенькая, остроконечная бородка):
  
  - Ты что же это делаешь, гад?!
  Павел Иосифович уже спешил к месту действия. Это был представительный мужчина в белом чистом халате, как хирург, и с карандашом, торчащим из кармана. Павел Иосифович, видимо, был опытным человеком. Увидев во рту у Бегемота хвост третьей селёдки, он вмиг оценил положение
  
  (с вооружёнными людьми бессмысленно спорить),
  
  всё решительно понял и, не вступая ни в какие пререкания с нахалами, махнул вдаль рукой, скомандовав:
  - Свисти!
  На угол Смоленского из зеркальных дверей вылетел швейцар и залился зловещим свистом. Публика стала окружать негодяев, и тогда в дело вступил Коровьев.
  - Граждане! - вибрирующим тонким голосом прокричал он. - Что же это делается? Ась? Позвольте вас об этом спросить!
  
  (так и по сей день политические деятели популистски провоцируют бедных людей против зажиточных)
  
  Бедный человек, - Коровьев подпустил дрожи в свой голос и указал на Бегемота, немедленно скроившего плаксивую физиономию, - бедный человек целый день починяет примуса
  
  (о, вечно несчастный и угнетённый советский пролетарий до сегодняшнего дня тоскующий о своих военных заводах, где под государственный, нерыночный заказ они клепали страшное всему миру оружие или примуса, как аллегорично указывает нам М.А.Булгаков);
  
  он проголодался... а откуда же ему взять валюту?
  
  (словно не сама советская власть открыла эти магазины для иностранцев, чтобы те оставляли в этих магазинах свою личную валюту, так обеспечивался дополнительный приток дефицитной валюты)
  
  Павел Иосифович, обычно сдержанный и спокойный, крикнул на это сурово:
  - Ты это брось! - и махнул вдаль уже нетерпеливо
  
  (знаком с тактикой провокаторов-мародеров опытный заведующий).
  
  Тогда трели у дверей загремели повеселее.
  Но Коровьев, не смущаясь выступлением Павла Иосифовича, продолжал:
  - Откуда? - задаю я всем вопрос! Он истомлен голодом и жаждой! Ему жарко. Ну, взял на пробу горемыка мандарин. И вся-то цена этому мандарину три копейки. И вот они уже свистят, как соловьи весной в лесу, тревожат милицию, отрывают ее от дела
  
  (а какое ещё есть дело у милиции, как не наблюдение за общественным порядком).
  
  А ему можно? А? - и тут Коровьев указал на сиреневого толстяка
  
  (легко манипулируя общественным вниманием от безобразий своего друга, он перенаправил гнев окружающей публики на безобидного и невинного человека),
  
  отчего у того на лице выразилась сильнейшая тревога. - Кто он такой? А? Откуда он пришел? Зачем? Скучали мы, что ли, без него? Приглашали мы его, что ли? Конечно, - саркастически кривя рот, во весь голос орал бывший регент, - он, видите ли, в парадном сиреневом костюме, от лососины весь распух, он весь набит валютой
  
  (разжигая в людях низменные страсти, зависть и жадность, всегда действовала советская власть),
  
  а нашему-то, нашему-то?! Горько мне! Горько! Горько! - завыл Коровьев, как шафер на старинной свадьбе
  
  (подначивая, науськивая толпу на разграбление и мародерство).
  
  Вся эта глупейшая, бестактная и, вероятно, политически вредная речь заставила гневно содрогаться Павла Иосифовича, но, как ни странно, по глазам столпившейся публики видно было, что в очень многих людях она вызвала сочувствие! А когда Бегемот, приложив грязный продранный рукав к глазу
  
  (лицедействует наш котик, наевшись даром, изображая невинную жертву),
  
  воскликнул трагически:
  - Спасибо, верный друг, заступился за пострадавшего! - произошло чудо. Приличнейший тихий старичок, одетый бедно, но чистенько, старичок, покупавший три миндальных пирожных в кондитерском отделении, вдруг преобразился
  
  (даже самые милые старички, "божьи одуванчики", могут стать катализаторами таких провокаций, чем и пользуются наши герои).
  
