Таэль Рикке: другие произведения.

Укрощение огня

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Зимние Конкурсы на ПродаМан
Peклaмa
Оценка: 7.76*7  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Восточная сказка. История "мальчика из гарема", но... отнюдь не "кавайной няшки" А вообще история о любви, об уважении, о равенстве двоих заведомо неравных людей.

  УКРОЩЕНИЕ ОГНЯ
  Пролог
  
  Стрелами звезд обрушилась ночь на затихающий город. Где-то подвывала собака, почтенный торговец Саид подсчитывал выручку за день, заперев свою суконную лавку, в двух кварталах от него красавица Зора придумывала страшную месть третьей и четвертой женам того кобеля, которого Аллах дал ей в мужья, молодой удалой Шариф ар Рияд за праздничным столом пересказывал друзьям все достоинства нежного цветка, юной Хаифы, дочери самого многоуважаемого Заки-Хайрата, дворцового управителя... А в самом дворце - спал, наплакавшись, хрупкий золотоволосый мальчик из чужих далеких земель, пил не пьянея грозный наместник, слепо глядя перед собой на пламя ламп, и старший евнух Васим застыл в тяжелых раздумьях, ища решение, которое отведет беду от его собственной шеи.
  Что делать, как быть? У господина не спросишь! Два раза уж подходил и в третий, в очередные самоубийцы напрашиваться - увольте! Лицо у наместника такое делалось, будто второй раз неверные Иерусалим захватили, и недостойный раб его - тому виновник... Сильно прогневил хозяина Аленький цветочек. Видно в самое сердце укусила черноокая гадюка, да так, что даже камень не выдержал! Треснул.
  А думать, как теперь со всем этим бедламом поступать, приходилось скромному (пусть и несколько покривив душой) слуге. Разбираться, как да когда попал к Амани нож, и как допустили, чтобы ценнейший невольник повредил себя... И что сейчас делать с самим строптивым наложником.
  Это лишь на первый взгляд кажется, что все просто и выеденного яйца не стоит! Вот сразу вопрос - звать лекарей или не звать? Рана-то безнадежная. Но предположим, что не позвали, красавец-любимец умер и с кого тогда сразу голову снимут за небрежение? Именно! Так что пусть ежели что, с лекарей снимают, что вылечить не смогли.
  Только дальше уже совсем чехарда получается! Рука у Амани на тонкий волос ошиблась, и лезвие не в сердце пришлось, а рядом прошло. Один день плелся за другим, как рабы в караване, а дерзкий танцор все жил, дышал наперекор всему... Радоваться? А на кой ляд радоваться, если его за такое все равно к палачам отправлять!
  И опять - без хозяйского слова никак, а слово было - об Амане не упоминать даже. Можно было бы решить по-тихому, удавка шелковая и всех забот... Так ведь господское слово такое - сам дал, сам взял. А ну как вспомнит господин Фоад о своем бриллианте и потребует - что тогда врать будешь? Сказ тут всегда один: угасил звезду ярчайшую - так что сотворил, то и получи... И это если повезет.
  Стоял Васим, смотрел на распростертого в подсобном флигеле на тюфячке юношу с пропитанными кровью бинтами на груди и думал - думал крепко! А ну как выживет, поднимется - так ведь лицо не порчено, а шрам - что господин рассудит... Тоже надвое гадать. Вернуть в сераль - так каждый шкодник будет истерики фонтаном устраивать и в себя булавками тыкать! Васим знал, что мягкость его, однажды его погубит...
  Осыпались последние песчинки в часах. Из любой безвыходности - есть выход. У него есть два приказа, которые не противоречат друг другу... - Васим вздохнул сокрушенно и приказал подать прибор для письма и известить о необходимом помощника досточтимого управляющего, Имада ар Насира. Затем, старший евнух удалился, довольный собой, - превзошедшим по мудрости самого Сулеймана, - и обсуждая с молодым, внушающим определенные надежды, мужчиной детали предстоявшего предприятия: у невольника есть новый хозяин, к которому и надлежит доставить его как только вид позволит без ущерба для чести сильнейшего Аббаса Фатхи аль Фоад!
  С тех пор мертвого, охраняли так, как не снилось живым. Если строптивый наложник, вопреки собственной воле еще держится на этом свете - так и быть! Ни на мгновение больше не оставался Амани в одиночестве без зоркого взгляда...
  Амани. Шкатулка без дна! Какие еще сюрпризы успеешь преподнести ты?
  Довольный толстяк ушел, планируя новые козни, и лишь прозрачная тень его осталась у входа на своем посту. Юноша отлепился от стены и, зажегши еще одну лампу, выпрямился, мрачно разглядывая сокрушенную твердыню.
  ...Разметались черные жала волос, взмокших от пота, подсеченным лебединым крылом опустились ресницы. Словно лилии на рассвете цвели точеные губы, покрывалом тумана бессильно покоились гибкие руки...
  Долго смотрел Алишер на поверженного глумливого насмешника, кривил тонкие губы, не торопился: Амани... алмаз драгоценный, где твоя красота?!
  Где искусство твое, пленявшее взоры, разжигавшее похоть! Что ты есть сейчас, кроме куска искромсанной плоти... Поверженное божество, которым восхищался лукавый раб. Восхищался и желал так, как только можно желать - обладать им, в свои руки взять пылающую жар-птицу, хоть пера ее коснуться, быть с ним... и самому быть им! Пышным цветом дурман-травы, а не калекой, холощеной скотиной, ни на что больше не сгодившейся. И ненавидел, как только возможно ненавидеть за то, что слишком высоко и сильно сияла негасимая звезда!
  Однако время не стоит на месте, даже самые яркие звезды могут потухнуть. Упасть вниз огненной искрой в безмолвии неба, канув в небытие, и в глазах молодого евнуха мешались мстительное торжество при виде заслуженной расплаты за все его обиды и скорбное сожаление об утрате, пока иная мысль не вытеснила предыдущие.
  Склонившись над раненным юношей, Алишер погрузил пальцы в темные волны спутанных прядей, невольно затаив дыхание от собственной дерзости. И все больше смелея, очертил линию подбородка и скул, неторопливо спустившись по мерно вздрагивающей жилке на шее туда, куда пришелся удар, едва не заставивший навсегда смолкнуть в этом совершенном творении бога ритмичное биение жизни. Взгляд сам по себе прикипел к отрешенному лицу бывшего любимца, непривычно открытому и уязвимому сейчас без нарисованной маски некоронованного царя средь недостойной черни, владыки ночей и помыслов, воплощения мечты и страсти, и мечты о страсти...
  Чуть вздохнуло в ответ на прикосновение бархатное полотно ресниц, и рассудок евнуха помутился абсолютно. Войди кто-нибудь в этот миг - он не смог бы остановиться, коброй шипел бы на стражей, рискнувших подступиться к нему и к его добыче... Потому что здесь и сейчас далекая недоступная звезда, обжигающее пламя, - Амани принадлежал ему! Весь, полностью, и что с того, что господский наложник в забытьи, что не отзовется на ласки с таким же вожделением - о нет, все это было неважно по сравнению с тем, где и как руки слуги дотрагивались до распростертого перед ним обнаженного тела!
  Алишер распахнул на себе одежду, опускаясь рядом, чтобы соприкасаться с юношей всей кожей, потирался о него, ладони бесцеремонно бродили, где им вздумается, избегая лишь бинтов на груди. Он пил губами терпкое вино по имени Амани, и до исступления хотелось намотать на кулак буйные кудри, рвануть, заставить открыться черные очи: чтобы увидел, узнал, кто сейчас с ним, и может взять, как раньше брал только грозный господин...
  Взять! - понимание обожгло Алишера. Гордец Амани в его власти и ничего не сможет сделать, даже если придет в себя, он слаб и беспомощен, а жалоб его уже никто не станет слушать... Осколки звезды по-прежнему сверкали ярко, туманя разум жаждой обладания.
  Алишер сел, раздвинув стройные ноги, и нащупывая вход в восхитительно волнующее тело. Юноша был чист, но евнух все равно провел салфеткой в промежности и меж ягодиц, другой рукой сжимая расслабленный член наложника и перекатывая яички. Пальцы надавили на упругое мускульное колечко, вдвигаясь внутрь, и проникновение отозвалось дрожью Амани. Алишер улыбнулся довольно и принялся ласкать себя, готовя к часу наивысшего его торжества.
  Увы, хотя ничто не мешало ему насладиться плотью, наконец доступной и невыносимо соблазнительной даже в нынешнем плачевном состоянии, как видно сама оскорбленная природа вмешалась в происходящее. Эрекция, и без того слабая, пропала совсем, когда пытаясь войти в тугое отверстие, евнух случайно коснулся того, что было оставлено ему торговцами рабами в насмешку над изуродованной сущностью. Рубец ныл, разрываясь от желания в несуществующем, давно отторгнутой кривым ножом необходимой части мужского естества, но того что осталось было отчаянно мало, и привядший отросток никак не мог проникнуть вожделенную жаркую глубину.
  Взмокший от пота, с пунцовыми пятнами гнева и злыми слезами в глазах, Алишер упрямо терзал себя и наложника, добиваясь нужного ему результата, и не обращая внимания на содрогания тела под ним, но странный звук все же немного привел его в себя. Евнух поднял голову, взглянув на раненного, и немыслимое унижение захлестнуло его без остатка - Аман смеялся.
  Смех оборвал хрип, перешедший в мучительный кашель, так что на губах выступила кровь, но жгучие очи сверкнули знакомым огнем:
  - Аллах, благодарю тебя за то, что даже мои кости ты не отдашь этой собаке! - проговорил юноша, отдышавшись.
  Сознание помутилось, руки сами потянулись к горлу проклятого наваждения, остановившись лишь потому, что смерть для опального любимца была бы слишком большой роскошью.
  - Зато плеть Мансура сгонит лишнее мясо, и проклятый колдун пустит их на золу!!! - прошипел Алишер. Резко вскочив, он почти выбежал из пристройки, кое-как запахнувшись.
  Но имя нового хозяина не тронуло Амани. Он не ждал, что его суровый господин изменит свое решение - такого не случалось никогда, и даже в единственной милости, о которой он просил, думая, что умирает, было отказано. Какое значение имеет все остальное...
  
  1.
  Что значит ночь? Кто назовет верный ответ... Кто сможет угадать!
  Она - вечное таинство. Таинство природы - угасание последнего прощального луча дарующего жизнь светила и предчувствие его возрождения на рассвете... Таинство первых капель росы, шелеста гальки в волне прибоя, метнувшейся в броске тени среди листвы, огней на углях ресниц над шитым бисером шелком...
  Она - время для страсти! Время, когда тела и души сливаются воедино в танце желания: краткий миг единения на грани бездны... Время торжества, время падения.
  Время, в котором сливается все! Время свершений, когда часы мироздания сходятся в единении извечных начал, порождая безумие красоты...
  Ночь - это падение в совершенство! То, чего ты не видишь, но знаешь... Угадывая - ошибаешься, видя - не постигаешь. Бесконечность.
  Ночь - это истина. Ночь - это одиночество. Блуждание неприкаянной души по одному и тому же кругу... Ночь - это безысходность. Ночь - это боль...
  
  Это было как ведро льда, а вернее соли на открытые раны, как пощечина - Амани понял, что сходит с ума, по-прежнему ожидая того, что уже невозможно и никогда не случится. Выздоровление его не было ни легким, ни быстрым, но за бесконечно растянувшиеся дни господин так и не вспомнил о своей павшей звезде, бриллианте, который вопреки своей природе разбился под его рукой.
  Не пощадил... Легко ли жить, зная, что и жизнь твоя, и смерть - стоят дешевле ошейника, охватившего горло, и забываются быстрее, чем пролетевшая мошка? Жить вообще нелегко.
  Лишь один раз забытый наложник позволил себе не слыханное - воспользовавшись отсутствием нерадивого стража, он дерзнул оставить свою тюрьму, проскользнуть неслышимой тенью, призраком лунного блика, чтобы взглянуть на того, кто был кровью его и дыханием, сердцем, пылавшем в его груди, где теперь остался лишь шрам.
  Что вело юношу? Уж не надежда точно! Мечтания как море - вода, которой не утолить жажды. Стихия прекрасная и величественная, но без опоры неосторожный пловец только смерть найдет в ней, рано или поздно истощив свои силы. Так сказано в Ас Сахих мудрейшим имамом: "Три вещи являются гибелью: жадность, которой повинуются; страсть, за которой следуют"... Впрочем, в третьим грехе тоже можно было упрекнуть Амани, ибо к ним относил хадис, в том числе, восхищение человека самим собой.
  А он... Он был жаден до каждого взгляда и вздоха, целуя руки, которые дарили внимание, как кидают монетку попрошайке, покрытому лепрой, и посылают на смерть, как иные справляются о погоде. Страсть была его поводырем, переплавив в горниле невзрачный кусок породы и отковав клинок, достойный самого Пророка!..
  Да, вот! Вот он - третий грех... Аман не воображал, он - был лучшим! Тот, кто думает, что и это легко - пусть попробует сам! Он просто забылся...
  Но в тот миг, стоя в тени пресловутых миртов, чей аромат, наверное, будет преследовать его в кошмарах, - он просто прощался:
  - Кто ты? - знакомая до последней линии, до самого малого жеста рука хватается за рукоять кинжала.
  - Ты запретил упоминать мое имя... - шепот листьев.
  Юноша отступил бесшумно, и драгоценные браслеты уже не могли его выдать, потому что их не было больше. Даже ошейника с причудливой вязью имен господина - не осталось, и новое имя скует его своей цепью, как только главный евнух убедится, что черная звезда выдержит дорогу через пустыню в затерянную горную крепость...
  Пусть сейчас тонкий шелк не окутывал его ярким облаком, пусть стеклянной бусины не украшало юное тело, и волосы спадали свободно без нитей, заколок и хитростей, - Аман перешагнул порог своего убогого пристанища, как византийским владыкам не дано было ступать под своды Софии!
  - Хватит беситься! - негромкое замечание хлестнуло кнутом переполошившихся евнухов, заставив умолкнуть и замереть. - Я не несчастная невеста, и не собираюсь давиться собственной косой!
  - Тем более не землеройка, чтобы подкопаться под дворцовые стены, - завершил юноша, непререкаемо определив. - И хочу спать!
  - Самое время, - дернул губами вызванный Алишер, бывший ныне ближайшим помощником стареющего Васима. - Завтра в путь, и силы тебе понадобятся.
  Амани не удостоил докучливое насекомое даже колебанием ресниц, и опустился на свою убогую постель так, как раньше всходил лишь к господину на ложе.
  
  2.
  Обернувшаяся сущим мучением дорога доконала всех, но главным образом самого Амана. Алишер не врал на зло, и очередная бессонная, вопреки его же словам, ночь все-таки стала для юноши последней в доме господина Фоада, тем более что евнух приложил все возможные старания, чтобы строптивого наложника отправили к новому хозяину как можно быстрее. Впрочем, особенно усердствовать ему не нужно было, Васиму самому не терпелось наконец избавиться от этой мороки и в лишних напоминаниях он не нуждался, так что едва Амани смог подняться на ноги и сделать несколько шагов - участь его была определена без промедлений.
  Разумеется, юношу не погнали, как скот для черной работы босиком по раскаленным пескам пустыни, прикрутив веревкой к седлу караванщика. Несравненный танцор - драгоценный дар одного владыки другому. Пусть даже яда в этом подарочке хватило бы не на одну сотню кобр, абсолютно невозможно оскорбить небрежностью как величие дарителя, так и достоинство одаряемого. Алмазу положена оправа, а сокровища следует охранять.
  Благие намерения! Даже путешествие в паланкине на верблюде, как какой-нибудь знатной девице, оказалось суровым испытанием на прочность. При отдернутых занавесях пыль и песок скрипели на зубах, стоило их задернуть - юноша задыхался от зноя. Купание превратилось в навязчивую идею. Затекшие мышцы постоянно ныли, и короткие цепи, соединившие рабские браслеты на руках и ногах, не добавляли удобств. Он даже не мог забраться в это роскошное пыточное приспособление самостоятельно, что само собой не давало лишнего повода для благодушия, несмотря на то, что оковы были из чистого золота. Когда оправление естественной нужды превращается в настоящее издевательство, стоимость материала, из которого сделаны сковавшие тебя цепи, совершенно не принципиальна!
  Увы, сил оставалось все меньше и не хватало даже на ругательства, бесполезные, но облегчавшие душу. Аман лишь презрительно дергал губами: они боятся, что он вновь сделает с собой что-то или сбежит, но даже овладей им снова тяга к самоубийству - необходимости стараться никакой не было. Рана, уже было вполне благополучно затянувшаяся, воспалилась в пути, снова вернулась лихорадка. Подскочивший в считанные дни, чудовищный жар то и дело отбрасывал его обратно в душную бездну беспамятства. Юноша уже не мог ехать, и его приходилось нести на носилках, однако стражи только ускорили продвижение, насколько это было возможно.
  Торопятся, - усмехнулся Аман, - боятся, что не довезут, и он успеет умереть, пока еще вся ответственность за дорогую игрушку лежит на них... Юношу даже смех разобрал, когда он представил разочарование и ярость своего нового хозяина: как же, половину сокровищницы готов был отдать за прекраснейшего наложника, торжество чувственности, искушение живым совершенством! А получит высушенную солнцем дохлятину, воняющую потом, пылью и собственной мочой. Разве не забавно?
  Что получит, то и получит! - Амани окончательно провалился в тяжелое забытье, из которого уже не в силах был выбраться.
  Он не видел гор, зажавших путников в своем кольце, не слышал резкого окрика предводителя отряда всадников окруживших маленький караван тогда, когда по расчетам должна была показаться крепость, зато реакция командира на пространный ответ старшего из двоих отправленных с наложником евнухов была бурной.
  - Знайте, что вы, нечестивцы, посмели оскорбить сразу двух князей! - напыщенно вещал Шукри, бросая пренебрежительные взгляды на простые черные одежды горских разбойников, - ибо мы везем сиятельному Сакхр аль Мансуру в дар от благороднейшего Аббасса Фатхи аль Фоад того раба, что поразил гостей моего господина своим танцем на пиру...
  Мужчина, которого от остальных воинов отличали только дорогие ножны у пояса да более богатая сбруя на скакуне под ним, изумленно приподнял брови и расхохотался, ткнув кнутовищем в сторону каравана.
  - Неужто?! И где же это диво?
  - Кто ты такой, чтобы расспрашивать? - Шукри надулся еще важнее.
  Опять грохнул дружный смех, но предводитель горцев оборвал его взмахом руки и просто сдвинул край свернутого в тюрбан ихрама, до сих пор скрывавший нижнюю половину его лица.
  - Тот, к кому ты едешь.
  Темно-карие, цвета кофе, глаза тяжело глянули сверху вниз на побледневшего евнуха, и словно по воле джина, в единый миг перед ним оказался не необузданный горский вожак, а грозный князь, безжалостный повелитель и вполне может быть, что и в действительности колдун, способный раздавить его как букашку. От какого-то вовсе уж близкого к смертному страха, бедняга лишился языка, только дрожал, не в силах отвести глаз и горько упрекая Аллаха, что твердь под ногами не желает разойтись и укрыть его от этого жуткого взгляда, казалось вынимавшего душу...
  Названный Сакхр аль Мансуром мужчина понял без разъяснений. Теперь взгляд быстрее коршуна метнулся к носилкам, он направил коня без тени сомнений в том, что никто не посмеет преградить ему дорогу. Никто не посмел. Не слезая с седла, черный князь оценил состояние юноши, кнутовищем сдвинул бинты на едва колеблющейся груди и коротко дернул углом рта:
  - Кадер, Тамид - к Фархаду! Эти куски ослиного навоза почти уморили его!
  Воинам не понадобилось объяснять приказ: дар, хоть и основательно подпорченный, был принят.
   - Я слушаю, - больше не смотря на спешно увозимого юношу, уронил Мансур, придавив самовольных посланников будто могильной плитой.
  В первую минуту идея показалась хорошей, но причитания о грязных бандитах, от которых чудом удалось отбиться, оборвал свист плети, Шукри с визгом покатился по земле, прижимая к лицу ладони, из-под которых начала капать кровь.
  - Кто еще считает меня глупцом? - все так же негромко поинтересовался Мансур.
  Становиться калеками из-за какого-то раба, воинам из охраны каравана не хотелось, но о событиях в серале господина, они, понятное дело, не знали. Биться? Так этих больше, а по ущелью к тому же наверняка расставлены лучники. Выбор был прост и Абдул его сделал.
  - Амани сам сотворил это собой, после того, как услышал слова господина Фоада о даре тебе. Невольника следовало бы покарать, но господин не отменяет своих приказов и не берет назад своих слов. В пути Амани стало хуже. - Абдул умолк почтительно. Само собой, что повествовать об интригах наложников и истории с ядом, евнух не стал.
  - Сам? - переспросил князь, от его усмешки Абдул поежился. - Ничего, о каре для моего раба я тоже подумаю сам. Твой господин прав, и я передам ему благодарность.
  Одарил последний раз взглядом, - словно горным обвалом накрыло, - и бросил через плечо, разворачиваясь:
  - Отойдите к оазису, где были день тому, вам доставят пищу и прочее необходимое. В крепость чужим хода нет...
  Кашляя от поднятой копытами пыли, Абдул, как и его товарищи по тягостной и в высшей степени сомнительной миссии, истово поблагодарили Создателя за подобное Его милосердие.
  