  Глаза его сверкнули боевым огнем, он побагровел, швырнул кулечек с пирожными на пол и крикнул:
  - Правда! - детским тонким голосом. Затем он выхватил поднос, сбросив с него остатки погубленной Бегемотом шоколадной Эйфелевой башни, взмахнул им, левой рукой сорвал с иностранца шляпу, а правой с размаху ударил подносом плашмя иностранца по плешивой голов. Прокатился такой звук, какой бывает, когда с грузовика сбрасывают на землю листовое железо. Толстяк, белея, повалился навзничь и сел в кадку с керченской сельдью, выбив из неё фонтан селёдочного рассола. Тут же стряслось и второе чудо. Сиреневый, провалившись в кадку, на чистом русском языке, без признаков какого-либо акцента, вскричал:
  - Убивают! Милицию! Меня бандиты убивают! - очевидно, вследствие потрясения, внезапно овладев до тех пор неизвестным ему языком
  
  (трудно даже представить себе, чтобы по постреволюционной и довоенной Москве свободно разгуливал по магазинам иностранец, не владеющий русским языком, единственное, из-за чего коверкал язык сиреневый, потому что он боялся хамства Коровьева с Бегемотом, но даже дипломатический статус его не спас).
  
  Тогда прекратился свист швейцара, и в толпах взволнованных покупателей замелькали, приближаясь, два милицейских шлема. Но коварный Бегемот, как из шайки в бане окатывают лавку, окатил из примуса
  
  (основным применением этого прибора в романе является либо поджог, либо взрыв)
  
  кондитерский прилавок бензином, и он вспыхнул сам собой. Пламя ударило кверху и побежало вдоль прилавка, пожирая красивые бумажные ленты на корзинах с фруктами. Продавщицы с визгом кинулись бежать из-за прилавка, и лишь только они выскочили из-за него, вспыхнули полотняные шторы на окнах и на полу загорелся бензин. Публика, сразу подняв отчаянный крик, шарахнулась из кондитерского назад, смяв более ненужного
  
  (никакие будущие услуги заведующего магазином не важны при возникновении угрозы собственной жизни)
  
  Павла Иосифовича, а из-за рыбного гуськом со своими отточенными ножами рысью побежали к дверям чёрного хода продавцы. Сиреневый гражданин, выдравшись из кадки, весь в селёдочной жиже, перевалился через сёмгу на прилавке и последовал за ними. Зазвенели и посыпались стёкла в выходных зеркальных дверях, выдавленные спасающимися людьми, а оба негодяя - и Коровьёв, и обжора Бегемот - куда-то девались, а куда - нельзя было понять. Потом уж очевидцы, присутствовавшие при начале пожара в Торгсине на Смоленском, рассказывали, что будто бы оба хулигана взлетели вверх под потолок и там будто бы лопнули оба, как воздушные детские шары
  
  (М.А.Булгаков сознательно нанизывает в головах читателей одну фантастическую выдумку на другую, заставляя нас блуждать в потёмках собственной фантазии, не лопались они под потолком, а сбежали через чёрный ход за продавцами).
  
  Это, конечно, сомнительно, чтобы дело было именно так, но чего не знаем, того не знаем.
  Но знаем, что ровно через минуту после происшествия на Смоленском и Бегемот, и Коровьёв уже оказались на тротуаре бульвара, как раз у дома грибоедовской тётки. Коровьёв остановился у решётки и заговорил:
  - Ба! Да ведь это писательский дом! Знаешь, Бегемот, я очень много хорошего и лестного слышал про этот дом. Обрати внимание, мой друг, на этот дом. Приятно думать о том, что под этой крышей скрывается и вызревает целая бездна талантов".
  
  Необходимое дополнение.
  
  Сравнивая литераторов с ананасами в оранжереях, автор предлагает рассматривать свободомыслящих людей вместе с писателями, написавшими "Дон-Кихота", "Фауста", "Мертвые души" и "Ревизора", "Евгения Онегина", как экзотический тропический продукт, не растущий теперь в России.
  Рассуждая о микроорганизмах нападающих на ананасы, автор уподобляет паразитам Коровьева и Бегемота, способствующих гниению ананасов.
  Но не гниют в природе ананасы, как и не портится великая литература, пока жив человеческий разум.
  Бегут Коровьёв с котом Бегемотом по наиболее злачным, с их точки зрения, местам, в отчаянной попытке, уничтожив очаги инакомыслия, вновь попасть в обойму большевистской партии, выслужиться своей жестокостью перед "гением всех времён и народов" Воландом-Сталиным.
  Сегодня мы можем уже поимённо назвать ту бездну талантов, что вызревала под крышей Дома Грибоедова. Как был прав писатель М.А.Булгаков, утверждая это о своих непризнанных ещё никем современниках и коллегах, в далёких уже 1930-ых годах.
  
  Продолжим.
  
  "- Как ананасы в оранжереях, - сказал Бегемот и, чтобы получше полюбоваться на кремовый дом с колоннами, влез на бетонное основание чугунной решётки
  
  (высматривает издалека кот в ресторане нет ли там чекистской засады).
  
  - Совершенно верно, - согласился со своим неразлучным спутником Коровьев, - и сладкая жуть подкатывает к сердцу, когда думаешь о том, что в этом доме сейчас поспевает будущий автор "Дон-Кихота", или "Фауста", или, черт меня побери, "Мертвых душ"! А?
  - Страшно подумать, - подтвердил Бегемот
  
  (не зря опасался кот Бегемот, его история, Н.И.Ежова, теперь доступна любому).
  
  - Да, - продолжал Коровьев, - удивительных вещей можно ожидать в парниках этого дома, объединившего под своею кровлей несколько тысяч подвижников, решивших отдать беззаветно свою жизнь на служение Мельпомене, Полигимнии и Талии. Ты представляешь себе, какой поднимется шум, когда кто-нибудь из них для начала преподнесет читающей публике "Ревизора" или, на самый худой конец, "Евгения Онегина"!
  
  (к сожалению, от написанных ими книг основной шум поднялся только во времена перестройки, в конце 1980-ых)
  
  - И очень просто, - опять-таки подтвердил Бегемот
  
  (так и случилось, несколько позже, чем хотели сами писатели, но огромным числом).
  
  - Да, - продолжал Коровьев и озабоченно поднял палец, - но! Но, говорю я и повторяю это - но! Если на эти нежные тепличные растения не нападет какой-нибудь микроорганизм, не подточит их в корне, если они не загниют! А это бывает с ананасами! Ой-ой-ой, как бывает!
  
  (ананасы не могут гнить из-за своих природных свойств, значит, и подвижники не могут испортиться, аналогию с гнилой российской или советской интеллигенцией проводит М.А.Булгаков)
  
  - Кстати, - осведомился Бегемот, просовывая свою круглую голову через дыру в решётке, - что это они делают на веранде?
  
  (в злачном месте, где недавно собиралось злополучное заседание, всё ещё нет наблюдателей из НКВД, убедившись в этом, они входят в ресторан, естественно, что у них изначально был такой расчет).
  
  - Обедают, - объяснил Коровьёв, - добавлю к этому, дорогой мой, что здесь очень недурной и недорогой ресторан
  
  (разве не сама действующая власть сделала все рестораны дурными и дорогими?).
  
  А я, между тем, как и всякий турист перед дальнейшим путешествием
  
  (погулять в последний раз перед смертью решают друзья),
  
  испытываю желание закусить и выпить большую ледяную кружку пива.
  - И я тоже, - ответил Бегемот, и оба негодяя зашагали по асфальтовой дорожке под липами прямо к веранде не чуявшего беды ресторана.
  Бледная и скучающая гражданка в белых носочках и белом же беретике с хвостиком сидела на венском стуле у входа на веранду с угла, там, где в зелени трельяжа было устроено входное отверстие
  
  (уволен швейцар Николай из-за происшествия с поэтом Бездомным, и теперь некому сдерживать молоденьких институток, вечно поджидающих известных людей на всех входах и выходах, в вожделённом желании прикоснуться, как они считают, к вечности). Перед нею на простом кухонном столе лежала толстая конторского типа книга, в которую гражданка, неизвестно для каких причин, записывала входящих в ресторан. Этой именно гражданкой и были остановлены Коровьев и Бегемот
  
  (такая привычная и узнаваемая советская система входа во множество общественных учреждений до сегодняшнего дня очень популярная во многих государственных организациях, не понимающих элементарных конституционных прав человека; М.А.Булгаков использует наши стереотипы и опять вводит нас в заблуждение, никакой пропускной системы на входе в ресторан нет).
  