  3.
  Сумерки пали топором палача, отсекая цепкие щупальца прошлой жизни от неведомого до поры будущего. Сыпался песок, отсчитывая время. Сухие пальцы с аккуратной бесстрастной точностью заканчивали обтирать уксусом распростертое на узком ложе обнаженное тело юноши, когда раздались шаги, и в серую комнатку вошел господин всей цитадели... Окинув быстрым взглядом представшую перед ним картину, отрывисто бросил:
  - Что?
  - Рану я вычистил, - не прерывая своего занятия, бесстрастно отозвался лекарь. - В остальном... он молод, был телесно здоров и развит. Может, и поднимется, Амир...
  Фархад уже деловито убирал инструменты и прочие принадлежности, не тратя время на поклоны и витиеватые хвалебные эпитеты своему князю: достоинства человека не зависят от пустого сотрясения воздуха, они проявляются и утрачиваются независимо от того.
  Господин тоже не осадил старого лекаря, задумчиво разглядывая самого пациента, однако интересовала его отнюдь не стать новоприобретенного искуснейшего наложника, а, очевидно, совсем иное. Мужчина хмурился все сильнее, и внезапно развернулся к выходу - даже резче, чем обычно, заставив в удивлении дрогнуть полуседые брови. Прежде, чем заслуженный лекарь окликнул своего князя, тот удалился широкими шагами, забыв запахнуть за собой дверь, однако побеспокоившись накинуть простыню, чтобы прикрыть наготу своего нового невольника.
  Амир вернулся тогда, когда тонкий молодой месяц почти пропал с небосклона. Медленно ступая, он нес в ладони простую деревянную чашку с желтовато-мучнистым снадобьем, взвесью оседающим на дне. Пожилой лекарь неодобрительно покачал головой, но его господин лишь усмехнулся в ответ на молчаливый протест:
  - Если он выживет, значит я прав, если нет... что ж, он так танцует, что стоило попытаться!
  И опять Фархад не мог сдержать изумления: он знал своего повелителя с рождения, и сейчас видел, что предположение о возможной смерти раба тревожит князя куда больше, чем было бы ожидаемо.
  Мужчина же не тратил времени попусту и заступил к кровати, запуская другую руку в смоляные кудри. Он бережно приподнял раненого, пододвигая подушки под плечи и спину, и поднес чашу к сомкнутым плотно губам.
  Увы, напоить юношу, да еще так, чтобы не расплескать ни капли драгоценного лекарства, оказалось нелегким делом! Аман не разжимал губ, бессознательно отворачивался от чашки, заметался, уходя от настойчивых рук, пытавшихся влить в него питье.
  - Хочешь жить - пей! - раздраженно приказал князь, заметив, что сплошной занавес ресниц дрогнул слегка, приоткрывая живую тьму взгляда, поддернутую пеленой боли и жара.
  Пока не успевает задуматься, человек всегда хочет жить! Амани послушно сделал несколько глотков, но безжалостный хозяин не оставил его в покое, пока все снадобье не было выпито. Потянувшись не глядя, плеснул воды из кувшина, разболтав осадок, вновь заставил осушить до дна, и только после этого отстранился, позволив юноше забыться.
  Однако Амир не торопился уйти, хотя до рассвета оставались считанные часы, а он не ложился вторые сутки. Сидя рядом, мужчина слушал, как успокаивается пульс и дыхание раненого юноши до тех пор, пока не убедился, что оно стало ровным, а беспамятство сменил исцеляющий сон. Поднимаясь, в недоуменной задумчивости он коснулся пальцами щеки наложника - бархатисто нежной и гладкой, хотя никаких сомнений в физической полноценности танцора быть не могло совершенно, - и спросил, не ожидая ответа:
  - Как же твой господин решился с тобой расстаться?
  Самому не верилось, что редчайший бриллиант, сама страсть и красота, сейчас под его крышей и в его руках... И уж точно не денется никуда из них!
  - Будьте с ним! - распорядился князь, прежде чем все же уйти. - И чтобы волоса не колыхнулось на его голове!
  
  Пробуждение ошеломляло своей безмятежной легкостью. Дышалось свободно, жара не было и в помине, а прикрытая чистым полотном рана всего лишь ныла и дергала, вместо того, чтобы печь углями. На удивление, он чувствовал в себе достаточно сил, чтобы встать, однако Аман не торопился ни вскакивать, ни звать кого-либо, не совсем понимая, где именно и в каком положении находится - уж слишком отличалось увиденное от привычной обстановки.
  Комната была небольшой и вмещала в себя только невысокую, почти аскетическую кровать, на которой он лежал, и столик с глиняным кувшином и чашками, стоявший чуть поодаль от изголовья, у оконного проема. Из убранства - никаких излишеств: шелковых водопадов, сплошных ковров, россыпи разноцветных подушек и блестящей позолоты... Впрочем, зато постель была свежей и чистой, как и он сам. Только волосы, висевшие спутанным мочалом, хотелось бы привести в порядок, но сейчас это было не самым важным вопросом... Хотя вынужденная неопрятность раздражала даже куда больше болезненной слабости!
  Юноша все же поднялся, за неимением ничего другого обернув вокруг бедер тонкое узорчатое покрывало: как долго он был без памяти, где оказался и к чему следует быть готовым? Узкие окна и толщина стен наводили на размышления, как и долетавшие со двора звуки. Возможно ли, что Шукри изменил решение, и они свернули с прямого пути, чтобы переждать в какой-нибудь ближайшей крепостице, пока обременительный груз либо сможет продолжить путешествие, либо попросту умрет, избавив всех от забот...
  Вид из оконца, а точнее бойницы меньше всего походил на гарем! Сплошной камень... Вниз уходил крутой склон, изредка оживлявшийся порослью кустарника, но прямо перед глазами простерлось ущелье и противоположный склон, смыкавшийся с крепостной стеной, за которой судя по всему начинался новый обрыв. Может слева что-то и было, обзор был мал, но справа - Аман невольно затаил дыхание - крепостица?!
  Он различал черепицу пологих крыш и купола... Уступы замка все поднимались и поднимались, врастая в скалу и рождаясь из нее торжеством единения природы и творенья человеческих рук... Человеческих? Полно! Роскоши дворцов прежнего господина, где прошла его юность, могли позавидовать сказочные джины! Но это... каменное девьэ царство и шатром выжженная синь над ним... Аман застыл у оконца, всем существом впитывая парадоксальное сочетание цепкой хватки вздыбленной земной тверди и бесконечного простора.
  На едва различимый эфирный шорох за спиной юноша развернулся так, как будто заново готовился принять в грудь добрую пядь закаленной стали! От его полыхнувшего взгляда мальчишка шарахнулся, больно стукнувшись плечом о стену, а в довершении всего драгоценное сокровище князя гневно свел брови, разжигая антрацит взгляда - Тарик вцепился в жестяной чеканный поднос так, словно закрывался щитом от сонма ядовитых стрел.
  - Вы... вы... - усилием воли паренек напомнил себе, что он не кто-нибудь, а будущий воин доблестного клана, - Вам вставать не велено м"льм Фархадом...
  Чувствуя себя уже увереннее, потому что странный гость молчал, лишь следил за ним глазами, Тарик поставил поднос с ужином на единственный столик и не скрываясь сбежал, пробормотав что-то про учителя Фархада.
  Амани так и не двинулся, глядя ему в след с непритворным недоумением: что ЭТО было?! Мальчик выглядел лет на 14ть, но гаремным служкой не мог быть ни при каком допущении - уж евнухов Аман перевидал достаточно!
  И мальчик был свободным. Хотя, что ошейника нет... Нет! Юноша коснулся своего горла: золотые цепи и браслеты с него сняли, но это объяснимо. Отсутствие нового ошейника со цветком витиеватой подписи нового хозяина - тоже! Желает одеть сам, до или после первой ночи...
  Но почему тогда свободный мальчик так испугался?! И почему свободный мальчик приносил ему еду?
  Аман в задумчивости вернулся на кровать, прихватив с собой предложенный ужин, который тоже заставил задуматься. Ломоть дышащего тамтуна, наваристый теплый мясной бульон с растертым мясом на донышке, свежайший сыр, - судя по запаху козий или смешанный... Юноша вздохнул и нахмурившись взглянул на стремительно темнеющее небо в багровых разводах.
  Дело не в том, что он любил сладости и прочие кулинарные изыски - первое вызывало тошноту и отправлялось в прислуживающих ему евнухов, второго он не употреблял по другой причине, требуя овощи, отборную рыбу и мясо на пару. Не то... Ему принесли ужин, как тому, чьего выздоровления ждут и надеются.
  Аман сравнил то, что ему доносили о ненавистной жемчужине и то, что увидел сейчас к себе и окончательно запутался. И все-таки - почему так испугался мальчик?! Свободный не-евнух - обычно не допускается на полночную половину ни при каких условиях. Свободный евнух? - случалось, но не про него. Свободный, испугавшийся наложника - вообще бред, тем более, что наложник своего господина еще увидеть не успел! Долго раздумывал бы Амани, если бы не явился сам лекарь Фархад.
  
  4.
  Осмотр не занял много времени. Лекарь одобрительно кивнул на съеденный до последней крошки ужин, выслушал ровное биение пульса, убедился в отсутствии жара, сменил повязку, удовлетворенно прощупав рану, спросил только:
  - Вставал?
  Юноша повел веером ресниц в сторону пожилого мужчины: разумеется, раз он не сидит в собственных нечистотах!
  - Хорошо, - вновь одобрил с усмешкой Фархад, по достоинству оценив высверк молний в черных очах, и заключил. - Сегодня еще останешься у меня, да и Амир вернется не раньше чем через пару недель... А к тому времени можешь хоть опять в пляс пускаться.
  Известие, что новое его жилище будет другим, и кроме того незнакомое имя заставило юношу насторожиться. Аман дернул губами:
  - Разве имя твоего господина не Сакхр аль Мансур и я не в его доме? - он не любил быть неосведомленным о чем-либо, тем более когда от этого прямо зависела его судьба. Незнание - означает уязвимость, а он и так уже на краю.
  Лекарь не высказал недовольства ни тоном, ни вопросом, и спокойно объяснил:
  - Амир это алам, лакаб - Фахд. Сакхром (прим. колдун) назвали его вы, а Эль Мансура - это собственно то, где мы находимся.
  Значит, все же тот... О да, господин Фоад не отменяет своих решений! Хотя, неужто было б лучше достаться сластолюбцу и ночи напролет тешить его пресыщенный вкус изощренными играми, пока не прискучит и эта игрушка... Впрочем, разве для игрушки вообще может иметь значение кто утолит ею похоть и каким способом!
  Губы предательски дрогнули, но Амани привычно скрыл горечь за насмешкой:
  - Твой господин наверное и правда колдун. Зачем обычному человеку столько имен.
  - Вот у него вскоре и спросишь, - многообещающе ответил лекарь, взглянул сурово на юношу. - Ты пытался убить себя и едва не преуспел в подобном недостойном замысле...
  - Недостойном?! - боль обратилась в ярость, найдя себе выход, Аман вскинулся атакующей змеей. - По-твоему, достойнее пойти по рукам и подставлять зад под каждый член, к которому прилагается нужная сумма в кошеле?! Ошейник не делает блядью! Я не признаю твоего господина и не лягу с ним, даже если он действительно обдерет с меня всю кожу своей плетью и выжжет клеймо на лбу!!!
  Юноша задохнулся от бессильного гнева: на что он надеется?! Кто сказал, что у него есть выбор, он просто раб и ничего больше, а выздоровление - не более чем отсрочка! Пелена давно упала с его глаз и слезы северного мальчишки виделись сейчас немного иначе. А попользовавшись, его тоже вышвырнут, когда надоест!
  Амани презирал себя за былую глупость, одновременно ненавидя пресловутую "Жемчужину" за то, его появление безжалостно разбудило от сладкого сна. Теперь же ему даже бежать некуда, да и незачем - побег тоже означает смерть, но и без того вполне возможно, что он вскоре окончит свои дни так, как сказал только что.
  - Я не буду прыгать из окна и грызть себе вены зубами, если ты имел в виду это, - Аман величественно откинулся на подушки и демонстративно отвернулся. Унижение от того, что позволил себе сорваться перед взиравшим на него в немом изумлении лекарем, лишь добавляло остроты отчаянию, которому он упорно пытался не давать воли.
  - Что ж, - произнес наконец Фархад, успешно скрывая смешанное с недоумением восхищение, - лишь это я и хотел выяснить.
  Он оставил юношу в одиночестве, все еще качая головой - кажется, только что он понял, что так привлекло князя Амира в этом невольнике, предназначенном для утех плоти, и суть крылась вовсе не в броской красоте наложника, и скорее всего даже не в его танцах, как бы великолепны они не были! Возможно, что Амир не так уж безумен и все же нашел то, что безуспешно искал всю жизнь среди звездных карт и книжной премудрости... Помоги Создатель им обоим!
  
  5.
  Дни ожидания пролетели куда быстрее, чем хотелось бы. Лекарь не обманул, и выздоровление юноши шло скорым шагом, рана совсем затянулась, хотя рубец еще беспокоил. Лекарь Фархад не слукавил и в другом: на следующий же день юношу перевели в новые комнаты, гораздо просторнее и богаче украшенные, где Амани без труда обнаружил несколько сундучков, в которых хранилось его "приданое". То есть то, что Васим счел необходимым отправить из его нарядов и туалетных принадлежностей, чтобы не позорить господина наместника предположением, что из-за его скупости наложники донашивают обноски друг друга и дерутся за расческу. Пожав плечами, юноша захлопнул крышки, не став переодевать простую галабею, что принес ему Тарик. К здешней обстановке она подходила куда больше.
  Гаремом тут и не пахло, евнухи не дежурили у его дверей, а сами двери не запирались. Похоже, никому в голову не приходило как-то ограничивать его передвижения, и Аман беззастенчиво пользовался этим, выходя на площадку у ближайшей башни, откуда открывался вид на изъеденные ветром горные склоны и не только. Жизнь огромной крепости текла своим чередом, а юноша был занят, тщательно приводя себя в порядок и чередуя отдых с тренировками: танцевать не хотелось, новых движений и созвучий не теснилось в голове, но распустить себя значило унизиться еще больше! Его красота и искусство - единственное его достояние, с ним оно и останется столько, сколько возможно. Как только слабость прошла совсем, Амани вспомнил об упражнениях, чтобы вернуть телу после болезни и долгого перерыва былую легкость и пластику - тратить драгоценные минуты жизни, чтобы оплакивать свою горькую судьбину и сетовать на людскую низость, никогда не было в его характере.
  А между тем, несмотря на все отличия от своего прежнего окружения, которые Аман встретил в Эль Мансуре, сомнений в нынешнем положении у юноши возникнуть не могло. Да, он не заперт в тесной половине сераля, которую покидают только для услад господина или для собственных похорон. Да, Тарик по-прежнему с ним, а на охранника и распорядителя мальчишка похож меньше всего, наоборот относясь к нему так, будто Амани сам был князем. Да, до сих пор никто не явился, чтобы надеть на раба ошейник с вязью имен его хозяина...
  Однако Амир Фахд видел, кого требовал себе, и на пиру в темных глазах мужчины вспыхивал исступленный огонь жажды полного обладания. Широкое ложе словно манило к себе обещанием неги и любовных утех, а от господских покоев его отделяла лишь закрытая до поры дверь. Как скоро она распахнется, и свой невозможный и дерзкий выбор Амани придется повторить уже в лицо новому хозяину его тела, его жизни и смерти?
  Скоро! Даже скорее, чем ожидалось и куда скорее, чем хотелось. Аман был на башне, и волнение у ворот ясно сказало ему о возвращении господина. Юноша различал высокую статную фигуру в черном, и хотя одеяние его, тем более с такого расстояния, ничем не отличалось от сопровождавших его воинов, почему-то кто из них князь Амани понял сразу. Он видел, как Издихар, возглавлявший цитадель на время отсутствия повелителя, что-то говорит тому. Амир Фахд поднял голову, и хотя этого не могло быть, юноше показалось, что он снова различил этот пронзительный жаждущий взгляд, которым мужчина точно пил его, желая осушить без остатка.
  Не торопясь Аман вернулся в комнаты, сел на низкий диванчик и, прикрыв глаза стал ждать, как ждал не так давно утра своей казни.
  