  - Ваши удостоверения? - она с удивлением глядела на пенсне Коровьёва, а также и на примус Бегемота и на разорванный Бегемотов локоть
  
  (совсем не волшебный характер носят повреждения в обличии кота).
  
  - Приношу вам тысячу извинений, какие удостоверения? - спросил Коровьёв, удивляясь
  
  (это совершенно неожиданное, но такое привычное для них требование, мгновенно их напрягает и тормозит их движение).
  
  - Вы - писатели? - в свою очередь спросила гражданка
  
  (надеясь перехватить автограф новой восходящей литературной звезды).
  
  - Прелесть моя... - начал нежно Коровьёв.
  - Я не прелесть, - перебила гражданка.
  - О, как это жалко, - разочарованно сказал Коровьёв и продолжал: - Ну, что ж, если вам не угодно быть прелестью, что было бы весьма приятно, можете не быть ею. Так вот, чтобы убедиться в том, что Достоевский - писатель, неужели же нужно спрашивать у него удостоверение?
  
  (опять автор останавливает внимание читателей на том, что к людям теперь стали относится по их принадлежности к определённым категориям граждан, согласно различных бумаг, а не сообразно их делам, разве не сама власть ввела систему служебных опознавательных билетов)
  
  Да возьмите вы любые пять страниц из любого его романа, и без всякого удостоверения вы убедитесь, что имеете дело с писателем. Да я полагаю, что у него и удостоверения-то никакого не было!
  
  (рассуждения о Достоевском Коровьёва просто демагогия безо всякого смысла в расчёте заговорить зубы, они будут иметь широкий успех многие годы в среде бездарных бумагомарак; конечно, за Достоевского говорили его книги, а что говорит за Коровьёва и за кота)
  
  Как ты думаешь? - обратился Коровьёв к Бегемоту.
  - Пари держу, что не было, - ответил тот, ставя примус на стол рядом с книгой и вытирая пот рукою
  
  (с безумной скоростью удирают они от настигающей их погони своих бывших сослуживцев)
  
  на закопчённом лбу.
  - Вы - не Достоевский, - сказала гражданка, сбиваемая с толку Коровьёвым.
  - Ну, почём знать, почём знать, - ответил тот.
  - Достоевский умер, - сказала гражданка, но как-то не очень уверенно
  
  (девушка, растерявшись от уверенных речей Коровьёва, сама начинает путать очевидные даты жизни и смерти).
  
  - Протестую! - горячо воскликнул Бегемот. - Достоевский бессмертен!
  - Ваши удостоверения, граждане, - сказала гражданка
  
  (не знаю, где автору попадались столь назойливые и приставучие особы, но несомненно у М.А.Булгакова они были на виду).
  
  - Помилуйте, это, в конце концов, смешно, - не сдавался Коровьёв, - вовсе не удостоверением определяется писатель, а тем, что он пишет! Почём вы знаете, какие замыслы роятся в моей голове? Или в этой голове? - и он указал на голову Бегемота, с которой тот тотчас снял кепку, как бы для того, чтобы гражданка могла получше осмотреть её
  
  (читатели романа вполне могут догадаться об их замыслах "нахаляву" перекусить и быстрее смыться).
  
  - Пропустите, граждане, - уже нервничая, сказала она.
  Коровьёв и Бегемот посторонились и пропустили какого-то писателя в сером костюме, в летней без галстука белой рубашке, воротник которой широко лежал на воротнике пиджака, и с газетой под мышкой
  
  (по совершенно определённой манере одеваться знатокам писательской среды 1930-ых годов нетрудно должно быть определить и фамилию знаменитости, что одарила своим росчерком Софью Павловну, мне пока это не удалось).
  
  Писатель приветливо кивнул гражданке, на ходу поставил в подставленной ему книге какую-то закорючку и проследовал на веранду.
  - Увы, не нам, не нам, - грустно заговорил Коровьёв, - а ему достанется эта ледяная кружка пива, о которой мы, бедные скитальцы, так мечтали с тобой. Положение наше печально и затруднительно, и я не знаю, как быть.
  Бегемот только горько развёл руками и надел кепку на круглую голову, поросшую густым волосом, очень похожим на кошачью шерсть
  
  (я не знаю, как в действительности выглядел Н.И.Ежов, у меня нет подробных описаний его внешности, но М.А.Булгаков описал в романе его образ столь неприглядно, что остаётся только диву даваться, как никто столько лет не замечал этого, умиляясь образу, выдуманного самими читателями обаятельного кота Бегемота; во всех описаниях романа кот выглядит, как отвратительный тип, лишь для "блезиру" прикрытый фиговым листочком комплиментарных эпитетов).
  
  И в этот момент негромкий, но властный голос прозвучал над головой гражданки:
  - Пропустите, Софья Павловна.
  Гражданка с книгой изумилась; в зелени трельяжа возникла белая фрачная грудь и клинообразная борода флибустьера. Он приветливо глядел на двух сомнительных оборванцев и, даже более того, делал им пригласительные жесты. Авторитет Арчибальда Арчибальдовича был вещью серьёзно ощутимой в ресторане, которым он заведовал, и Софья Павловна покорно спросила у Коровьёва:
  - Как ваша фамилия?
  - Панаев, - вежливо ответил тот. Гражданка записала эту фамилию и подняла вопросительный взор на Бегемота.
  - Скабичевский, - пропищал тот, почему-то указывая на свой примус. Софья Павловна записала и это и пододвинула книгу посетителям, чтобы они расписались в ней. Коровьёв против фамилии "Панаев" написал "Скабичевский", а Бегемот против Скабичевского написал "Панаев"
  
  (вот эти записи в книге у Софьи Павловны, заставляют меня усомниться в том, что только ли по своему желанию встречала она гостей, не поручил ли ей сам Арчибальд Арчибальдович, после очевидного промаха швейцара Николая с Иваном Николаевичем, для безопасности, под видом "фанатки" притормаживать посторонних входящих).
  
  Арчибальд Арчибальдович, совершенно поражая Софью Павловну, обольстительно улыбаясь, повёл гостей к лучшему столику в противоположном конце веранды, туда, где лежала самая густая тень, к столику, возле которого веселее играло солнце в одном из прорезов трельяжной зелени
  
  (лживы слова "правдивого повествователя", кругами возвращает он посетителей назад к входу, к трельяжной двери; ещё дневное светило не зашло и стоит высоко, раз способно оно заглядывать в прорезь двери; лучшие места в ресторанах никто не размещает возле входа; естественно, это самое просматриваемое место в зале, никакой тени тут нет).
  
  Софья же Павловна, моргая от изумления, долго изучала странные записи, сделанные неожиданными посетителями в книге
  
  (вычисляет по фамилиям тех, кто пожаловал в ресторан).
  
  Официантов Арчибальд Арчибальдович удивил не менее, чем Софью Павловну. Он лично отодвинул стул от столика, приглашая Коровьёва сесть, мигнул одному, что-то шепнул другому, и два официанта засуетились возле новых гостей, из которых один свой примус поставил рядом со своим порыжевшим ботинком на пол.
  Немедленно исчезла со столика старая скатерть в жёлтых пятнах
  
  (разве лучший столик в ресторане ждёт самых почитаемых гостей, накрытый грязной скатертью, это самый дешёвый подсобный столик официантов),
  
  в воздухе, хрустя крахмалом, взметнулась белейшая, как бедуинский бурнус, другая, другая, а Арчибальд Арчибальдович уже шептал тихо, но очень выразительно, склоняясь к самому уху Коровьёва:
  - Чем буду потчевать? Балычок имею особенный... у архитекторского съезда оторвал...
  
  (под каким видом и соусом добывали в советское время свой ассортимент служители общественного питания любой из них может вспоминать часами).
  
  - Вы... э... дайте нам вообще закусочку... э... - благожелательно промычал Коровьёв
  
  (не пиво заказывает он, но водку, холодно в Москве),
  
  раскидываясь на стуле.
  - Понимаю, - закрывая глаза, многозначительно ответил Арчибальд Арчибальдович.
  Увидев, как обращается с весьма сомнительными посетителями шеф ресторана, официанты оставили всякие сомнения и принялись за дело серьёзно. Один уже подносил спичку Бегемоту, вынувшему из кармана окурок и всунувшему его в рот
  
  (очередной урок новейшего этикета в общественных местах),
  
  другой подлетел, звеня зелёным стеклом и выставляя у приборов рюмки, лафитники и тонкостенные бокалы, из которых так хорошо пьётся нарзан под тентом... нет, забегая вперёд, скажем: пился нарзан под тентом незабвенной грибоедовской веранды
  
  (печаль и ностальгия звучат в словах автора о прошлом и настоящем).
  