  В этот раз ждать ему тоже пришлось всего ничего - князь возник на пороге, даже не сменив запылившейся одежды и не умыв рук. С минуту он просто разглядывал невольника, который не подумал подняться при его появлении, не говоря уж о том, чтобы пасть ниц. Однако при мысли о юноше, простертом у его ног, к сердцу подступила лишь гадливость, а не удовлетворение. Амани нужен ему именно таким - смерчем, бурей страсти, негасимой звездой в небосводе.
   Наложник сидел гордо расправив плечи, а такой посадке головы могли бы позавидовать императоры! Он не взглянул на своего нового хозяина, и за сплошным пологом ресниц угадать выражение черных глаз было невозможно. Не имело значения! На него хотелось смотреть не отрываясь, а новый образ - без красок, без узоров и хитростей - разил еще беспощаднее, обнажив красоту совершенно и придавая ей оттенок торжествующей недоступности. Мужчина безудержно любовался им, не желая отвлекаться на никчемные фразы, но видневшаяся в низко распахнутом вороте галабеи розовая полоска шрама заставила его нахмуриться.
  - Почему ты сделал это? - резко бросил Амир, указав на рубец. - Я внушаю тебе такой ужас?
  - Нет, - с искренним безразличием отозвался Аман. - Мне все равно.
  Князь потемнел лицом.
  - Твой ответ чересчур дерзок!
  - Зачем же дело стало, - устало уронил юноша, так и не удостоив своего господина взглядом. - Плеть уже при вас...
  Он качнул головой в сторону названного, а в следующий момент рукоять уперлась в подбородок, вздергивая его вверх. Их глаза наконец встретились, и Амир словно нырнул в беззвездную ночь, бездонную глубину, омуты тьмы под крылами густых бровей. Зло дернув щекой от того, что увидел в них, он молчал долго, а потом произнес негромко, но четко проговаривая каждое слово:
  - Я клянусь тебе собственной жизнью, что никогда не подниму на тебя руку, а тем более плеть, - пресловутая плетка полетела в окно.
  Амани усмехнулся кончиком губ, но прежде, чем он успел как-то выразить свое недоверие, мужчина так же твердо закончил:
  - И никогда не возьму силой, по принуждению. Ты придешь ко мне сам, когда пожелаешь.
  И стремительно удалился, оставив юношу в изумлении смотреть ему в след.
  
  5.
  Кануло в небытие еще одно мгновение, и сплошное полотно ресниц ожило, вздохнуло, опускаясь, а горькая улыбка скользнула по губам юркой змейкой: так вот какой игрой пожелал развлечь себя новый господин! Хозяин в своей прихоти милостив и щедр, обязанность раба - пасть к его ногам, обливая их слезами благодарности...
  Что ж, благодарность весьма похвальное чувство равно для владетельного князя, и для самого недостойного из его слуг, но топить себя в нем пока рановато. Что значил состоявшийся короткий обмен репликами? Да ничего! Рабу положено желать доставить удовольствие своему господину: из страха или из любви - неважно, и менее всего интересно тому, кто так легко покупает себе дорогую игрушку для недетских забав.
  Все правила давно известны. По ним шесть лет Амани вел непримиримую войну за привилегию всходить на хозяйское ложе, и попросту устал - и от войны, и от самого ложа. Однако объяснять ему, что привести к покорности возможно не только побоями и поркой - необходимости не было. Формально, князю даже не потребуется нарушать клятвы, чтобы заставить наложника пожелать своего господина... и то, как долго последний сочтет необходимым соблюдать слово, данное живой вещи? О нет, ни облегчения, ни спокойствия не принесли юноше обещания нового хозяина!
  Остаток дня, проведенный в тяжелых раздумьях, пролетел незаметно. Подступил вечер, укутав плечи и покрыв бессильно склоненную гордую голову покрывалом сумерек. Когда в комнате возник смущенный Тарик, сообщивший, что князь велел проводить его в свои покои, Аман не удивился. Он ожидал чего-то подобного, и напротив, испытал облегчение оттого, что игра в мнимую свободу не затянется надолго. Объяснение его не пугало, и о том, чем придется расплачиваться за прямой отказ господину, юноша не думал: жизнь такова, что так или иначе расплачиваться приходится за все. Амани разомкнул безупречные губы и спокойно сказал мальчику:
  - Веди.
  Он ни на миг не задержался, и против всех собственных привычек предстал перед хозяином так, как его и застали: все в той же свободной темной галабее, не убранным и не наряженным, даже волосы были сколоты. Более неподобающего вида для ночной услады трудно придумать, хотя юноша не старался специально.
  И вновь он не стал опускаться на колени, тем более что мужчина даже не взглянул на него, занятый своими делами. Пусть! Ничто не дрогнуло в лице Амани, хотя больше всего хотелось сейчас кусать от бессильной яростной ненависти губы, а душа заходилась отчаянным воем бьющегося в капкане зверя! Глаза упорно, против воли своего обладателя избегали единственное, на что должны были смотреть сейчас...
  На кого. И юноша не стал бороться с подобным капризом - как видно, все же есть что-то выше его сил... В конце концов всегда быть непревзойденным неуязвимым совершенством - невозможно!
  Амани потратил время ожидания, на то, чтобы осмотреться в обстановке личных комнат, отвлекая измученный рассудок не имевшими никакого значения деталями. Покои не поражали воображения роскошью, и пожалуй не слишком отличались от тех, что были предоставлены юноше, но это не удивляло. Аман уже успел убедиться, что кичиться безделушками здесь не принято, а золото тратится на укрепление твердыни и умения ее воинов. Надежный камень стен не прикрывало лживого шелка занавесей.
   И с первого же взгляда становилось ясно, что здесь живет не только воин, но ученый и деятельный человек: оружие соседствовало с картами и свитками, и книжной премудрости тут обнаруживалось едва ли не в больших количествах, чем смертоносной стали.
  Однако ложе, видневшееся сквозь узорчатую решетку, отгораживающую его от остальной части покоев, - было широко и удобно для любовных утех... Когда блуждающий взгляд из-под антрацитового бархата ресниц упал в эту сторону, мгновенно оценив увиденное, Аман лишь сильнее выпрямил гибкую спину: решение его было твердо и другого существовать не могло! Золотой ошейник у смуглой жесткой руки господина холодком обдал пылающее болью и гневом сердце.
  Вот и корона для короля ночи! - юноша слегка прикусил внутреннюю сторону губы, чтобы они не вздумали дрожать, и не сорваться все же. А господин почему-то медлил... Отвернувшийся Аман не мог видеть, что князь уже довольно давно пристально наблюдает за ним, но юноша словно кожей чувствовал на себе непомерную тяжесть этого взгляда, как если бы его держали, навалившись, и тщательно ощупывали в самых потаенных местах.
  Полноте! О каких тайнах перед господином может говорить наложник! Осталось лишь зардеется, как стыдливой девице, или же хлопнутся в обморок, как хлипкой "Жемчужине"!
  Вернув себе присутствие духа, Амани плавно шагнул в сторону, сделав вид, что заинтересовался убранством, хотя притворяться особо ему не потребовалось. Увиденная вещь просто завораживала - низкий столик, оказавшийся шахматной доской изумительной работы в индийском стиле и как бы даже не времен ли Шахинского царства. Эбен, слоновая кость, перламутр, черепаховые пластины, драгоценные камни, белое и красное золото... Забывшись, восхищенный юноша затаил дыхание.
  Восторг сменило любопытство: фигуры были расставлены, и насколько он мог судить, один из игроков находился в двух шагах от глупейшего проигрыша...
  - Нравится? - низкий голос почти над самым ухом заставил Амани вздрогнуть и резко развернуться.
  - Дивная вещь! - признал очевидное молодой человек, мгновенно подавив бессознательный порыв отпрянуть от бесшумно приблизившегося князя.
  - Ты умеешь играть? - глаза цвета крепчайшего черного кофе, с крупным ярким зрачком мягко мерцали, а в тоне скользнула улыбка.
  - Да, - как само собой разумеющееся уронил Аман и подосадовал на себя, что малая доля вызова в его голосе все-таки проявилась.
  - Позволишь мне убедиться? - в низком бархатном звучании неожиданно скользнула дразнящая нотка.
  - Партия еще незакончена, - глаза юноши вновь моментально заледенели алмазным крошевом, сокрыв тлеющее на дне их пламя, ресницы упали вниз, отсекая последние отблески: так значит, игра пока продолжается...
  Вежливый отказ был очевиден, и - возмутителен неповиновением строптивца, но Амир улыбнулся уже откровеннее:
  - Ее результат предельно ясен для всех, - властная, красивая ладонь одним движением смешала комбинацию, и принялась расставлять фигуры заново. - Так что же ты, сыграешь со мной?
  Брови Амани едва не дернулись вверх в следующем приступе глубокого изумления: его провоцируют?! И если это не расстройство воображения... то - на что именно провоцируют?!
  - Как будет угодно моему господину, - почти нежно произнес юноша, смиренно склоняясь перед властелином горной твердыни.
  Мужчина поднял голову, резко отбросив упавшие на лоб темные пряди, мгновенная судорога свела скулы... но, смерив пронзительным взглядом лицо своего долгожданного дара с застывшей на нем маской покорного ожидания, - он сдержался.
  - Угодно, - ласково отозвался Амир, безмятежно закончил устанавливать шахматы, сделав наложнику приглашающий жест, и подобрал черную с золотым абайю, устраиваясь на подушках.
  Аман не старался специально, не пытался увлечь, но юное гибкое тело, приученное восхищать собой всегда, судило само: он опустился напротив будто звенящий горный поток сбежал по камням в цветущую долину, смиряя свое кипение. Прозрачная чистота движений, обнажившаяся чистота линий и черт, незамутненная пестрой мишурой, и ярое пламя в рассеченной груди... Горьковато-кофейные глаза князя ловили малейшее движение юноши, вспыхивая в ответ: резные фигуры между ними были искусным творением рук человеческих, но та рука, которая передвигала их сейчас, - была чудеснейшим творением создателя!
  Аллах мудр и в мудрости своей до поры смирил огненный вихрь уздой рабского ошейника, чтобы линии судьбы сошлись сегодня за шахматной доской... Сильная узкая кисть наконец шевельнулась, бросив в бой костяную пешку. Амани не замешкался ответом. Партия началась.
  
  Сосредоточиться на игре стоило для юноши немалого труда: его господин казалось вовсе не смотрел на доску.
  Само собой, что дерзкий наложник интересовал его куда больше шахмат, и впору было чувствовать себя польщенным, что его несмотря ни на что желают с такой исступленной страстью! - Амани невесело улыбнулся своим мыслям, поднял взгляд, и сердце вдруг пропустило удар: неприкрытое задумчивое восхищение в кофейных глазах мужчины было совершенно новым впечатлением, чем то, что он привык встречать к себе.
  - Господин? - ровно поинтересовался юноша, когда пауза чересчур затянулась.
  Еще немного и от напряжения у него начали бы дрожать руки. Словно стальная пружина все туже сворачивалась внутри, сжимая сердце в своих тисках, ломая мерный ритм его биения и мешая дышать.
  - Я проиграл, - улыбка чуть тронула крупный красивый рот, искрой промелькнула во взгляде.
  - Что? - Аман тут же спохватился, раздраженный несвойственной себе неловкостью, и зло прикусил без того истерзанную губу: он просто не сразу сообразил, что эти слова относятся к партии.
  Вот глупости: к чему же еще?!
  - Я проиграл, - терпеливо повторил Амир, улыбка проявилась ярче при виде того, как дрогнули, хмурясь, дуги густых бровей, и князь небрежно указал на драгоценную доску.
  - Господин желал убедиться умею ли я играть, - потупившись уронил юноша.
  Вот так: не оправдание и не бахвальство, лишь констатация. Он прекрасно понял, что эта игра испытание для него, но проиграть - значило унизиться, заявить о своей полной покорности, показать, что выполнит любое повеление, как если бы при встрече он пал ниц и покрыл поцелуями узорчатые туфли хозяина. Аман не надеялся выиграть, но не собирался сдаваться и тем более хитрить, заигрывая с господином.
  Вернувшись к шахматам, трезво оценив позицию и возможные ходы, Амани признал, что положение его противника безнадежно. Что теперь?
  - Отлично! - Амир откровенно смеялся. - Значит, теперь можем сыграть в полную силу. Реванш?
  - Как пожелаете! - сдавленно прошипел юноша, полыхнув огненными стрелами из-под ресниц.
  Хуже всего было то, что он не понимал своего нового господина: к чему это представление! Забавляется? Почему бы и нет, развлечься можно по всякому и его готовили ко всему... И наконец нашелся ценитель. Должно быть, так!
  - Ты интересный противник, - будто в ответ князь одарил похвалой за очередной удачный ход. - И мне наконец не придется скучать... за доской.
  И снова не столько в словах, сколько в дразняще многозначительных интонациях проскользнуло что-то такое, что был бы Амани на самом деле коброй - уже давно раздул бы капюшон и ядом бы истек от злости. Неужто... сейчас наверное ему следует рассыпаться в благодарностях за столь высокое признание, внимание к своей недостойной персоне, заверив, что в любой момент к услугам властелина!
  Что ж, яд разъедал его самого. Аман не мог увидеть себя со стороны, но ставший вдруг болезненным изгиб манящих губ, надлом бровей, в то время как юноша упорно искал необходимое решение, заставляли хмуриться и безотрывно наблюдавшего за ним мужчину: да, дар его далек от праздничной игрушки! Не тело было ранено его, а сердце...
  Он мог бы запросто согнуть, сломать строптивого невольника - сломать можно все. Растоптать насилием гордость юного красавца, болью и страхом превратить в дрожащее животное, покорное, безвольное, привязать к себе, как собаку сажают на цепь... хотя скорее всего, Амани не сломается, не позволит сделать последнее с собой, лишь редкие, отчаянные уже, всполохи жаркого пламени совсем угаснут в его душе. Вместе с жизнью, по всей вероятности, - рука не дрогнула один раз, не дрогнет и второй.
  Амир мягко улыбнулся взволнованному юноше, получив в ответ яростный высверк в упор, и утвердился в верности своих намерений: исцеление еще не окончено. Куда интереснее вновь разбудить в отравленном горечью мальчике тот обжигающий вихрь, воплощенную жизнь и страсть, чей облик не отпускал с самого пира наместника Фоада. Вернуть упоение от борьбы, наслаждение игрой, радость жизни, вместо нервного сопротивления на надрыве. Вернуть... любовь?
  
  6.
  Нужно ли говорить, что следующую партию Амани проиграл? Отчаянная борьба символично окончилась сокрушительным поражением.
  - Господин желает продолжить? - с безупречной почтительной вежливостью спросил юноша, не поднимая глаз.
  - Желаю, - благодушно промурлыкал мужчина, - но уже поздно, и ты устал...
  Время действительно скорее приближалось к рассвету, чем было слегка за полночь. Шахматное противостояние затянулось, и в отличие от Амана, князь не только получил от него удовольствие, но и не считал нужным это скрывать.
  - Подобный пустяк не должен тревожить господина, - делано безразлично уронил юноша. - Я привык не спать по ночам.
  Это было сказано зря, Амир потемнел лицом от напоминания о прежней жизни своего невольника. Однако усилием воли мужчина сдержал всколыхнувшуюся в душе черную волну гнева: даже в самые страшные часы так не говорят о минутах счастья. Дерзость - оружие слабых, и к чему гневаться на сказанное из неверия, когда и без напрасной ревности нового хозяина, как видно, мало радости досталось наложнику от тех ночей его триумфа во дворце наместника.
  Амир поднялся, спокойно объяснив:
  - Здесь в этом нет нужды. Я поклялся, что ни в чем не стану неволить тебя. Или ты сомневаешься в моем слове?
  Аман резко вскинул голову, прожигая взглядом крепкую спину в черном шелке абайи:
  - Как бы я посмел, господин!!! - только лихорадочные пятна румянца на скулах выдавали, каких усилий стоит юноше сохранять остатки самообладания. - А вы настолько уверены, что на ваше ложе я приду сам?
  - Придешь, - пообещал мужчина, голос стал бархатно-мягким.
  - Никогда, - отчеканил Амани, прикрывая ресницы, как если бы готовился к удару.
  Тот не задержался: услышав тихий смех, юноша вскочил, все же не совладав с собой, и задохнулся, распахнув глаза - Амир был рядом. Приблизившись бесшумно, он кончиками пальцев отвел от виска наложника выбившуюся смоляную прядку, аккуратно заправив ее за ухо, и улыбнулся в неистово пылающие очи:
  - Бог мой, а ведь ты еще дитя! Знай, огненный мой, нет ничего более непостоянного, чем "никогда"... Не мучай себя, ты боишься даже не меня, а собственного страха. Но твоя звезда по-прежнему сияет ярко, было бы тяжким грехом потушить ее. Моя рука - не поднимется сделать это даже если у тебя на языке поселится дюжина ос, а твое тело никогда не откроется передо мной. Помни это, я дал тебе слово. Успокойся, наконец, и поверь, что хотя я желаю тебя, я все же не хочу видеть в твоих глазах пепел ненависти...
  Мужчина неохотно отнял руку от темных локонов и закончил уже другим тоном:
  - Иди отдыхай. Я буду ждать тебя завтра в тот же час, если захочешь снова поупражнять ум за шатрангом!
  Ошеломленный и непривычно растерянный Амани послушно позволил довести себя до дверей, и только когда они закрылись за ним, оставив в одиночестве в пустынном коридоре, немного очнулся от наваждения. Сжав виски, Аман в несколько вздохов вернул себе подобие выдержки, но чувствовал себя так, как будто вновь провел ночь в застенках в ожидании неминуемой мучительной казни, и она уже состоялась! Едва хватило сил, чтобы пройти несколько шагов до своих комнат, коротким взмахом отпустить подскочившего при его появлении Тарика, и уже тогда позволить себе рухнуть на облюбованный диванчик у окна. Все...
  Ни ярости, ни злости не было - был слепой ужас. Господин ошибся: до сегодняшнего вечера он не боялся! Игра, которая составляла собой всю его жизнь, не была проста, но правила были изучены им досконально, а рука набита в поединках... Есть участь пострашнее, чем быть украшением постели, и в любой крайности остается последний выход, чтобы не упасть в грязь и не утратить себя!
  Не смерть страшна, а холод безразличия. Иначе он бы не обманывал себя столько лет, угадывая отклик там, где его и быть не могло! - юноша сел, взглянув на тонкий месяц, меланхолично и рассеянно роняющий свой скудный свет на распростертый мир внизу.
  Холодный свет, купающий в своем сиянии холодный камень...
  А господин его пылает, и взгляд его как переполненные магмой жерла! И то, что он горит желаньем получить от своего раба - Амани не готов отдать. И не согласен!
  Не согласится никогда, и к дэвам рассуждения! Хотя бы потому, что уже ничего не осталось... Душа, любовь, искренность - непозволительная роскошь для раба и лишнее ярмо, хлеще любого ошейника.
  "Виновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет в тяжелых нежных наших лапах..."
  Он убедился сполна, скелет хрустнул, хоть нежности он так и не узнал! Он так старательно берег за тысячью замков эту маленькую глупость, последнюю частичку с искоркой мечты. Протягивая ее на ладонях к своему жестокому солнцу, и каждый раз надеясь, что дар его убогий будет принят... Чтобы теперь позволить запросто купить пусть даже тлен ее?!
  - Не бывать... - беззвучно по слогам пообещал Аман, принося свою клятву безжизненному отблеску луны.
  
  7.
  День неспешно приближался к своему концу. Амани с удовольствием выкупался после долгой тренировки, довольный тем как охотно его тело возвращает себе отточенную до бритвенной остроты пластику движений и гибкую силу. Долгий перерыв не оказался губительным, и он снова может танцевать хоть всю ночь напролет.
  Ну и что, что не для кого, а на его счастье у господина, кажется, несколько иные предпочтения, - юноша задумался. Назначенное время приближалось, а он так и не принял решения. Идти не хотелось - этот человек действительно пугал его, а затеянная игра с наложником безжалостно изматывала нервы. Забавной она могла показаться только на первый взгляд, ведь так или иначе, а деться Амани от хозяина некуда. Он раб, даже если ошейник на него еще не надели.
  Не ответить на приглашение значило еще раз показать серьезность своих намерений, то, что отныне он не собирается подчиняться каждому движению пальцев, - а то и ловить их налету, предугадывая раньше самого хозяина, - лишь потому, что кто-то заплатил кому-то немаленькую сумму, чтобы пользоваться его телом.
  Но не идти, значило потерпеть поражение, даже не вступив толком в борьбу. Расписаться в своем страхе, больше того - признаться, что страх может управлять им, а значит - в своей слабости. Жизнь же такова, что именно слабость самый тяжкий грех, который судьба никогда не прощает, карая безжалостно и неотвратимо...
  Некстати, пока Аман шел те несколько шагов, которые отделяли его покои от княжих, почему-то вспомнилась несчастная Жемчужина. И впервые - с искренним сочувствием: с Амани ли без - мальчишка обречен, не научившись ни толком подчиняться, ни тем более подчинять.
  Хотя бы себя для начала. Так ветер клонит ветвь, усыпанную гроздьями цветов, даря прохладу в знойный полдень, как опустилась перед господином гордая глава. Всего лишь знак приветствия...
  Не больше, но и не меньше! Амир едва не рассмеялся, и тщательно постарался задушить даже намек на улыбку, спросив о безделице:
  - Ты ужинал? Угощайся, если хочешь, - небрежный кивок пришелся в сторону блюда с фруктами и печеньем.
  Поклон и такая же нейтральная благодарность за милостивое предложение, в которой тем не менее сквозит почти неприкрытая издевка.
  О, этот пламенный цветок великолепен без преувеличений! Как настоящий огонь, он вспыхивает моментально, но умеет смирять себя, довольствуясь тем, что есть сейчас для поддержания его горения. Желая большего и тихо тлея, чтобы породить пожар... Разгадка давно мучившей его тайны, сидела напротив своего князя, успешно изображая спокойствие и безразличие.
  В эту ночь партия сошлась вничью, а завершилась вовсе неслыханным благоволением:
  - Эль Мансура тебе не привычна, и ты наверняка скучаешь тут, - как бы не хотелось, но мужчина так и не коснулся своего наложника тем вечером ничем, кроме взгляда, безнадежно жаждущего насыщенья чернотой очей напротив. Но юноша так и не посмотрел на него прямо, прячась за бархатным занавесом ресниц.
  - Скажи Тарику, он проводит тебя в мою библиотеку. Уверен, ты найдешь много интересного для себя.
   Амани улыбнулся уверенно и почти безмятежно. Насколько мог, после изнурительного марафона: личная библиотека в его распоряжении за одну ночь за доской шатранжа? Вот уж на самом деле щедрый дар без всякого сомненья! Еще будучи ребенком он понял, что новое знание, оборачивается новой силой, и о чем касается речь - неважно. Свойства драгоценных камней, шелковый путь, дамасская сталь, высокая поэзия Шахнамэ, или язык тела - он собирал свое хранилище по крупицам, зная, что то или другое может потребоваться в любой момент.
  Чтобы не думали, но красота еще не все, а даже самый яркий танец так и не принес ему ничего, кроме быстрого соития с господином-наместником и сонма завистливых, похотливо щупавших его взглядов гостей прежнего господина... И вот теперь, в руки ему ложится бесценное сокровище, шанс, выпадающий на тысячи, судя по драгоценной чатуранге?! Не надейтесь, господин черный князь, я не откажусь от искушения, но ведь и не обещал в ответ ничего, никаких условий не было... - Амани пребывал в редком для себя состоянии ликования, как не старался обуздать эйфорию.
  А князь Амир прислушивался к удалявшемуся звуку легких шагов: конечно, домашние красивые туфли своей безумной звезде он заказал мастерам, но все же по горам, как и по камням самой крепости удобнее было ходить в пригодных сапожках с крепкой подошвой, чьи каблучки сейчас звенели по плитам...
  Он сам изумлялся тому, что вдруг проснулось в нем, едва стоило увидеть рану на груди юноши-раба. Увидеть его глаза с остывающим прахом упавших звезд... И все же встретить это непримиримое сопротивление, яростное неприятие и - выучку настоящего воина: волю, выдержку и решимость... Негасимое пламя!
  
  8.
  Библиотека действительно оказалась полна сокровищ, и Амани наконец отыскал причину, почему его хозяина называли колдуном: помимо поэзии, хадисов и Корана, здесь были списки книг по медицине, математике и астрономии, множество астрологических трудов, какие-то исторические летописи, описания походов... Не легендарная Александрия, но очень уж похоже! Редкий царь мог похвастаться таким хранилищем!
  Понимание, как легко его пустили в святая святых пьянило пуще крепчайшего вина. Начисто забыв о двух церберах сего сада наслаждений, юноша потерялся в нем до глубокого вечера, даже не читая, а просто перебирая драгоценнейшие хрупкие сосуды, заключающие в себе бездну знаний, чьи-то размышления, чаяния и чувства. Если бы впервые очнувшись в Эль Мансуре, он увидел, что крепость целиком вымощена индийскими алмазами, он не был бы потрясен сильнее! Хотя, нужно признать, что князь Амир прав - что толку в самых дорогих побрякушках. Он войн, хороший клинок ему важнее, а книга опора разуму и отдых для души... Впервые в его собственной душе шевельнулось нечто, похожее на уважение к новому господину.
  Аман опомнился только тогда, когда из-за сумерек стало трудно различать буквы и потребовалось зажечь лампы. Спохватившись, под ворчание Тарика он осознал, что кажется забыл даже о еде, и посмеялся над собой: ну кто бы мог подумать, что Аленький цветочек окажется фанатиком письменного слова! Вместо неудавшегося самоубийства, он смело мог сбежать с половины сераля, зная, что по крайней мере в одном месте его бы точно не стали искать - у господина Фоада тоже наверняка была библиотека или хотя бы что-то ее напоминающее.
  Его не расстроил даже очередной проигрыш в шахматном бою. Амир Фахд был сильнее и опытнее его в этом искусстве, только и всего. Следовало бы не скатываться в истерику каждый раз, ведь ясно, что швырять на ложе и насиловать с заката до рассвета, равно как и пускать в ход жесткие "методы убеждения" мужчина не намерен, держа данное слово. А лучше было бы вспомнить свой опыт выживания и присмотреться повнимательнее. Хотя бы к его манере игры, ибо как говорится, нет предела совершенству!
  Что Амани и сделал, в самых учтивых осторожных выражениях поблагодарив князя за его дар: это не было уступкой, наоборот - обойди юноша молчанием столь широкий жест, это выглядело бы нахальством и пустым ребячеством. Благодарить следует даже врагов за преподанные уроки, не говоря уже о подарке, который в голову бы не пришел ни одному хозяину.
  - Все это собирал еще мой отец, и дед, и прадед. Надеюсь, мои сыновья продолжат традицию рода, - усмехнулся Амир.
  Признаться, он сам не ожидал подобного результата, и исходил прежде всего из того соображения, что избыток свободного времени способен сыграть дурную шутку, изведя рассудок напрасными переживаниями. Мужчина хотел всего лишь отвлечь и успокоить недоверчивого юношу. О прежних привычках своей сияющей звезды он знал немного, - точнее ничего, кроме невнятных домыслов, - но будучи здесь, в крепости, бывший наложник не тратил дни, перебирая наряды и вырисовывая хной затейливые узоры на своей атласной коже. Его речь не походила на лепет пустоцвета, красивой розочки без шипов в хозяйском саду в ожидании садовника... Ум его Нари нашел бы, чем себя порадовать!
  Он и порадовал! Да так, что встревоженный Тарик, от которого Аман попросту отмахивался, даже не замечая, рискнул прибежать сначала к Фархаду - на что старик прочел мальчику длинное замысловатое наставление-притчу о пользе знаний и вознаграждении за тягу к ним. Племянник затих на пол дня, потом опять рискнул сунуться в библиотеку к дядюшке Сафиру со помощники, посмотрел на ошалелые пьяные глаза княжего талисмана, и побежал к главе рода... Хороший мальчуган, толк будет, - вынес вердикт мужчина, раздумывая над комбинацией из черных фигур.
  - Нашел что-нибудь по душе? Я-то думал, что полюбуюсь на непревзойденного танцора, а получил книжного червя! - поддразнил Амир юношу.
  Отзыв того стоил! Мгновенно распрямившиеся плечи, слабый намек на улыбку застыл, как старая потускневшая мозаика, ресницы колыхнулись, опускаясь чуть ниже и окончательно скрывая взгляд, но - изысканная свободная поза не изменилась. Не то, что пальца - жилки не дрогнуло на руке, опускавшей слона на нужную клетку!
  Степень восхищения горного князя юным невольником перешла уже в превосходные стадии.
  - Я больше не танцую, - безразлично уронил Аман, упрямо добираясь до короля противника.
  Он сам не мог бы сказать, зачем так откровенно соврал. Тарик ведь наверняка доносит о каждом его шаге, и разумеется Амиру известно о тренировках. Но... почему бы нет! Аленький цветочек тоже дал слово.
  - Из-за раны? - низкий бархатистый голос, казалось, ласкал сам по себе, и ни одной нотки гнева или недовольства в нем не прозвучало. - Или просто сердце не лежит?
  - Рана здесь не причем, - нейтрально отозвался Аман, сосредоточившись взглядом на крупном изумруде в короне своего короля.
  - Это радует, - мягкое замечание заставило ошеломленно вскинуть взгляд. Амир терпеливо объяснил. - Это значит, что тебе просто нужно время, чтобы понять чего ты желаешь. Но твои дивные танцы по-прежнему с тобой. Печально, случись наоборот - ты бы старался, а не мог. Свыкнуться с увечьем - тяжкая доля, мне бы не хотелось ее для тебя...
  Вечер переставал быть спокойным! Юноша распрямился с места, не забыв поклониться:
  - Господин, вы обещали! Позвольте мне уйти.
  - Иди, - Амир улыбнулся с толикой грусти.
  
  9.
  Сказать, что Аман был очень недоволен своим бегством накануне - значило сильно приуменьшить его оценку собственного поступка. Таких порывов он не позволял себе давно, как бы даже не самого начала обучения, довольно быстро уяснив, что выместить дурное настроение и нервозность можно легко на чем-нибудь относительно безобидном, но лишь тогда, когда уверен, что сохранил лицо в главном. Вчера же он позорно провалился!
  Досадно, но ребяческая выходка не была игрой, заигрыванием, тактическим ходом, чтобы выяснить насколько простирается благодушие хозяина. Он банально разнервничался и сбежал, толком не продумав причину и маневр для отступления. Робкая газель, да и только!
  Амани спать не мог, и утро не добавило душевного равновесия. Душила злоба на себя и на своего добрейшего господина. На себя - за то, что вдруг расслабился немного после дня в библиотеке, а потом постыдно испугался. На господина - за то... Да просто за то, что он существует! За то какой он, за то, что говорит...
  А он говорил так, как будто мужчине на самом деле было не безразлично, что Аман мог непоправимо повредить себе что-нибудь, остаться калекой, которому пришлось бы бороться за лишний вздох, навсегда лишившись возможности гореть в жгучем пламени танца. Губы юноши дрогнули уже не столько зло, сколько болезненно-ломко: так и есть! Ведь как понравился красавчик-танцор на пиру - никаких денег не было жалко, чтобы выкупить, а игрушка вдруг сломалась бы. На что больной наложник нужен - ни скуку развеять на досуге, ни перед гостем не похвалиться, ни в постели не позабавиться... Как здесь не переживать!
  Зато в доброту теперь играть куда как весело: разве не приятно, когда осчастливленный раб руки целует! Кому как не Аману о том судить - нацеловался!
  Чему позавидовал, зарвавшийся слепец, что какого-то мальчишку по головке погладили, а ты так и не дождался? Ну, так сейчас получил - радуйся!
  Однако настроение почему-то было весьма и весьма далеко от радости, и даже чтобы душу отвести ничего на глаза не попалось, так что Амиру при всем старании было бы трудно выбрать менее подходящее время для приручения своего строптивого приобретения.
  Князь появился как всегда неожиданно, безмятежно поинтересовавшись у мрачного юноши:
  - Позволишь к тебе присоединиться? - он указал на низкий столик с обильным завтраком, один вид которого необъяснимо вызывал еще большее раздражение.
  Амани слегка пожал плечами, безэмоционально уронив:
  - Все в этой крепости принадлежит вам, господин.
  "Даже я!"
   - Это имеет какое-то отношение к завтраку? - поинтересовался мужчина больше удивленно, чем рассержено.
  Аман изобразил самую невинную улыбку, на которую был способен:
  - У стула вы тоже спрашиваете, прежде чем на него сесть?
  Ему все-таки удалось задеть своего господина, который как видно, тоже не отличался спокойным тихим нравом, но князь в который раз смирил накативший волной гнев.
  - Разве я дал тебе повод чувствовать себя вещью? - мягко заметил Амир, вглядываясь в юношу. В кофейных глазах снова отразились сожаление и грусть.
  У всего на свете есть свой предел, перетянутая струна лопнула с тихим звоном, и Амани устало ответил:
  - Когда истина очевидна, нет смысла постоянно тыкать в нее пальцем... Отрицать тем более.
  - Моя власть так ненавистна тебе? - спокойно спросил князь.
  - Нет, - мгновенно отозвался Аман, - только то, что меня оказалось так легко купить!
  "И продать..."
  Исступленная горечь всплеснулась в голосе юноши, бессильно осыпавшись шорохом песчинок. Амани отвернулся резко, переведя дыхание.
  - Ты говоришь об... ошейнике сейчас? - ровно спросил мужчина, подобрав нейтральное определение.
  - Я говорю обо всем! И разве не ошейник ожидает меня в ваших покоях.
  - Что тебя ожидает, и тем более в моих покоях, - спокойно поправил юношу Амир, легко касаясь его волос, - зависит только от тебя. Что касается ошейника... - в тоне неожиданно скользнула улыбка, - я его тебе пришлю!
  
  Амир Фахд был воином и воином не простым, не рядовым клинком, а тем, кто отдает приказы и ведет за собой. Он был владыкой, главой рода, но в суровом краю в суровые времена княжий титул не просто привилегия и отнюдь не синекура, к торжественному величанию прилагалась ежечасная ответственность за весь клан и землю, на которой они живут. И значит, князь должен быть еще и грамотным организатором и ловким политиком. А кроме того, он был еще и ученым, постигающим законы мироздания... Все вместе говорило, что он наверняка умеет быть непредсказуемым, упорным и опасным игроком, который так или иначе добивается назначенных самим же целей. У невольника шансов против него нет.
  Что ж, юноша был не так уж далек от истины в превосходных оценках своего господина и противника. Оставшись в гордом одиночестве, Амани изошел желчью: хозяин играет словами с легкостью факира-фокусника, прогуливающегося по гвоздям. О каком выборе можно вести речь, если весь выбор это лечь под господина сразу или побрыкаться немного! Впору умиляться подобной щедрости, хотя... попробовал бы он покапризничать перед грозным Гневом небес!
  Юноша раздраженно прикусил губу: быть может и стоило попробовать, хоть раз честно сказать о СВОИХ желаниях, а не ловить малейший отблеск чужих, выстилаясь к равнодушно попиравшим его ногам... Да нет, глупости! Даже на пороге смерти ему было отказано в пустячной малости, в обычном жесте сострадания и ласковом касании жестоких рук...
  Здесь будет так же. Он дорогая забава - не более, не менее, и доказательство того ему сейчас принесут...
  Пусть так! По крайней мере, не будет искушения забыться, а Амани всегда старался трезво оценивать положение вещей.
  Правда, получалось не всегда. Что ж, повторюсь еще раз - нет предела совершенству!
  Юноше удалось наконец вразумить себя и встретить отведенную ему долю с невозмутимым достоинством... которое разом слетело, стоило Аману увидеть присланную ему через Тарика вещь! Он недоверчиво протянул руку, но в последний момент отдернул пальцы, так и не коснувшись узкой полоски металла, больше напоминавшей причудливое ожерелье, чем унизительный знак рабства.
  Если бы не одна деталь - волны и резкие росчерки стилизованной подписи: алам, лакаб и кунья. Имя господина. Напоминанием рабу и предупреждением всем остальным.
  Однако, это имя он знал слишком хорошо, как и малейшую царапину на благородном металле, и сейчас не верил своим глазам - это знак, но что он несет собой?!!
  Когда Амир вновь навестил свою привередливую "собственность", он застал хмурого юношу, задумчиво вертевшего в руках пресловутый ошейник, сидя на излюбленном диванчике. В этот раз Амани приветствовал господина, как полагается, грациозно соскользнув на колени, свободно спадавшие волосы скрыли лицо.
  - Откуда такое смирение? - с иронией поинтересовался князь, окончательно убедившись, что подобное поведение его не прельщает абсолютно. - Так понравился подарок?
  - Господин изволил пошутить, но я не совсем понял смысл шутки, - бесстрастно произнес Аман, не солгав ни одним словом.
  - Шутка? - князь удобно расположился на диванчике, вместо юноши у своих ног, как всегда любуясь им. - Ты спрашивал об ошейнике, который видел в моих покоях. Я прислал его тебе, и только. Можешь вернуть мне, можешь оставить себе как память...
  Как память?! - Амани снова взглянул на вязь букв, складывающуюся в имя его бывшего хозяина, и, в ярости вскочив, отбросил от себя как ядовитую гадину, полыхнув зарницей из-под ресниц.
  Раздался густой раскатистый смех. Мгновенное преображение отозвалось в груди мужчины жаркой вспышкой, а злой взмяв ни в чем не повинного мурлыки, мирно дремавшего на солнышке на окошке и получившего ошейником по загривку ни с того ни с сего - от души позабавил. Шипение заслуженного крысолова, и бурное дыхание, срывавшееся с искривленных гневом губ юноши - вторили друг другу.
  - Вы похожи! Я, кажется, знаю, что подарю тебе в следующий раз! - Амир широко улыбнулся.
  Аман ожег господина взглядом в ответ на сомнительный комплимент, но улыбка лишь стала еще ярче. Поднявшись, князь легонько погладил его кончиками пальцев по линии подбородка:
  - Не тревожься, огненный мой, - в кофейных глазах мерцали искры лукавства, - я никогда не опущусь до такой безвкусицы, как та, что ты только что отправил в несчастного кота.
  Растерявшийся юноша не нашелся с ответом: шах и мат. Очередная партия была проиграна Аманом вчистую.
  