  - Филейчиком из рябчика могу угостить, - музыкально мурлыкал Арчибальд Арчибальдович. Гость в треснувшем пенсне полностью одобрял предложения командира брига и благосклонно глядел на него сквозь бесполезное стёклышко.
  Обедающий за соседним столиком беллетрист Петраков-Суховой с супругой, доедающей свиной эскалоп, со свойственной всем писателям наблюдательностью заметил ухаживания Арчибальда Арчибальдовича и очень, и очень удивлялся
  
  (как тут не удивиться, когда сам почтенный директор ресторана ухаживает за оборванцами в рваной одежде, в разбитых очках, прикуривающих "чинарик", как нищие).
  
  А супруга его, очень почтенная дама, просто даже приревновала пирата к Коровьёву и даже ложечкой постучала... - что же это, дескать, нас задерживают... пора и мороженое подавать! В чём дело?
  Однако, послав Петраковой обольстительную улыбку, Арчибальд Арчибальдович направил к ней официанта, а сам не покинул своих дорогих гостей. Ах, умён был Арчибальд Арчибальдович! А уж наблюдателен, пожалуй, не менее, чем и сами писатели. Арчибальд Арчибальдович знал и о сеансе в Варьете, и о многих других происшествиях этих дней, слышал, но, в противоположность другим, мимо ушей не пропустил ни слова "клетчатый", ни слова "кот". Арчибальд Арчибальдович сразу догадался, кто его посетители. А вот Софья Павловна хороша! Ведь это надо же выдумать - преградить этим двум путь на веранду! А впрочем, что с неё спрашивать".
  
  Необходимое дополнение.
  
  Закончились времена беспредельного самоуправства для Коровьёва и кота Бегемота, теперь уже они сами объявлены в розыск, как особо опасные преступники. При задержании у их преследователей есть право стрелять на поражение без предупреждения.
  Объявления об этом уже звучат из всех средств массовой информации. Известный московский новостной журналист Боба Кандалупский бежит по их следам.
  Безусловно, первой помогла их обозначить на входе, обознавшись, Софья Павловна, обычная почитательница литературных талантов, собирательница автографов знаменитостей, кинувшись к ним так, как на пулемётную амбразуру бросается в отчаянии воин. Этим она дала время среагировать на их появление своим кумирам и небожителям, служителям Музы.
  В последний раз на бренной Земле гуляют Коровьёв и кот Бегемот.
  
  Продолжим.
  
  "Надменно тыча ложечкой в раскисающее сливочное мороженое, Петракова недовольными глазами глядела, как столик перед двумя одетыми какими-то шутами гороховыми
  
  (весьма красноречивый портрет наших героев)
  
  как бы по волшебству обрастает яствами. До блеска вымытые салатные листья уже торчали из вазы со свежей икрой... миг, и появилось на специально пододвинутом отдельном столике запотевшее серебряное ведёрко...
  Лишь убедившись в том, что всё сделано по чести, лишь тогда, когда в руках официантов прилетела закрытая сковорода, в которой что-то ворчало, Арчибальд Арчибальдович позволил себе покинуть двух загадочных посетителей, да и то предварительно шепнув им:
  - Извините! На минутку! Лично пригляжу за филейчиками.
  Он отлетел от столика и скрылся во внутреннем ходе ресторана. Если бы какой-нибудь наблюдатель мог проследить дальнейшие действия Арчибальда Арчибальдовича, они, несомненно, показались бы ему несколько загадочными.
  Шеф отправился вовсе не в кухню наблюдать за филейчиками, а в кладовую ресторана. Он открыл её своим ключом, закрылся в ней, вынул из ларя со льдом осторожно, чтобы не запачкать манжет, два увесистых балыка, запаковал их в газетную бумагу, аккуратно перевязал верёвочкой и отложил в сторону. Затем в соседней комнате проверил, на месте ли его летнее пальто на шёлковой подкладке и шляпа
  