  10.
  Нет ничего бесполезнее, чем жалеть себя, а жить нужно уметь с тем, что есть. Аман принял своего нового господина. Он много думал, снова и снова перебирая все те же мысли, те же чувства - все, что до сих пор жгло его сердце, и даже нож не смог остановить кипящий ядовитый поток все еще бродящий по крови и отравляющий каждый восход солнца... О нет, не ненависть и гнев, не самая безумная из всех страстей страшны,- они огонь, то пагубный, то очищающий. Куда ужаснее обычное разочарование - то пепел душ...
  "...Лед слез, не явленных -
  По минованью нужд!"
  Разочарование - вот самый страшный яд и самая тяжелая болезнь, от которой труднее всего оправится. Иногда оно убивает. Редко тело, чаще душу. Чаще часть, - и очень важную часть, каким бы сильным человек не был. То, благодаря чему мы умеем мечтать и верить, и стремиться к мечтам, и воплощать веру... Умеем любить.
  Раньше Аман как-то не задумывался о подобном, а нынче просто не ощущал себя способным на такие чувства. Да и не очень хотелось испытывать их, зная, что окончание неизбежно и чем оно оборачивается.
  Во всем остальном юноша своего господина принял: смирившись умом и постаравшись понять сердцем, признав, что тот не просто сильный, умный, волевой мужчина и владыка, но достойный человек. Дни шли за днями, складываясь в недели, миновал месяц, а князь Амир помнил о данном рабу слове. Не только не торопился гневаться на упрямство невольника, тащить наложника на ложе, но и в другом смысле не провоцировал на новые истерики. Время проходило для юноши на удивление спокойно: в занятиях, чтении, беседах с лекарем Фархадом, тоже бывшим в библиотеке частым гостем, почтенным Сафиром, вечера занимала неизменная партия шахмат, от которой князь отказывался редко - лишь когда бывал очень занят или отсутствовал вовсе.
  Мужчина относился к нему исключительно мягко, с терпеливым вниманием, не отменявшем уверенной властности, но Амани наконец успокоился совершенно: чтобы не задумал князь Амир на его счет, насилие и принужденная покорность со всей очевидностью его не привлекали. И значит, глупо было провоцировать его очередной дерзостью, и отвечать на великодушие неблагодарностью.
  Но и только! Аман не избегал своего господина, не срывался на бесполезный вызов, обращаясь к хозяину с почтительным уважением, однако решение оставалось твердым и падать в чьи бы то ни было объятья - юноша не намеревался, хотя и понимал, что равновесие не может длиться вечно. Господин его не тот, кто легко отступает от задуманного.
   Что ж, в оценке Аман как всегда не ошибся, а вот об обещанном подарке попросту забыл, причем почти сразу - и без того было о чем поразмышлять.
  Кроме того, обделен он не был. На хлебе и воде его не держали, из одежды простые рубашки со штанами, само собой вопросов не вызывали, как и парочка кафтанов - не мог же Амани разгуливать по цитадели в прозрачной кисее из отставленного сундучка! Тонкое полотно и богатая, но нежная вышивка тоже не удивили - как-никак, он не чья-нибудь, а княжеская причуда. Однако к его гардеробу то и дело прибавлялись красивые туфли с незнакомым интересным рисунком, удобные сапожки - юноша подозревал, что мерки были сняты в первый же день, пока он был без памяти, - несколько дивных поясков, шелковые нижние рубашки, и шитый по вороту золотой нитью роскошный бишт... Появись Аман во всем этом великолепии - его самого можно было запросто принять за принца!
  Наряды бестрепетно убирались подальше, и фраза о подарке лишь промелькнула мимо ушей. А зря! Вернувшись после очередной отлучки, Амир не задерживаясь направился к своему наложнику, двое слуг внесли следом большую корзину, в которой что-то отчаянно шебуршало.
  - Господин? - Амани отложил свиток, который читал, и поклонился.
  - Я обещал тебе особенный подарок, - мужчина кивнул в сторону корзины, как будто это все объясняло.
  Юноша напряг память и насмешливо изогнул бровь, предположив:
  - Котенок?
  - Котенок, - невозмутимо подтвердил Амир, сделав знак снять крышку.
  Аман демонстративно ждал, всем видом выражая удивление от подобного дара. Шорох раздался отчетливее, и над краем показались осторожные черные ушки, круглые и пушистые, а следом целиком черно-пятнистая мордочка с мутно-голубыми глазами и когтистые лапки...
  - Иншалла!!! - потрясенный юноша в прямом смысле неприлично вытаращился на свой "подарок", а его с таким трудом возвращенная невозмутимость похоже, вообще отправилась в глубокий обморок.
  - Ну что, такой дар ты примешь? - князь смеялся, а вот Амани было не до смеха.
  - Это же леопард, - сдавленным шепотом констатировал очевидное юноша, не отрывая взгляд от настороженно принюхивавшегося котенка.
  - Черный леопард, - уточнил Амир, - и очень похож на тебя. Похожа.
  - Но... но... что я...- Аман кажется впервые не мог подобрать никаких подходящих слов, - и она совсем маленькая!
  - Зато если ты ее правильно воспитаешь, то она будет признавать только тебя, - в тоне помимо улыбки почудился намек, и юноша очнулся от изумления, машинально выдернув из-под самых клычков свою туфлю.
  Мужчина весело фыркнул, но объяснил вполне серьезно, лаская теплым взглядом цвета крепкого кофе склонившегося к кошечке наложника.
  - Она уже немного привыкла к людям, тебе будет не так трудно. А ее мать погибла, так что на воле котенок не выживет. Решай. Это нельзя назвать платой, принимаешь?
  Впрочем, Амани давно уже не напоминал гаремное создание.
  - Да... - не поднимая головы, тихо отозвался юноша, после долгой паузы.
  - Я рад! - без тени насмешки произнес князь. - Надеб поможет тебе и объяснит все, что нужно.
  Аман только вздохнул, слов по-прежнему не было.
  
  - Просто приучи ее к себе, - спокойно говорил Надеб, высокий худощавый мужчина с вычерненным солнцем лицом и ловкими, подвижными пальцами. - Это не комнатная собачка, она никогда не будет выделывать трюки на забаву... Это хищник.
  В ответ на столь здравое замечание Амани сам зашипел не хуже большой и очень сердитой кошки. Очаровательный пушистый звереныш освоился довольно быстро и оказался шкодливейшей заразой, пробовавшей на зуб и целенаправленно намеревавшейся закогтить все в пределах досягаемости. Силу укусов гаденыш, понятно, тоже не измерял, а любимейшей игрой стала охота на кое-чьи ноги, так что о привычных туфлях без задников ради собственной безопасности пришлось забыть, и первым делом натягивать высокие сапоги.
  К сожалению, на все остальное подобной защиты не было - не станешь же сутки напролет ходить в перчатках! Как-то перед ежевечерней партией юноша взглянул на свои исцарапанные до локтей руки и... рассмеялся почти до слез: видели бы его сейчас Васим, вечно трясущийся над своим положением главного гаремного блюстителя, тот же шакал Алишер, либо же кто-нибудь из наложников Фоада - наверняка решили бы, что бредят! Кальяна обкурились или, на худой конец, у Аленького цветочка обнаружился двойник, брат-близнец, джины подменили... Тоже мне, звезда ночей, отрада ложа!
  Однако - не этого ли он и хотел?..
  В тот вечер Аман не пошел к господину. То было странное, пьянящее чувство - знать, что не он ждет дозволения предложить себя, а ждут его. Особенно когда знаешь, что неповиновение не обернется карой, последней ошибкой, которых некоронованный король себе не позволял, ведь чем выше положение, тем крепче узы. Почувствовать себя хоть призрачно свободным... Юноша опустился перед сыто урчащим сонным пантерышем, осторожно погладив высокий носик: ведь и правда похожи - вкусно кормят, на цепь не сажают, балуют и кусать позволяют... Приручают.
  Он откинул крышку "своего" сундучка, аккуратно раскладывая содержимое. Масла он брал и раньше, для купания, а сейчас совершенным изгибом подвел брови и веки, густо начернил ресницы, чуть тронув краской скулы и губы. Тщательно расчесал отросшие почти до пояса волосы, разобрав по прядям локоны и искусно подколов их заколками. Из одежд - выбирал так, будто эта ночь должна была стать первой и последней в жизни...
  И, взглянув на свое отражение - беспристрастно признал: он все еще красив. Он все еще может пленять собой... А зачем?
  Шорох шагов не дал додумать мысль до конца, Амани взметнулся вихрем, набрасывая на плечи темный мишлах:
  - Что тебе? - хмуро сверкнули черные очи.
  Мальчик смущенно улыбнулся на привычную резкость:
  - Дядя беспокоится здоровы ли вы.
  - Здоров... - отмахнулся Аман, прежде чем полный смысл фразы дошел до его сознания.
  - Красиво как! - восхищенно вздохнул Тарик на сияющие алые звезды в бурных густых волнах: плащ прикрыл обнаженный торс и прозрачное одеяние, но он не мог скрыть волосы юноши, - У мамы таких не было!
  Стало стыдно почему-то.
  - Твоя мать - сестра князя? - Амани беспорядочно выдергивал шпильки из прически, не слыша, что спрашивает.
  Мальчишка залился румянцем пуще, но ответил честно:
  - Что вы... третья жена его брата. Двоюродного, - совсем понуро уточнил Тарик под конец, подозревая, что после такого признания о положении в семейной иерархии привередливая княжая звезда выпрет его с позором и скандалом.
  - Возьми, - рубиновые искры вдруг впились в подхваченные ладошки.
  - Да как же?!
  - Возьми! - криво усмехнулся Аман. - Матери подаришь... или невесте. Тебе до того недолго осталось.
  - Что вы!!!
  - Иди!
  Когда после долгих сбивчивых отнекиваний и благодарностей, одуревший от неожиданного подарка мальчишка наконец отвязался и ушел, Амани вернулся к наглой кошатине, повадившейся спать на его постели, бездумно потрепав звереныша за бархатные ушки:
  - Не хочу больше... Слышишь?! Не хочу. И ты тоже ошейник носить не будешь!
  
  11.
  Как сменяют друг друга времена года, как солнце и луна от века следуют друг за другом, и буйством зелени зарастает шрам лесного пожара, так гибким побегом вновь распрямляется надломленный дух, пока душа молода, и живое горячее пламя питает ее.
  Он словно бы в глаза посмотрел себе в тот вечер, и туман, доселе мешавший разглядеть очевидное наконец рассеялся, а прежняя улыбка торжества и уверенности в собственном превосходстве осветила лицо. Аман жестоко встряхнул себя, напомнив простую истину - кто все время оглядывается назад, не видит пути перед собой и неизбежно споткнется. К чему снова и снова травить собственное сердце ядом бесплодных обид и бессильной горечи? Как будто и без того в мире мало забот! Так не лучше ли вместо того обратиться вперед, найдя достойную цель для своих усилий?
  Он молод, здоров, по-прежнему прекрасен, и все так же искусен в танце и любви. Уже немало! Но кто сказал, что нужно останавливаться на достигнутом? И если он не хочет больше быть чьей-то слепой игрушкой, не имеющей права на собственную волю, то должен убедить в том и тех, кто сейчас окружает его и составляет жизнь изо дня в день.
  А значит, прежде всего - его господина. Что ж, хоть поступки мужчины порой напоминали юноше сытого кота, с удовольствием наблюдавшего за мышью и иногда поигрывавшего с ней, зная, что добыча никуда не денется из его лап, Амани не мог не признать, что даже в этих играх князю присуще благородство.
  То уникальное свойство, которое способно надежнее всего обезопасить юношу от нежеланной участи... Ибо куда труднее переступить через того, в ком видишь человека, а не забаву либо же помеху. К тому же, человек благородный - сам по себе доверием пренебрегать не станет, а там, где не хватит одного благородства на выручку придет извечное желание человека хотя бы в чьих-нибудь глазах смотреться лучше, чем он есть! Аман впервые признал, что будущее его не так уж беспросветно, наоборот способно принести возможности, на которые он раньше и не смел надеяться.
   Однако это значило, что юноша тоже не может давать повода для упреков, и в первую очередь следует забыть о детских выходках и истериках. Добиться уважения, а не привычки, замешанной на вожделении - цель не из легких, но в последнем не было ничего нового, чтобы испугать. Тем более всерьез.
  Погруженный в мысли о наиболее успешной тактике, должной привести его к успеху, Амани поднялся по тропинке, ведущей на вершину одной из скал, в которых врастала часть громадного замка, и остановился, в задумчивости смотря на грандиозную твердыню: вид сокрушал воображение. И юноша с неудовольствием признал, что прожив в крепости уже несколько месяцев, знает о ней и ее людях лишь жалкие крохи, а между тем уклад и быт, вообще порядки - здесь совсем иные, и прежний опыт вряд ли явится подмогой. Так почему, когда гаремные стражи не дышат ему в спину, он еще не воспользовался предоставленной свободой?
  И люди... Помимо Тарика, который кстати княжеский племянник, уже сейчас, не прилагая никаких усилий, Амани мог бы ближе сойтись с тремя не самыми последними из обитателей Мансуры: библиотекарем Сафиром, лекарем Фархадом и ловчим Надебом, нужно было проявить лишь больше интереса! Улыбка юркой змейкой скользнула по губам юноши: пора окончить добровольное затворничество в пределах спальни с библиотекой... Низкий смех за плечом заставил его вздрогнуть от неожиданности.
  
  Мгновенно овладев собой, Аман развернулся навстречу с неторопливой величавой грацией, склонив голову перед господином: он не сомневался в том, кто отыскал его, и не ошибся - никто иной как князь, случайно заметив юношу, отложил дела и нарушил его уединение.
  - Ты смотрел вниз, - заметил Амир, и в голосе отчетливо сквозили дразнящие нотки, - как если бы выбирал место для атаки...
  Это не прозвучало обвинением либо холодной констатацией неотвратимо грядущего наказания, и помня о своих намерениях, Амани улыбнулся вполне искренне, но сдержано - только дрогнули слегка уголки чувственных ярких губ.
  - Господин опять шутит. Какой же из меня воин! - уронил он.
  Самый настоящий! - князь оценил реакцию и сам ответ, и горделивое достоинство, с которым тот прозвучал. - Ох, мальчик! Тебе б родиться принцем! Но тогда и в самом деле не иначе джинов бы пришлось призывать на помощь, чтобы забрать тебя... Благослови Аллах ошейник прежнего хозяина на твоем горле за то, что ты сейчас стоишь передо мной! Он не сломил твой пламенный дух, а лишь привел к назначенной - Создателем ли, звездами Его - судьбе, и верно, что то что нас не убивает, наоборот, делает сильнее...
  Аман не мог знать, о чем думает в этот миг мужчина, но то же задумчивое восхищение в его глазах, порождало собой странное чувство, которое юноше совершенно не нравилось, ибо самым близким к нему значением было бы смятение. Он отвернулся, сделав вид, что любуется панорамой.
  - По-твоему воин это только тот, кто носит на поясе меч? - мужчина подошел и стал рядом так близко, что при желании Амани мог коснуться его плеча своим.
  - Отчего же, - медленно проговорил юноша, тщательно взвешивая каждое слово, - любой может взяться за нить, но это не сделает его ткачом, тем более мастером...
  Это было сказано, чтобы что-то сказать. Аман уже успел понять, что господин его оценит скорее искренность и откровенность в разговоре, либо же нечто, что хотя бы выглядит таковым. Пожалуй, если бы он не был настолько выбит из колеи, и с первых же дней ударился бы в привычные игры с искушением и провокационной дерзостью - вот тогда бы он проиграл наверняка и сразу! Не говоря о том, чтобы теперь ставить себе цель прямо противоположную господскому ложу.
  А господин его не обманул ожиданий.
  - Мы говорим об одном и том же, - спокойно заметил мужчина, оправдав расчеты и надежды его необычного невольника.
   Аман промолчал: чем-то этот диалог до боли напоминал их шахматные партии, но было одно отличие. Беседа - даже между хозяином и рабом, - не имела таких жестких правил, чтобы их нельзя было изменить... Некоторое время царила тишина, а немыслимая в своей несокрушимой чистоте синь - золотом света сияла над миром.
  - Что ты чувствуешь, когда смотришь?..
  Вопрос был неожиданным и неоконченным, но не неясным.
  - Восторг, - отозвался юноша прежде, чем вообще задумался над его смыслом, а тем более - возможными подтекстами.
  - И ты говоришь, что не воин! - Амир от души рассмеялся, а в следующий момент Амани с изумлением увидел протянутую ему руку. - Идем! Я знаю, что еще тебе понравится!
  Аман застыл, словно ноги его вросли в скалу под ними от неодолимого заклятия. Сайль в своем неистовстве не мог бы потрясти его больше, чем ладонь свободно и уверенно принявшая в себя его руку. Пальцы чуть сжало и тут же отпустило:
  - Если хочешь посмотреть Аль Мансуру - я покажу тебе ее...
  Властный взгляд затягивал глубже, в густую взвесь пережженных горьких кофейных зерен.
  - ...так, как не видел никто!
  Юноша с усилием оторвался от взгляда, устремленного в него стрелой на вылет, снова оборачиваясь к наиболее безопасному предмету разговора:
  - Кто я такой, чтобы отказаться от предложения насладиться сокровищем, которому нет равных, - поклон.
  
  12.
  "Если какому сокровищу и нет равных, то это тебе, звезда моя!"
  Пустота холодила ладонь, требуя немедленно заполнить ее, ввернуть ощущение тонких прохладных пальцев, а еще лучше - окунуться в смоляной водопад волос, нежиться о шелковистую мягкость юношеской кожи, заставляя тепло жизни под ней переплавляться в жар страсти... И все же мужчина сдержал неистовый порыв. Так будет! Тогда, когда красавец-бунтарь сможет принять его ласку не как случайную прихоть нового хозяина.
  Хотя случай порой оказывается мудрее самых хитроумных планов. Кто мог подумать, что первыми ступенями к сердцу гаремного мальчишки, которому вовсе не положено знать что-то дальше хозяйского ложа и комнат сераля, - окажутся исторические книги, шахматы и беседы о фортификации! Наверное, и впрямь звезды вели его, когда Амир вдруг согласился на невыгодный союз, чтобы в конце не столько разделить славу очередных победителей очередных неверных в бесконечном противостоянии, сколько обрести собственную уникальную награду, внезапно канув с головой в шторм танца юного раба и пожелать того, о чем не мыслил никогда прежде...
  Чтоб жалил и язвил зной черных глаз, а изогнувшиеся в дерзком призыве губы касались отнюдь не кубка и не из чужой руки!
  Да так, что сам себя счел одержимым, ведь уже готовился выкрасть черный бриллиант из сокровищницы недруга-союзника! Не успел просто. Звезды решили сами, и самая желанная его звезда упала на ладонь...
  Звезда горяча и жжется, так в том и прелесть, ибо в чем радость от обладания мертвым куском породы! Амир нахмурился, представив себе реакцию того Амана, которого немного узнал за эти пару месяцев, на похищение от господина, которого он любил, или по крайней мере думал, что любил... Случай уберег от ошибки его, а юноша тверд душой и рассудком. Пусть разочарование больно ранило его, Амани не сможет не понять разницы между прошлым и настоящим.
  Если уже не понял, и поэтому явно воспрянул духом. А еще было какое-то искрящееся, совершенно безумное чувство оттого, что мальчику понравился его новый дом. Именно такой, как есть, в своей грозной сути, в которой юноша сумел увидеть присущую цитадели красоту суровой мощи...
  Забывшись, мужчина вел его по стенам, рассказывая кто и когда возвел их, указывая сверху, что следует отремонтировать, а что достроить. По узким лесенкам всходил на башни, открывая следовавшему за ним Амани все новые виды и новые планы, делясь о том, как можно еще больше усилить оборону крепости, превратив ее в орлиное гнездо, абсолютное в своей неприступности. Показывая, где и как живут здесь люди, где принимают пищу, где она храниться, где веселятся, отдыхая, вел дальше - под сводами, переплетеньем коридоров, извилистыми улочками, оборачивающимися то площадкой, где тренируются обычно воины, то выходом к конюшням, то просто незанятым пространством... И спускался вниз, до самой сердцевины под толщей скал - к журчащим источникам родников, тихо собирающим свои струи в мерцающее озеро.
  - Ей более чем триста лет, - говорил Амир, облокотившись о проем бойницы. - Мансура - ключ к долине, где от века живет мой род, и те, кто ему присягнули. Конечно, ущелье не единственный путь туда, но остальные куда хуже и войско там повел бы лишь безумец...
  - И все равно вы держите дозоры и на тропах, - вырвалось у юноши, застывшего на ветру меж зубцов.
  - Само собой, - усмехнулся мужчина, откровенно любуясь им.
  Аман же, забывшись, смотрел и слушал, изумляясь даже не гению и усердию строителей, сколько другому: подумать только, у прежнего его хозяина было каменное сердце, сердцем же нового господина был камень. Твердыня от черепичных крыш и исполинских врат до самого последнего кирпичика под узорчатыми сапожками его невольника.
  
  Закат окутал плечи юноши пурпуром в золоте, постелил под ноги пышный ковер теней, увенчал короной тающих лучей четкий профиль на фоне густеющего мраком купола неба, заплетая в волосы прохладу коротких сумерек. Миг расколотой вечности пронзительно звенел тишиной, скрепившей своей печатью пересечение двух судеб. Мягко всплеснули антрацитовые крылья ресниц, когда Амани поднял взгляд на приблизившегося мужчину...
  - Ты очень красив сейчас, - тихо произнес Амир, пропуская меж пальцев своевольно змеившуюся по плечу юноши прядь. - У тебя в глазах дышит ночь...
  На какое-то мгновение показалось, что вот-вот дразнящие губы приоткроются в приглашении к поцелую, что узкая грациозная ладонь легко накроет другую, касающуюся сейчас его плеча, и юноша откликнется на сорвавшееся с уст признание... но вместо того, Аман резко выдохнул и отвернулся. Собранные в хвост пряди хлестнули по спине, выручая свою товарку из плена чужих пальцев.
  - Ну вот, - продолжил мужчина совсем другим тоном, как будто ничего только что не произошло, - теперь ты видел Мансуру целиком и можешь строить более верные планы по захвату!
  Юноша нахмурился, прикусив губу: совсем не смешно! За сотую часть того, что ему показали, - традиционно лишались языков и глаз. Помнить об этом было неприятно, хотя сама прогулка, как и взятый князем тон не могли не льстить: с наложниками обычно не ведут изысканных бесед, а тем паче не обсуждают водоснабжение крепостей, например. И что с того, что ему это понравилось!
  Хорошо, очень понравилось! Он испытал огромное удовольствие от прогулки, а самолюбие сыто урчало и жмурилось, безразличное к призывам здравого смысла подумать о причине подобного широкого жеста и щепетильного обращения. Как и о том, что в принципе князь ничем не рискует, открывая ему секреты своей твердыни... Хотя делать что-либо подобное тот все же был не обязан, как не обязан развлекать своего невольника. Однако раздражение и злость обернулись почему-то азартом.
  - Значит ли это, что господин предоставляет мне полную свободу... действий? - он развернулся обратно, дерзко вздергивая бровь.
  - А по-твоему, я должен был посадить тебя на цепь у своей кровати? - с необидной насмешкой парировал мужчина.
  - Почему бы и нет! Разве господин не знает, что кровать это собственно то, куда приобретают рабов с моим обучением, - ядовито бросил Амани. - Или все ваши наложники пользуются такими же неслыханными привилегиями?
  - Нет, - задумчиво признал Амир, с долей рассеянности провожая глазами последние отсветы от солнечного диска. - Видишь ли, до определенного дня, мне не приходило в голову приобретать себе... хм! Кого бы то ни было.
  Аман рассмеялся вначале, но всмотрелся в своего господина, и фальшивое веселье стекло с него, растворившись без следа, как струи предрассветного тумана в горах.
  - То есть... - недоверчиво произнес он, - то есть, я - первый?!
  - Ты не первый, - спокойно поправил его мужчина, прямо взглянув в расширенные от безграничного изумления черные глаза. - Ты единственный.
  - Почему?! - непроизвольно вырвалось у Амани, в ответ на еще более ошеломляющее заявление.
  - Потому что, - князь с улыбкой обнял ладонью лицо юноши, склонившись так, что они оба чувствовали дыхание друг друга, - когда ищешь уникальный, единственный на весь мир алмаз, не станешь набивать карманы стекляшками!
  Опять! Юноша задохнулся, стремительно отшатываясь с искаженным гневом лицом.
  - Благодарю за столь высокую оценку! Но уже почти стемнело, и если мы хотим спуститься вниз без переломанных костей, то лучше поспешить! - Амани рывком оттолкнулся от зубца, к которому успел отпрянуть и опереться, и без единого поспешного движения шагнул в проем выбитого в скале хода.
  Сегодня он был собой доволен: он только что сумел сдержаться, ни жест, ни голос не выдали той бури, что творилась в душе. Как и сумел устоять, а его уход не смахивает на бегство, хотя по сути таковым является... Нет, скажем аккуратнее: тактическое отступление.
  Аман исступленно убеждал себя, что этот день ничем не выделился из остальных. Да, господин его весьма настойчив и запросто не отступает от своих целей! Он знал это. Так же как без излишнего тщеславия знал, что красив, знал, что в прочем - тоже превзойти его дано немногим, благодаря старательной работе над собой и с собственными досадными ошибками... И все же... Тогда почему так странно отозвались в нем слова мужчины, лишь повторяющие тоже самое?
  Быть может потому, что были произнесены иначе, и истинный их смысл он не понял, не узнал? Не понял, и даже слов не получалось подобрать, чтоб описать то, что смотрело на него из марева над завораживающим круговоротом из пережженых кофейных зерен... Иначе прозвучали, обдав вдруг теплом неторопливого потока, смывающего пыль и пот с усталого скитальца, и прохладой тени от широких листьев у самого берега...
  Нет, неправильно! Не там, не так и... не тому?! И этих слов просто не могло существовать! - вынес Аман беспристрастный вердикт уже в своих комнатах, медитативно запуская пальцы в загривок урчащей Баст.
  Но они были. И просто уходить от этого, как и от того незнакомого, что ощутил в себе, - до бесконечности он не сможет... Что ж, не самая долгая и насыщенная событиями жизнь, тем не менее научила юношу, что врагу всегда нужно смотреть в лицо!
  Даже если это ты сам.
  
  13.
  Кто дерзнет оспорить красоту ночи? Нелепый вопрос. Кто может даже пожелать того! Ночь - это хрупкое торжество тьмы и прозрачный свет... Мерцающее кружево звезд на непроницаемом пологе. Кристальное, предельно ясное откровение... Безмолвный оракул, которому от века суждено давать на незаданные вопросы невысказанные ответы. Сияющий мраком круговорот, бездонный омут времени, зеркало в глубине которого безуспешно пытаешься разглядеть хоть что-нибудь, хотя бы отражение... Чего, кого?
  Гладь без дна, хранилище однажды услышанного, но непрозвучавшего и наоборот. Океан, в котором от заката до рассвета купается опрокинутое, утонувшее в своей искрящейся радости, утомленное ею солнце. Кольцо, замыкающее в себе сокровенную суть и, как всякое кольцо - без начала и конца...
  Но если кольцо, то в его случае - это кольцо от цепи! - закончил про себя Амани, бездумно ловя кончиками пальцев первые лучи разбуженной зари. - Золотой драгоценной цепи, смысл которой от этого не меняется.
  Чтобы осмыслить один единственный вечер и справиться с собою, юноше явно не хватило бессонной ночи, и Амани сам не смог назвать то чувство, которое испытал от известия, что князь внезапно отбыл из крепости с отрядом, а когда вернется неизвестно.
  Первым ощущением было все же облегчение: невозможно было бы сделать вид, что между господином и наложником на башне Ключевой случилась лишь непринужденная беседа о милых пустячках! Но как быть дальше, и получится ли держать себя как прежде - юноша не представлял. Возможно, потому что он никогда не слышал подобных слов... им восхищались, его желали, превозносили даже, но иначе! И Аленький цветочек, ядовитый и зубастый, - вдруг испугался того, как остро отозвалось сердце на одно единственное прикосновение в пронзительной оправе слов.
  Испугался того, что приложив еще немного усилий в том же духе, князь, которому терпения, как видно, было не занимать, рано или поздно получит то, чего добивается, а все что сможет сделать сам Аман, так это постараться свести игру к ничьей, как и в их шахматных баталиях. Князь Амир не мальчик, и знает что говорить и кому, чтобы добиться своей цели, даже если это всего лишь любовь гаремного раба... Ядовитая серо песочная змейка вновь уверенно поднимала плоскую головку, обвивая собой растревоженное пламя сердца, и напоминая, что господам обычно все равно, что происходит с этим сердцем дальше, после того как все прихоти наконец удовлетворены.
  Мысль отрезвила и помогла встретить новый день во все оружии. Амани легко отогнал от себя промелькнувшее облачко смущения оттого, что отъезд князя тоже мог быть вызван разговором, а вернее его неудачным для него окончанием: при всем самомнении, и даже учитывая то внимание, которым окружил его мужчина, мир все-таки не вертится вокруг строптивого наложника. У князя наверняка достаточно забот помимо фантазии заполучить в свою постель пылко влюбленного в него красавчика-танцора: вероятно, чтобы для остроты ощущений, умения того в добавок подстегивались бы страстью.
  Что ж, а у Амани есть своя цель, и верная - как юноша убедился благодаря подаренной прогулке, став частью жизни Мансуры, он станет той частью сердца нового господина, которой тот никогда не пренебрежет, как бы не сложились события в будущем.
  Но как?.. Ведь даже танцы здесь нужны иные, если его цель не разжигать желание в хозяине, и достичь не просто признания, а уважения...
  Задумавшийся юноша не обратил внимания на то, каким пристальным взглядом то и дело мерил его лекарь Фархад, к которому Амани пришел с просьбой дать какую-нибудь мазь для царапин, похоже, ставших его вечными спутниками. Пожилой мужчина хмурил седые брови, от порога рассматривая погруженного в свои раздумья Амана так, будто искал в нем сокрытые признаки тяжелого недуга, с которым ему предстоит бороться. И то, что зацепиться глазу было не за что, отнюдь не обнадеживало - значит, враг хитер, и затаился до поры, пока главный удар не будет нанесен.
  О нет, неприязни к юноше он не испытывал, скорее беспокойство: насколько проще было бы останься эти двое в расписанных до мелочей ролях наложника, услады ночи, и господина, пусть великодушного и милостивого. Но Амир связал с ним свою жизнь, а вместе с нею и благополучие клана, уверенный в том, что наконец-то смог разгадать звездные знаки о нависшем над его родом роке... А между тем, мальчик далеко не прост, и далеко не мальчик!
  Обычаев равнинников клан не признавал, и подобное решение удивило многих, но Амир заткнул им рты... Так и есть, влюбленные глаза от века слепы, преображая существующие достоинства и заслоняя ими недостатки. Однако с первого дня наблюдая за особым гостем князя, Фархад с беспристрастной точностью не мог не признать, что несмотря на свою яркую вызывающую красоту, юноша отнюдь не пустышка, годная лишь как прикроватное украшение.
  Но он чужак. И по-прежнему оставался темной лошадкой, не показывая, чем живет и дышит никому. Даже Тарик не мог ничего толкового сказать, а старый Фархад так надеялся, что неиспорченное детское сердце увидит больше!
  Увы, пока единственное, что он смог узнать, так это то, что юноша по имени Желание, великолепно умеет держать себя. Не мало, потому что о многом говорит.
  Фархад был не только лекарем, хотя... наоборот: именно что он был лекарем твердыни, в руках которого так или иначе побывала жизнь каждого из ее воинов и защитников. И побывает тоже еще не раз. Такой пост род не доверит абы кому! Прекрасный составитель ядов, знаток и тел и душ, в прошлом наставник нынешнего князя, в недалеком будущем - его сына и преемника... а то, что живет скромно и на отшибе - так не в злате счастье!
   - Покажи, - распорядился лекарь, подходя к юноше.
  Аман слегка приподнял брови в удивлении, но беспрекословно протянул руки, поддергивая рукава.
  - Баст очень игрива, - поморщившись от прикосновений, счел нужным снисходительно заметить он, хотя не преминул отметить про себя, что Надеб прав. Баст непросто большая кошка, а опасный хищник и приучить ее к порядку - суровая необходимость, если он не хочет рано или поздно оказаться перед выбором расстаться с урчащим мохнатым подарком, или быть серьезно покалеченным.
  То, как сошлись на узкой переносице седые брови, не обнадежило.
  - И почему ты не явился раньше? - жестко поинтересовался лекарь, с неудовольствием рассматривая неглубокие, но воспалившиеся следы когтей пантерыша на золотисто смуглых предплечьях юноши и идеально совершенных кистях. - Или тебя устроит пара другая шрамов?
  - Не хотелось бы, - подтвердил Аман, и если бы кончики сухих чутких пальцев не касались точек у пульса, уловить его волнение было бы невозможно.
  Фархад едва улыбнулся - мальчику важна его красота, это понятно. Но судя по запущенности ссадин, не до фанатизма, который встречается у иных существ обоего пола, мнящих себя цветущей розой в благоуханном саду Пророка.
  - Посиди, я сейчас принесу все нужное, - мягко улыбнулся Седой Фархад, перечить которому решались немногие сведущие.
  Он с удовольствием отметил филигранно-изящный поклон, и окончательно определил для себя, что мальчиком следует заняться плотнее. Человек настолько близкий к Амиру не должен даже по небрежности либо же от невнимания, позволять себе ошибки...
  А уж с сердечными делами его лучший воспитанник справится сам!
  
  14.
  Амани и Фархад расстались равно довольные друг другом. Терпение, с которым юноша вынес малоприятные манипуляции по обработке ссадин и их дезинфекции, подтвердило сделанные ранее выводы и располагало к понятливому пациенту, а внешне непритязательная беседа дала о чем поразмышлять. Лекарю не пришлось искать подходов: все-таки накладывая повязку на тонкое, но сильное запястье, где четко выделялись ровно пять отметин от когтей почти над самой веной, он в сердцах высказался, что Надеб, похоже, чересчур забылся, раз стал пренебрегать своим долгом и так легкомысленно подходит к приказам, даже если они кажутся ему случайной блажью.
  Из этого Аман вынес, что в отличие от врачевателя, ловчий настроен не в его пользу. Хотя надо отдать должное, на месте последнего, юношу тоже не привело бы в восторг распоряжение развлекать княжескую забаву и его зверушку! А еще Амани расслышал то, что если он не совладает с Баст, то так и останется у всех в глазах лишь "мальчиком с котенком"... Даже если этот котенок через годик уже сможет запросто перервать кому-нибудь горло.
  - Тут не вины достойного Надеба ар-Нагира, - сдержанно улыбнулся юноша, вкладывая в скромный жест все отпущенное ему очарование. - Боюсь, дело в том, что это я не считал нужным следовать его советам.
  - Отчего же? - поинтересовался лекарь, заинтересованный признанием.
  Амани добавил в улыбку ноту лукавства.
  - Однажды Пророк отрезал рукав своих одежд, не пожелав будить уснувшую на нем кошку... Известно, что даже домашнюю любимицу чьей-нибудь уважаемой супруги невозможно выдрессировать как пса, или обуздать как лошадь. Моя признательность за знания, как следует устроить жизнь Бастет, не знает предела, тем более что и она, и я в Мансуре новоселы. Но в остальном - я не хочу ломать ее природу, ради того, чтобы получить себе большую диванную подушку.
  Без всякого преувеличения Фархад был искренне восхищен, как ловко юноша прошел по грани, не уронив себя, не унизив других, сыграв на расположении, которое вызывает обычно откровенность и скромность, тонко продемонстрировав уверенность в своих силах, ситуации в целом, одновременно готовя почву для того, чтобы и в проигрыше сохранить лицо... А кроме того, владение интонацией и речью, как и сама игра, - выдавали в мальчишке развитый ум.
  Причем, развитый в достаточной мере и в многообещающем направлении. Свояк Сафир тоже говорил, что юноша-Желание читает отнюдь не о цветах и птичьих трелях. Что ж, стоит надеяться, что главные, обращенные к нему желания Амира, алмазная звезда исполнит... Задатков у него достаточно.
  - Как знаешь, но в следующий раз приходи ко мне хотя бы вовремя, - Фархад наконец отпустил руки юноши, чем Аман с облегчением воспользовался.
  Однако уходя, он вдруг развернулся, как будто что-то вспомнив, и одарил еще одной обворожительной улыбкой:
  - Эфенди, я вспомнил... Тарик ведь учился у вас до того, как князь отправил его ко мне?
  Фархад тоже прекрасно расслышал взволнованный голосок мальчика и мог судить, что навело Амани на тему, но по обыкновению бесстрастно ждал продолжения, ограничившись ответным кивком.
  - Подносить завтрак и вытирать пыль может любой. Наверняка будет лучше, если мальчик продолжит свое обучение...
  Теперь слегка улыбнулся старик.
  - Да, Тарик способный мальчик, прирожденный целитель. Но он учится и сейчас.
  - Чему? - Аман выгнул изумительно четкую бровь.
  Он вовсе не торопился избавиться от мальчишки. Тарик был прост и безыскусен, его тянуло скорее пожалеть и дать конфетку, чтобы не плакал, - или пресловутые заколки, - чем как-то проявлять характер, но убедиться в подноготной тоже не мешало.
  - Терпению, хотя бы. Смотреть и видеть, - протянул лекарь.
  Даже так! Ответ Амани понял с точностью до малейшего оттенка. Собственно, что-то подобное он и подозревал, особенно после того, как узнал, что мальчик-то в родстве с господином крепости, но интересно, что же это чучелко все-таки высмотрело!
  Аман ни секунды не сомневался, что Тарик - очередное испытание для него, задуманное в расчете посмотреть, как приобретение князя поведет себя. В частности, со свободным мальчишкой, оказавшимся у него в услужении. Чем проявит и не ошалеет ли от вседозволенности...
  Однако весь хитроумный план его наблюдателей был обречен изначально по одной простой причине - ну что Амани было делить с Тариком? Льстить и очаровывать его не было никакой надобности. Третировать - глупо, недальновидно, напрасная трата времени и сил, а только детских слез ему не хватало! Это же не Алишер, чтоб у выхолощенного выкидыша гиены сгнило последнее, что осталось тому от мужчины!..
  Тарик всего лишь мальчишка, мечтательный и вопиюще наивный. Чтобы опасаться его, как врага - они в любом смысле птицы разного полета. Чтобы рассматривать как возможного друга - тем более, не говоря уж о том, что Аман абсолютно не испытывал желания ни нянчиться с неуверенным в себе подростком, ни откровенничать с кем-либо, потому как вовсе не имел подобной привычки. А смертоносных тайн вроде ножа и яда здесь у него пока не случилось... Так что, пусть смотрят! Парадоксально, но факт: для его собственных целей некоторая открытость - сейчас только преимущество.
  Тем более, через призму невинных глаз.
  - Вам виднее, эфенди, - задумчиво уронил юноша, - но Тарик уже знает, насколько скромное место занимает в семейной иерархии, и думается мне, что терпение и смирение не самые сложные для него науки. А вот других немного не хватает.
  - Каких же? - заинтересовался Фархад.
  - Эфенди, я могу ошибаться, - Амани тщательно, как отборный жемчуг цвета моря на закате, взвешивал каждое слово в ответ, - ведь ваш жизненный опыт куда больше. Но мальчик будущий воин твердыни, а не полотер. И княжеская кровь, а мне иногда хочется подарить ему свой старый ошейник... Терпение добродетель, а выдержка - добродетель воина, но умение держать голову прямо тоже не бывает лишним!
  "Что, насмотрелись? Так и я не слепой".
  Фархад нахмурился слегка, и юноша заволновался, не переборщил ли в своем порыве прямодушия и благородства. Как-никак в этом у него точно опыта маловато...
  Впрочем, беспокойство никак себя не выдало, зато пожилому наставнику на удивление обнаружилось в чем себя упрекнуть. Тарик далеко не первый, а если говорить честно, один из последних в наследственной линии, но клан всегда ценил каждого из его сыновей. Тарик действительно умный мальчик, способный к искусству врачевания... Хотя, достойного преемника на посту самого Седого Фархада из юного родича не получится, как ни убейся.
  ...Не потому ли, махнул рукой в том числе на то, что парнишка может остро воспринимать скупое молчание наставника? И то, что мальчик способен делать из него свои, личные выводы - мудрец как-то упустил из виду за более важными проблемами. А ведь из таких мелких оплошностей обычно и рождаются большие неприятности!
  - Вот что значит свежий острый взгляд! - с чуть более явным чувством, чем обычно, дернул губами Фархад. И предложил. - Спроси его сам, чего хочет, о чем мечтает мальчик.
  Амани ожидал подвоха, поэтому не дрогнул и не смутился.
  - Спасибо за доверие, эфенди.
  Юноша изысканно поклонился, и заслуженной тени Мансуры осталось только восторженно цокнуть про себя: паршивец! В четырех словах и двух жестах - польстил, осыпал ядом, пообещав к тому же небо в... звездах!
  - Благослови Аллах, - многозначительно усмехнулся Фархад.
  Аман все же удержался от молитвенного жеста: не стоит переигрывать, и вряд ли он повторял намаз в серале изо дня в день. Привычно расправив плечи, юноша плавно спустился по узкой лесенке, не заметив под ней заплаканный предмет спора, и неторопливо направился к себе, размышляя над состоявшимся диалогом.
  