  (и шеф ресторана ходит в пальто и шляпе, холодно в Москве),
  
  и лишь после этого проследовал на кухню, где повар старательно разделывал обещанные гостям пиратом филейчики.
  Нужно сказать, что странного и загадочного во всех действиях Арчибальда Арчибальдовича вовсе не было и странными такие действия мог бы счесть лишь наблюдатель поверхностный. Поступки Арчибальда Арчибальдовича совершенно логически вытекали из всего предыдущего. Знание последних событий, а главным образом - феноменальное чутьё Арчибальда Арчибальдовича подсказывало шефу грибоедовского ресторана, что обед его двух посетителей будет хотя и обилен, и роскошен, но крайне непродолжителен. И чутьё, никогда не обманывающее бывшего флибустьера, не подвело его и на сей раз.
  В то время как Коровьёв и Бегемот чокались второй рюмкой прекрасной холодной московской двойной очистки водки, появился на веранде потный
  
  (весь в "мыле" бежит опытный "папарацци", точно следуя за нашими героями)
  
  и взволнованный хроникёр Боба Кандалупский, известный в Москве своим поразительным всеведением, и сейчас же подсел к Петраковым. Положив свой разбухший портфель на столик, Боба немедленно всунул свои губы в ухо Петракову и зашептал в него какие-то очень соблазнительные вещи
  
  (не думаю, что кто-нибудь всерьёз посчитает их любовниками).
  
  Мадам Петракова, изнывая от любопытства, и свое ухо подставила к пухлым масленым губам Бобы. А тот, изредка воровски оглядываясь
  
  (не желая привлекать к себе внимание двух вооружённых и очень опасных преступников, Коровьёва и кота Бегемота),
  
  все шептал и шептал, и можно было расслышать отдельные слова, вроде таких:
  - Клянусь вам честью! На Садовой, на Садовой, - Боба еще больше снизил голос, - не берут пули! Пули... пули... бензин... пожар... пули...
  
  (обычное явление, по тем временам, аресты шли повсеместно).
  
  - Вот этих бы врунов, которые распространяют гадкие слухи, - в негодовании несколько громче, чем хотел бы Боба, загудела контральтовым голосом мадам Петракова
  
  (женским басом, невозможно не услышать),
  
  - вот их бы следовало разъяснить! Ну, ничего, так и будет, их приведут в порядок! Какие вредные враки!
  - Какие же враки, Антонида Порфирьевна! - воскликнул огорчённый неверием супруги писателя Боба и опять засвистел: - Говорю вам, пули не берут.... А теперь пожар... Они по воздуху... по воздуху, - Боба шипел, не подозревая того, что те, о ком он рассказывает, сидят рядом с ним, наслаждаясь его свистом
  
  (напоследок, уже приготовившись взорвать весь ресторан, упиваются своей популярностью Коровьёв и кот Бегемот).
  
  Впрочем, это наслаждение скоро прекратилось. Из внутреннего хода ресторана на веранду стремительно вышли трое мужчин с туго перетянутыми ремнями талиями, в крагах и с револьверами в руках. Передний крикнул звонко и страшно:
  - Ни с места! - И тотчас все трое открыли стрельбу на веранде, целясь в голову Коровьёву и Бегемоту. Оба обстреливаемые сейчас же растаяли в воздухе, а из примуса ударил столб огня прямо в тент
  
  (вот он тот самый смешной, растиражированный в поговорках и присказках примус превращает ресторан вместе с Домом Грибоедова в факел, не взрывы ли террористов в Нью-Йорке, в Лондоне, в Москве, в Мадриде предвидел в своём примусе М.А.Булгаков).
  
  Как бы зияющая пасть с черными краями появилась в тенте и стала расползаться во все стороны. Огонь, проскочив сквозь нее, поднялся до самой крыши грибоедовского дома. Лежащие на окне второго этажа папки с бумагами в комнате редакции вдруг вспыхнули
  
  (собранные М.А.Берлиозом сотоварищи материалы о деятельности советской власти, ради уничтожения и этих улик, как считает автор, горит "Дом Грибоедова", разнес его в тартарары веселый примус),
  
  а за ними схватило штору, и тут огонь, гудя, как будто кто-то его раздувал, столбами пошел внутрь теткиного дома.
  Через несколько секунд по асфальтовым дорожкам, ведущим к чугунной решётке бульвара, откуда в среду вечером пришёл не понятый никем первый вестник несчастья Иванушка, теперь бежали недообедавшие писатели, официанты, Софья Павловна, Боба, Петракова, Петраков.
  Заблаговременно вышедший через боковой ход, никуда не убегая и никуда не спеша, как капитан, который обязан покинуть горящий бриг последним, стоял спокойный Арчибальд Арчибальдович
  
  (несостоявшийся предводитель вооруженного восстания)
  
  в летнем пальто на шёлковой подкладке, с двумя балыковыми брёвнами под мышкой".
  