  15.
   Аман не знал плакать ему или смеяться - это что за история с Тариком выходит? Урок в духе "служить интересам клана можно по всякому" или первое задание для юного шпиона, которое судя по всему, тот благополучно провалил... Или и то и другое сразу?
  Амани нехорошо усмехнулся: любопытно, а кто-нибудь задумался, чего может набраться мальчишка в обществе наложника, всю сознательную жизнь удовлетворявшего капризы чужой похоти?
  Что если бы он оказался несколько иным, точнее таким, как его все видели, ничуть не расстроился бы от смены хозяина и с энтузиазмом принялся утверждаться на господском ложе? Княжеского племянника бы отправили помогать ему отмываться от спермы? Замечательная идея! Тарик, конечно не пятилетний, уже вполне понимает, что член нужен не только нужду справлять, а подходящее отверстие можно найти и у женщин, и у мужчин, но не таким же шоковым путем просвещать парнишку на щекотливую тему!
  А просвещать его хоть в чем, хоть о звездах и луне Амани все-таки придется! Предложение "лекаря" Фархада явно намекало, что неплохо бы сблизится немного с мальчиком, который почти весь день проводит рядом с ним. Впрочем, Аман, конечно, мог избежать расставленного силка, настаивая на талантах и способностях Тарика в целительстве, но не стал, поскольку условие полностью отвечало его собственным намерениям. Зато теперь, когда основной посыл исходил не от него, не должно было выглядеть странным, что он вдруг живо озаботился печалями парнишки, на которого все это время практически не обращал внимания.
  Тарик был нужен ему, хотя бы как источник информации, ниточка к людям Мансуры. К тому же, верные люди не бывают лишними, а верность, основанная на искренности, привязанности и принципах - самая надежная, тем более что юноша не мог предложить ничего иного из привычных ему способов. Именно это и беспокоило Амани: помимо того, что у них с мальчиком по определению нет общих интересов и привычек, - Аленький цветочек собирался играть на том, чего не знал, а его опыт стремился к нулю...
  Ощущение неуверенности уже успело порядком надоесть за время, проведенное в крепости, а здесь раздраженный юноша мог позволить лишь один способ выплеснуть из себя нервное напряжение, чтобы оно не обернулось очередным приступом злости, навредив в первую очередь ему самому: танец.
  Но увы, даже любимое занятие, за долгие годы вплавленное в самою кровь и суть, в этот раз не принесло умиротворения! Когда разогретые мышцы стали податливыми словно масло на солнце, Амани попытался повторить то, что танцевал тогда на пиру, где Амир Фахд увидел его впервые, и - не дойдя даже до середины, остановился, разразившись пространной речью, обращенной неведомо к кому и богато украшенной цветистыми оборотами. Проклятье, музыка!
  Его тело само помнило ритм и движения - невозможно забыть, как ты дышишь! Но волна звуков не подхватывала его, растворяя в своем потоке, чтобы внезапно рвануть, вознося на гребень неудержимого прилива, и с размаха обрушить вниз пенными брызгами... Ему необходима музыка, потому что без нее то, что должно было стать феерической мистерией, превращалось в набор прыжков и ужимок! Невозможно ни повторить старое, ни придумать что-то новое.
  Амани в сердцах помянул особо ядовитый оборот из предыдущего монолога, и без приветствия бросил, появившемуся на площадке Тарику:
  - Ты умеешь на чем-нибудь играть?
  - Нет, - отозвался мальчик и вспыхнул, мгновенно проникаясь очередным доказательством своего невежества. - А вы сами...
  - Я же не могу танцевать и играть одновременно! - Аман выразительно закатил глаза.
  Собственно, он особо и не надеялся, что проблема разрешится так просто, и мальчишка окажется еще и самородком, дав им хоть какую-то точку соприкосновения, кроме "подай-принеси", и заодно обеспечив юношу аккомпаниатором.
  - Да, простите, я как-то не подумал... - невнятно пробормотал Тарик, заставив Амана развернуться к нему полностью и вглядеться внимательнее.
  - И что я вижу... - протянул юноша, резким коротким движением пальцев направляя подбородок парнишки вверх. - Что бы это значило?
  Угольно-черная бровь изогнулась, как показалось, несколько брезгливо при виде покрасневших припухших век.
  - Ничего, ничего особенного... - Тарик упрямо отводил глаза от устремленного на него взгляда: казалось, что внутри смертного тела заключен ифрит. И без того, ему было чего бояться и о чем сокрушаться, а огненный демон все не унимался:
  - Хочешь сказать, что поливать слезами каждый камень в цитадели, твое любимое времяпрепровождение? - ехидно поинтересовался Амани, по-прежнему ловко удерживая мальчика. - А я как-то упустил это из виду!
  - Время... Что?
  Выбитый из колеи внезапным напором, мальчик бестолково хлопнул ресницами, и Аман мысленно взвыл, в отчаянии прикусив губу: Бисмилля Рахман Рахим! Аллах, неужели его грехи настолько велики, что повлекли столь суровое испытание!
  - Я просто спрашиваю, что у тебя случилось? - призвав на помощь все свое терпение, почти по слогам "перевел" юноша.
  - Я же ответил, ничего! - Тарик подумал, что наверное был невежлив сейчас, и тут же добавил, объясняя подробнее. - Просто я узнал, что пока не очень подхожу в войны твердыни...
  Голосок угас беспомощно, а Амани едва подавил порыв заскрипеть зубами: Алла Карим, ну как можно быть настолько бесхребетным! Хлеще на его памяти, случилась только Жемчужина!
  Однако, увы, другого материала под рукой не имеется. Этот голосок он слышал во время разговора со стариком Фархадом (хотя какой он старик! Видно, что иным молодым фору даст), а значит Тарик тоже мог их слышать...
  - Ты подслушивал.
  - Это вышло случайно... - не замедлил подтвердить его выводы почти полностью уничтоженный мальчик. Наверняка перед ним действительно ифрит, ведь обычные люди не умеют читать мысли!
  - И что же ты услышал? - последовал отстраненный вопрос.
  Это было знакомо, наставник Фархад тоже часто спрашивал его о том, что он увидел и про выводы из того. И тоже был не слишком доволен.
  - Что у меня нет нужных... - мальчик наконец набрался сил озвучить свою беду, - ну, свойств, чтобы быть достойным своего рода и служить ему...
  Пришла пора Амана изумляться. Он даже сел на ближайшее, что подвернулось - громадную каменную чашу, окружавшую одно из немногих растущих в Мансуре деревьев. Справившись с первым потрясением, прикрыв глаза и набрав в грудь воздуха, как перед прыжком в глубину, юноша резко встал, снова заставляя Тарика смотреть прямо в глаза, и приказал:
  - Посмотри на меня. Что ты видишь? - от ответа зависели все последующие ходы.
  Он ожидал всего, кроме того, что прозвучало! Светло-карие глаза плеснули вдруг благоговейным восхищением...
  - Вы очень красивы, умны, прекрасно образованы и так много знаете, умеете... - Тарик смущенно запнулся.
  - Спасибо, - сраженный перечисленным, а особенно восторженным тоном, Амани растеряно отступил от мальчика, но сразу овладел собой, вернувшись к главному. - И по-твоему, все это свалилось мне с неба в единый миг по бесконечной милости Аллаха?
  Неразличимым слитным движением расправился гибкий стан, точно крылья развернулись совершенные плечи, а глава поднялась так, будто несла на себе все короны мира...
  - Тратя время на слезы, естественно ты останешься никем, - утвердительно сообщил Аман, и добил. - Тебе ведь нравилась медицина? Так твою мечту никто не преподнесет вдруг на золотом блюдечке, такого даже в сказках не бывает. Так что, советую: реши, хочешь ты чего или готов смириться с любым решением по твоему поводу...
  С пунцовыми пятнами на щеках, прижав стиснутые кулаки к груди, Тарик уже задыхался от избытка чувств, стоя перед воплощенным ифритом, не в силах оторвать от него взгляд: чего он хочет?.. А как же долг... Вот глупости, ведь он хочет исполнить долг воина твердыни!
  И правильно, на пути воина не может быть места слезам и слабостям с сомнениями... Стыдно-то как!! Мальчик улыбнулся с вымученной благодарностью, и поклонился по канону, - приложив руку к сердцу:
  - Благодарю за знание, муалим-аху!
  
  Этого только еще не хватало! Аман поперхнулся вздохом от подобного титулования.
  
  16.
  Гладя сытую, а потому сонную и довольную жизнью Баст, в отличие от нее Аман разве что не шипел от злости. Будь проклята блаженная человеческая глупость и невежественная слепота, которою почему-то принято умиленно величать душевной чистотой! Будь проклят тот час, когда он в помрачении решил привязать к себе мальчишку. Будь проклят тот миг, когда Амир Фахд возжелал его, вынуждая теперь снова пробираться почти ощупью к более-менее устойчивому положению под ногами... И будь проклят тот день и час, когда в пропитые мозги хитрого отродья шакала Фирода, взбрела идея подарить наместнику экзотическое своей невинностью "чудо", обрушив пусть не безоблачный, но до йоты знакомый мир!!!
  Отлично! Дела чем дальше, тем забористее.... Непосредственное дитя назвал его своим учителем. При таком раскладе Амани без затраты лишних усилий сохраняет свое превосходство в будущих взаимоотношениях, и может себе позволить избежать участи задушевного приятеля... А недовольство премилого господина "лекаря", - который запросто называет князя по имени, был выбран наставником его племяннику и может себе позволить сделать замечание Надебу, - так, легкий пустячок! Ведь некий мальчишка смотрит на него, как на явление Пророка!
  Каким-то невероятным образом Амани сдержался и оставил при себе все возможные "восторги" - статусу, даже придуманному, нужно соответствовать. Юноша вновь вздернул подбородок мальчика вверх так, что жестко сомкнутые пальцы держались параллельно земле, ребром упираясь над кадыком:
  - Первый урок: я хочу, чтобы ты всегда ходил именно так!
  - Зачем... - потерянно выдавил Тарик, сглотнув, отчего Аман ощутил прошедшую по горлу волну.
  - Когда поймешь, - ядовито сообщил Аленький цветочек, - будет урок второй.
  Осчастливленный как христианский проповедник откровениями Исы бен Мариам, Тарик ушел, оставив своего нечаянного учителя в блаженном одиночестве, но предварительно, запинаясь, пообещал найти музыку. Оставалось надеяться хотя бы на то, что этот "кто-то" будет способен извлекать из инструмента иные звуки, кроме тех, что напоминали Баст с несварением желудка!..
  Возможно, настроение юноши все же передалось котенку через небрежные поглаживания, либо Амани чересчур отвлекся, пока раздумывал, как безболезненно свести на нет возникшую вдруг ситуацию с Седым Фархадом, но острые зубки внезапно и без предупреждения впились в предплечье, пропоров кожу до крови.
  Пантерыш оказался на удивление ласковым, легко привыкнув к рукам, но все равно приходилось оставаться начеку, чтобы быть готовым, когда хищный нрав давал о себе знать. В этот раз юноша был виноват сам, за что и поплатился, но сжав пальцы на загривке взрослеющего звереныша, Аман не торопился отрывать Бастет от себя, хотя кровь уже заливала руку. Он немного знал о животных, зато достаточно изучил схожих с ними людей, чтобы представлять как себя вести: кошка должна убедиться и привыкнуть к тому, что в любом случае хозяин - высшее существо.
  Юноша постепенно сжимал хватку на шкирке котенка, пока не побелели костяшки, а когда это не принесло результатов, - слегка повернул кисть, отворачивая голову пантеры под неестественным углом... Зубы разжались, и "котенок" тут же полетел через всю комнату. Извернулся, прыгнул обратно с обиженным рыканием... и получил по чувствительному носу подхваченной с дивана подушкой. Со все силы. Еще, еще и еще.
  Уже больше обиженная, чем разозленная Бастет выскочила на открытую площадку, обрывавшуюся вниз гладкой стеной на три, а то и пять человеческих ростов. Аман не дрогнул - леопарды превосходно лазают по деревьям, а значит, держат высоту. Он вышел следом, нашел звереныша, сжал, выкручивая загривок и вжимая горлом в песок, подержал, давая почувствовать чужую силу... но почти сразу погладил нежные ушки.
  И только потом перевел взгляд на свою правую руку - от локтя до кисти кровь обволакивала ее, как тонкая перчатка, тягучие капли тяжело, но торопливо срывались с кончиков пальцев.
   Теперь, шрамы точно останутся, - констатировал юноша.
  
  Пережав жилу, Аман вышел из своих комнат, но увы - вдохновленный Тарик умчался в неизвестном направлении и еще не появился, видимо днем с огнем разыскивая музыкантов. Князя не было, его запертые покои пустовали, и охрана не маячила у дверей... И вообще знойно звенел заполдень. Пока шел, Амани несколько раз казалось, что он кого-то видел, но ощущение исчезало раньше, чем он успевал сосредоточиться, поэтому списывал его на то, как часто кровяные ручейки сбегали вниз и падали на плиты, отмечая проделанный путь. Слишком часто...
  Переступая порог жилища лекаря Фархада, юноша всерьез опасался, что все-таки не сможет устоять на ногах и впервые упадет в обморок, но сразу сесть себе не позволил. Незнакомому парню, открывшему ему двери в этот раз, досталась улыбка, полная очарования в своей небрежности, прежде чем помощник лекаря ошеломленно отступил в тень при виде его залитой кровью руки. Амани еще хватило изобразить учтивый поклон вышедшему Фархаду, чьи седые брови от открывшегося зрелища стремительно удалялись куда-то в сторону затылка:
  - Эфенди, чтя вашу мудрость, я позволил себе нескромно воспользоваться вашим расположением, поэтому явился немедленно, как вы и советовали...
  Многое мог бы ответить почтенный Фархад, но ни одна из фраз, в которых он от души поминал внезапное помрачение Амира, дурной норов самого упрямого мальчишки, и вопиющую безалаберность тех, кто должен был по крайней мере находиться подле него, - абсолютно не соответствовала бы принятому Амани изысканно-вежливому, церемонному тону! Зато все не сказанное, вложилось в коротко брошенные уже на ходу слова воистину убойной составляющей:
  - Весьма польщен, юноша!
  Аленький цветочек не повел и бровью на подобный тон, чем не зная того, заслужил безграничное изумленное уважение у наблюдавшего за происходящим диалогом юноши, а между тем, у Амани попросту не хватило сил на достойный по его мнению ответ. Держать лицо удавалось едва-едва, хватит того, что на его придирчивый взгляд, предшествующее недоразумение в виде поклона напоминало скорее цаплю, в которую влили добрый мех молодого вина, чем подобающий жест приветствия.
  - Что на этот раз? - сухо поинтересовался вернувшийся Фархад, снимая самодельный жгут.
  - Прискорбная небрежность, - юноша едва не дернул плечом в досаде, но вовремя удержался от опрометчивого шага. - Я оказался чересчур рассеян.
  - Юноша, - лекарь жестко дернул ртом, не отрываясь от промывания глубоких ран, - поверьте моему столь расхваленному вами опыту, скромность в речах и смелость признавать свою оплошность бесспорно весомые достоинства. Но куда более полезное - не допускать их вовсе!
  - Вы более чем правы, эфенди, - усмехнулся бледнеющими губами Амани.
  Всю руку от плеча до кончиков пальцев перемалывала в своих жерновах густо обжигающая боль, но сосредоточившись на том, чтобы не уронить себя, как ни странно было куда легче с ней справиться, просто думая о другом, том, что он всю жизнь привык считать наиболее значимым.
  На что-то иное Амани уже не хватало, однако и без того безмолвно снующий помощник врачевателя во все глаза смотрел на таинственного гостя князя Амира, на совершенном лице которого не дрогнуло даже жилки за всю процедуру. Поджимавший губы старик, - и тот был впечатлен: поддерживать ровную светскую беседу в то время как на свежие глубокие раны льют воду и спирт, ковыряются инструментами... По выражению опущенных глаз было ясно, что мальчик-Желание понимает, что не может позволить себе ударить в грязь лицом, но повод дать слабину у него все же был значительный - не пальчик оцарапал!
  Тем более странно было ожидать такую выдержку у изнеженного наложника, какой бы хитроумной бестией тот не казался. Седой Фархад ощутил нечто, близкое к угрызениям совести, оттого, что чуть раньше строго-настрого запретил помогать юноше кому бы то ни было. Конечно, от обморока большой беды не случилось бы, но все же... Теперь он взял самые лучшие кроветворные, заживляющие и противовоспалительные средства, а в питье смешал не только восстанавливающие, но и успокаивающие составы.
  - Сейчас тебе нужно отдохнуть и немного поспать, - завершил лечение Фархад, протягивая Амани чашку.
  Юноша поднялся навстречу, пытаясь каким-то образом сохранить равновесие, и не выдать своего плачевного состояния.
  - Я не смею злоупотреблять вашим гостеприимством, эфенди, так же часто, как вашим вниманием, - выдавил из себя Амани, вцепившись в спинку скамьи, что само собой мешало взять лекарство.
  - Это не прихоть, а необходимость! - раздраженно бросил мужчина, резко стукнув чашкой о столик и отнимая инструменты у окончательно онемевшего помощника, тут же отбрасывая их от себя. - Вы, молодой человек, кажется, уже достаточно превознесли мою мудрость, чтобы сейчас спорить!
  - Прошу прощения, эфенди, я всего только не хотел вас излишне утруждать... - Аман сделал попытку отвесить еще один поклон, прощальный, но его повело.
  Могильно бледного юношу немедленно подхватили в четыре руки, и бережно отнесли в свободную комнату наверху, где устроили с максимальным возможным удобством, а еще через полчаса пристыженный Тарик занял подле алмазной звезды в короне князя, провалившегося в болезненный сон, бессменный караул.
  Думать, что скажет по поводу всего происшедшего князь Амир, не хотелось никому.
  