  Необходимое дополнение.
  
  Коровьёв и Бегемот, уже в отчаянии, бесчинствуют и мародёрствуют, надеясь как-то спастись, выслужиться, в следующей главе 29 досказано:
  
  "...Послышался на плитах террасы стук шагов и оживлённые голоса, и перед Воландом предстали Коровьёв и Бегемот. Но теперь примуса при толстяке не было, а нагружен он был другими предметами. Так, под мышкой у него находился небольшой ландшафтик в золотой раме, через руку был перекинут поварской, наполовину обгоревший халат, а в другой руке он держал цельную сёмгу в шкуре и с хвостом. От Коровьева и Бегемота несло гарью, рожа Бегемота была в саже, а кепка наполовину обгорела.
  - Салют, мессир! - прокричала неугомонная парочка, и Бегемот замахал сёмгой.
  - Очень хороши, - сказал Воланд.
  - Мессир, вообразите, - закричал возбуждённо и радостно Бегемот, - меня за мародёра приняли!
  - Судя по принесённым тобою предметам, - ответил Воланд, поглядывая на ландшафтик, - ты и есть мародёр.
  - Верите ли, мессир... - задушевным голосом начал Бегемот.
  - Нет, не верю, - коротко ответил Воланд".
  
  Так отчитываются в последний раз перед свои шефом наши бывшие "великие" вожди советской страны.
  После долгой погони из "нехорошей" квартиры на Садовой, через Торгсин на Смоленском рынке, через Дом Грибоедова и Тверской бульвар, где стоит памятник К.А Тимирязеву, сильно пошарканный вид имеют отработавшие свой срок руководители НКВД. Но нет спасения в СССР от НКВД. И никакая демагогия их уже не спасёт. Воланд и Азазелло выносят им свой приговор.
  
  "- Во всяком случае, мы явились, мессир, - докладывал Коровьёв, - и ждём ваших распоряжений.
  Воланд поднялся со своего табурета, подошёл к балюстраде и долго молча, один, повернувшись спиной к своей свите, глядел вдаль. Потом он отошёл от края, опять опустился на свой табурет и сказал:
  - Распоряжений никаких не будет - вы исполнили всё. что могли и более в ваших услугах я пока не нуждаюсь. Можете отдыхать. Сейчас придёт гроза, последняя гроза, она довершит всё, что нужно довершить, и мы тронемся в путь".
  
  Сталин любил прохаживаться по своему кабинету вдоль стола во время принятия важных решений, демонстрируя глубокомысленную задумчивость, хотя само решение уже давно было им принято.
  Безо всякой жалости расставаться со своими соратниками, друзьями и близкими, если они уже своё отработали и более не могут быть выгодны для вас, - это была основополагающая заповедь советской власти за всё время её существования.
  Самый главный постулат морального кодекса строителя коммунизма.
  
  Продолжим.
  
   Конец Второй части.
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com И.Иванова "Большие ожидания"(Научная фантастика) Н.Жарова "Выжить в Антарктиде"(Научная фантастика) А.Верт "Пекло"(Боевая фантастика) М.Юрий "Небесный Трон 1"(Уся (Wuxia)) В.Кретов "Легенда 2, инферно"(ЛитРПГ) М.Юрий "Небесный Трон 3"(Уся (Wuxia)) С.Панченко "Ветер. За горизонт"(Постапокалипсис) М.Юрий "Небесный Трон 2"(Уся (Wuxia)) С.Панченко "Ветер: Начало Времен"(Постапокалипсис) Катерина "Последней умирает ненависть"(Антиутопия)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Батлер "Бегемоты здесь не водятся" М.Николаев "Профессионалы" С.Лыжина "Принцесса Иляна"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"