  17.
  Юноша проспал больше суток до вечера следующего дня, видимо ослабев не столько от потери крови, сколько от борьбы с самим собой за сохранение самообладания при перевязке. А может, дело заключалось в составе, добавленном Фархадом в питье, дабы строптивый норов не мешал восстанавливаться телу... Амани просыпался полностью лишь однажды, и чашка с теплым, приятно кисловатым напитком, оказалась у губ прежде, чем просьба была высказана.
  Дальше - больше! Когда вполне пришедший в себя юноша, не требующим возражений тоном сообщил, что кроватью князь Амир его не обделил, и следующую ночь он намерен провести именно в ней, тот же молодой человек, который помогал лекарю на перевязке, без слов принес ему свежую рубашку, взамен испорченной. Рубашка, кстати, была любимой, с изящным орнаментом по вороту, что явно выдавало участие Тарика, а СахАр разве что не порывался помочь ее надеть, как будто имел дело с калекой. И в довершении ко всему - счел нужным проводить Амана до его покоев, оставив лишь после многократных заверений, что самочувствие юноши в полном порядке.
  Однако, избавившись от одного энтузиаста, - с облегчением Аман вздохнул явно преждевременно! Приснопамятный Тарик, способный вогнать в уныние своим виноватым видом саму печаль, бестолково метался вокруг, явно не представляя, к чему в первую очередь следует приложить свое выдающееся усердие. После того, как мальчишка в очередной раз попытался поправить под локтем подушку, протараторив нечто невразумительное, Аман наконец сорвался:
  - Йелла! Уймись, ради Пророка! Я, - хвала Ему, - как ни странно, не на смертном одре и пока еще туда не собираюсь вовсе!!
  Брызнув безмолвными слезами, Тарик вылетел за двери, вынудив юношу проводить его взглядом, исполненным безграничной досады: неужто всего парой слов он вдруг так поколебал тонкую душевную организацию благополучно забытого княжего родича?!
  И какое ему дело до того, что возможно, приставленный к нему парнишка толком не спал, не ел сутки, и вообще с чего ему вздумалось во все это вмешиваться... Аман едва подавил вздох, припоминая, что одним из удовольствий в прежней своей жизни, было погонять служек-евнухов до седьмого пота, доведя капризами и придирками до состояния, близкого к помешательству, чтоб носились с ним, как с нерукотворным воплощением священных сур... А теперь с чего-то чувствует нечто, весьма напоминающее угрызения совести. Интересно, когда это она успела появиться у Аленького цветочка!
  Поехидничав про себя и вернув душевное равновесие, юноша поднялся с ложа, пройдя в отведенный на балкончике уголок. Уныло свернувшаяся Баст тут же недоверчиво подняла навстречу мордочку. Прежде, чем отодвинуть решетку, юноша присмотрелся к зверенышу, убеждаясь, что за его отсутствие и невзирая на его причину, - ее кормили. Потом все же позвал Тарика обратно, попросив окончательно ошалевшего от событий мальчика принести для котенка любимое лакомство - как вынес Амани из поучений уважаемого Надеба, на воле леопарды питаются всем, что смогут добыть, но Бастет, как истинная аристократка, предпочитала свежее мясо, а особенно жаловала сердце.
  Сердце нашли на удивление быстро. Тарик передал его сразу с вилкой, но Амани пренебрег приспособлением, сквозь прутья положив кусочек лакомства перед самой мордочкой и демонстративно неторопливо убрав здоровую руку из пределов досягаемости. Баст обиженно принюхалась, но взяла еду с пола, за что получила следующий кусок с ладони. Убирать заслон, Аман не стал, хотя Баст долго ластилась, как и всякая кошка - урча, дергая хвостом, отираясь боком и норовя лечь, подставившись под ласку...
  - Красавица! - кончиками пальцев Аман гладил высокий лоб пантерыша... и все же сдвинул ширму, убирая преграду между зверем и ним.
  Замеревший Тарик, ошеломленно смотрел от дверей, как струится в свете восходящей луны живой черный шелк волос, когда княжий избранник вдруг соприкасается лбом с мордой зверя, скользит в бок, лаская пальцами за ушами, трется щекой о щеку у самой пасти, выводя ногтями неслышимую мелодию на откинутом горле... И зверь, лютый зверь - урчит от удовольствия в ответ, перебирая лапами песок.
  "Он - демон..."
  
  А "демону", между тем, было скучно. Он отоспался на неделю вперед, читать о плаваниях египтян расхотелось, Бастет же по его собственному выражению не была диванной подушкой, чтобы тискать ее от безделья. Какого-то серьезного недомогания юноша не ощущал, и рука почти не болела, но все же не стоило пока бросаться восполнять пропущенные упражнения, не говоря уже о позднем времени. После недолгих раздумий Амани нашел, чем себя занять - именно, что собой, заодно направив энтузиазм своего юного помощника в мирное русло, а после очередного зевка, с чистой совестью отправив спать.
  Искренний восторг, с которым мальчик касался его волос, помогая убрать неопрятные кончики, позабавил и польстил Амани, напомнив, что даже если нынче его цель далека от постели хозяина, то разбрасываться еще одним преимуществом, выделяющим его из общей толпы, по меньшей мере, безрассудно. Слишком много сил было затрачено, чтобы отточить его достоинства до абсолюта, чтоб теперь пренебречь собственными усилиями, пустив все на самотек.
  Юноша провел подробную ревизию, составляя список необходимого для пополнения его запасов, после чего умылся, тщательно очистив лицо и тело, и нанеся затем подготовленный состав, делающий кожу более гладкой и мешающей пробиваться лишней растительности. Промыв в травах и просушив волосы, водил гребнем до тех пор, пока черные пряди не засияли шелковым блеском, собрав их волосок к волоску. Подправил линию бровей, удалив видимые ему одному изъяны, тонкой кисточкой нанес на ресницы масло, которым пользовался, чтобы они росли гуще и длиннее, апельсиновым маслом мазнул слегка обветрившиеся губы, а в последнюю очередь тщательно обработав и подровняв ногти, умастил руки.
  Со вздохом оглядев себя, Аман остался доволен результатом: даже не призванная соблазнять, его красота все так же торжествующе сияла, позволяя ступать по земле уверенно. Царапины со временем сойдут, и даже будущий шрам его не слишком расстроил, - он не намерен больше играть в сладкого гаремного мальчика, а принято считать, что шрамы украшают мужчину. Кроме того, под одеждой он все равно не виден, а подобрав широкий браслет, рубцы можно будет скрыть и в танце.
  Приведя себя в элементарный порядок, юноша пришел в самое лучшее состояние духа и почувствовал прилив сил. Спать по-прежнему не хотелось. Амани удобно устроился на балкончике, неторопливо размышляя, насколько уже изменилась его жизнь. Мог ли он вообще предположить нечто подобное тому, что встретил в крепости, когда судорожно подсчитывал сколько еще сможет продержаться в королях сераля, прежде чем на горле затянется шелковая удавка... Например, мальчик благородной крови, который смотрит на него, как на божество... Конечно, Тарик не показатель, но ведь и князю нужна его любовь, его отклик, а не чтобы зад подставлялся по первому щелчку в удобной для него позе! Наверное, действительно, что не делается, - все к лучшему.
  В этот час, вспоминая и северную Жемчужину и когда-то так отчаянно любимого господина, юноша к своему удивлению не испытал ни привычного раздражения, ни боли, ни тем более ненависти. Отстраненное любопытство - а как там сейчас, что происходит, - мелькнуло и пропало: какая ему разница кого и как имеет в данный момент наместник Фоад!
  Как будто нет ничего в мире важнее, и тем более, - интереснее! Ночная Мансура завораживала, преобразившись из грозного стража в страницу легенды, осыпанную серебристой пылью звезд. Широкие мазки теней смягчили бархатом изломы окружающих скал, окутав пеленой подножие башен, и превратив тяжеловесную каменную громаду цитадели в изысканное ожерелье из куполов, шпилей и выступов с узором арок и окон, изредка маняще озарявшихся трепещущим отблеском света. Казалось, что на сплошном черном сафьяне крепостной стены, суровая твердыня дышит в унисон легкому колебанию ветра, - глубоко и ровно, в спокойном сне перед долгим днем трудов и забот.
  То смутное чувство, впервые возникшее на Ключевой, вновь вернулось, но Амани сейчас не хотелось думать, копаться в причинах и следствиях, разбираться и строить планы. Он словно бы растворился в живой тишине, наполненной шорохами и шепотом, ощущая совершенно незнакомое ему умиротворение.
  И словно в ответ, как в ободряющем пожатии принимают протянутую навстречу руку, - пришла музыка. Она родилась где-то на самой границе слуха, незримой струной, пронзительно дрожащей между тьмой и светом. Она плыла тонкой нитью под высоким чернильно густым небом, билась медным звоном колокольчиков, рассыпаясь золотыми тягучими брызгами гаснущих искр... Внезапный яростный всплеск, и Аман очнулся от наваждения, все-таки осознав, что неявный прозрачный звук - не помрачение, навеянное красотой ночи, и где-то близко не спит еще один человек, творящий в этот миг часть окружающего волшебства.
  Юноша поднялся, после минутного раздумья, и направился к выходу, надеясь, что мелодия не оборвется так же неожиданно, как и появилась.
  
  18.
  Смуглые сильные пальцы танцевали над корпусом уда, сплетая из трепета струн прихотливый узор песни, а на едва озаренном пламенем лампы узком лице застыло отрешенное выражение. Он был не здесь и не сейчас в этот момент, он прекратил существовать, растворившись в мелодии без остатка, и став лишь одним из камней крепости, чье сердце сейчас вздрагивало под чуткими руками... Стенками чаши, наполненной пьянящим напитком звуков, корнем, взявшим из глубин земли ее сокровенные соки, чтобы навстречу драгоценной россыпи звезд распустились нежные лепестки цветка, словно продолжая меж собою беседу, не прерывавшуюся от начала времен...
  И все же, то, что он уже не один, Кадер понял сразу, как и сразу узнал незваного слушателя, хотя тот стоял в самой тени: он был в ущелье, когда князь принял оскорбительный дар.
  Хватает же у от рождения испорченных скверной гиен, падальщиков, погрязших в разврате, - наглости и бесстыдства дарить - пусть даже врагу, - мужчину на ложе!! Но дар был принят: пустыня на обратном пути убила бы юношу быстрее, чем трусость его охранников, а единственный удар в собственное сердце и цепи некоторым образом очищали... Всякое может случиться в плену.
  Кадер продолжал бездумно перебирать пальцами, нащупывая путеводную нить мелодии, но уже не выпускал юношу из поля зрения. Тот стоял спокойно, не делая попыток подойти, лишь слушал, склонив слегка голову и сплетя на груди руки. На несколько шагов позади него заинтересованно дергал хвостом пантерыш. Кадер в свою очередь тоже не торопился их замечать: он видел мальчика всего несколько раз после...
  Нужно сказать, что редкий человек в Мансуре не измысливал возможности, дабы своими глазами увидеть то самое дивное чудо, кого Амир ни с того ни с сего объявил связанным со своим пророчеством. На такие хитрости шли, что лучше б хоть вполовину так старались на рейдах!
  Однако юноша вел жизнь тихую и уединенную, что, впрочем, не удивляло никого в той или иной степени несдержанности: от выжидательного молчания Фархада, уважительных отзывов Сафира об уме, любознательности и увлеченности письменным словом, до некоторых скабрезных замечаний, почему нежный бутон страсти может опасаться показать ножку за порог покоев с широкой и мягкой постелью... До того дня как сотня глаз провожала юношу к Седому Фархаду, считая каждую каплю крови, отмечавшую его шаг.
  Мансура приняла того, кто не уронил себя. Признает ли теперь своим, достойным...
  - Тоже не спится? - неожиданно бросил Кадер.
  Юноша с невозмутимой отточенной грацией поклонился, не выходя из тени:
  - Благодаря уважаемому Фархаду я проспал на 4 дня вперед минимум, - как ни в чем не бывало отозвался он, и в мягко вибрирующем голосе скользнула улыбка.
  - Простите, что потревожил ваше уединение, мустахак, - молодой человек поклонился снова. - Меня привела музыка.
  - Ты мне не помешал, - едва улыбнувшись ответил Кадер, - а музыка рождается для того, чтобы быть услышанной. Садись...
  Мужчина сделал приглашающий жест, указывая на место рядом с собой.
  - Благодарю! - Амани наконец вышел из цепких объятий сумрака, улыбнувшись доброжелательному собеседнику. Бастет неотступно следовала за ним - ночь, время охоты, время зверя.
  - Ты тоже играешь? - назвавшись спросил Кадер, не скрывая интереса, с которым разглядывал приблизившегося юношу.
  То, что парень не носит ошейник, не удивляло, больше бы изумило обратное - если бы Амир вдруг надел на него это ярмо со своим личным знаком. Большего позора для князя придумать было бы трудно, разве что еще клеймо начать ставить на своих людях, как на скотине из стада, чтоб не свели... Не в ошейнике дело - присевший рядом юноша даже отдаленно не напоминал подсказанный опытом образ украшения сераля, хотя красив был бесспорно.
  - Играю, - слегка улыбнулся Амани, однако предложенный инструмент не принял, - но не более того.
  Играл он скорее хорошо, чем сносно, обладая абсолютным слухом, мог подобрать мелодию по памяти либо изменить для нужного эффекта в танце. Но хвастаться этими скромными достижениями перед мастером было бы глупо.
  - Искусство танца мне ближе, а музыка скорее надежный помощник, нежели возлюбленная подруга.
  Кадер кивнул изысканно-учтивому ответу, припоминая, как доставившие "подарок" евнухи говорили, что молодой человек превосходный танцор, да и в его движениях сквозила бессознательная гибкая пластика, напоминающая бесшумно следовавшую за ним дикую кошку.
  - Баст! - раздраженно прошипел Аман, наконец тоже заметив свое экстравагантное сопровождение, но сменил гнев на милость, погладив чувствительные ушки и толкнувшийся в ладонь нос.
  Кадер покачал головой и неожиданно тихонько рассмеялся над разыгравшейся перед глазами сценой: странно, что Надеб не разглядел его и отзывался весьма пренебрежительно! Звереныш серьезно порвал юноше руку и сейчас жест вышел скованным, но в нем не было примеси страха, а ведь это самое важное, потому что именно страх порождает злобу, неважно идет речь о пантере или о человеке...
  - Прошу прощения за дерзость, мустахак, - Амани мгновенной атаковал, не упустив возможность воспользоваться явным расположением к себе и добродушным настроением мужчины, - я не в коем случае не позволю себе оскорбить вас, но быть может вы знаете кого-нибудь, кто сможет помочь моей беде. Господин уже спрашивал меня о танце, но для того нужна музыка... Тем более, что мне хотелось бы предложить что-то новое, что более подходит по духу его дому. Если бы вы пожелали указать, кто мог бы не только познакомить меня с песнями, которые поются Мансурой, но и помочь в танце, - хотя большего я предложить не могу, но признательность моя была бы безграничной!
  Улыбка Кадера стала несколько принужденной, хотя он сам не мог бы сказать, что задело его в исключительно вежливой просьбе. Скорее всего, именно ее исключительность, заключающаяся именно в вежливости.
  - Если ты танцуешь так же, как играешь словами, то я уже сейчас готов признать, что тебе нет равных! - мужчина поднялся, нахмурившись. - Но со мной в этом нет нужды, лучше прибереги изыски для старого Фархада, он от такого просто млеет. А твоя просьба ничуть меня не оскорбила, и завтра я буду тебя ждать.
  На прощание Кадер махнул рукой, указывая на дверь своего жилища, и удалился, оставив Амани в раздражении хмуриться и кусать губы.
  
  19.
  В чем он ошибся? - Аман не находил себе места все утро, изумив неготового к подобным переменам Тарика внезапной сменой вечернего настроения на прямо противоположное. А потом Аленький цветочек сопоставил факты и выводы... И старательно перебрал особо "нежные" и пикантные выражения, которые берег исключительно для себя любимого на особые случаи.
  Куда отправилась погулять вчерашней ночью, его тщательно взлелеянная наблюдательность? Вероятно туда же, куда и быстрота реакции в купе с сообразительностью, которой он так гордился! Полезный урок, что не стоит слишком забываться и расслабляться, даже если вокруг - шкатулка, полная оживших сказок Шахрезады!
  Самоуверенность - страшный враг, но в отличии от глупости на определенной стадии излечима. Испытанное средство помогало всегда, помогло и сейчас, а Амани довольно быстро взял себя в руки. Разумеется, старому интригану, с наслаждением прикрывающему свое истинное положение образом скромнейшего из лекарей, приятно изредка поговорить с тем, кто хотя бы приблизительно владеет его языком. Зато Кадер - воин, что выдавал весь его облик: скорее всего он лишь возвращался со своего поста и присел у дома, не в силах устоять перед потребностью воздать хвалу раскрывающемуся над сонным миром чуду ночи, и его единению с рукотворной магией камня твердыни...
  Пуще того, Кадер не только воин, даже лучшим из которых подчас свойственна излишняя прямота, он - поэт, а это опасное племя... Фальшь гибельна для них, и самые сильные, чувствуя это, защищаются от угрозы с неистовством загнанного хищника, рвя в клочья и кровавые ошметки все вокруг и самих себя. Слабые - не выживают, но даже самые спокойные из них, чуют нюхом неверную линию в узоре.
  Кадер был из поэтов настоящих, а он обратился не так и не к тому, - убедился Аман, уже при ярком свете солнца разглядев своего недавнего собеседника. Мужчина оказался годами гораздо моложе князя, не намного старше его невольника: серединка на половинку, 25ть - 27мь... Его старили морщинки с въевшейся пустынной пылью, шрам у брови, перепахавшей левое веко, и взгляд - юноша с горчившим неудовольствием признал, что вполне возможно, его опрометчиво витиеватое и церемонное обращение действительно могло оскорбить музыканта.
  Однако, в то же время по неписанной традиции ему оставили шанс, и Аман им воспользовался сполна! Он был скромнее самой скромности, сдержан, краток и лаконичен, так что уже Кадер почувствовал себя виноватым. Юноша пытается выжить и выплыть в абсолютно чуждой среде. Если его учили говорить, прощупывая и предугадывая каждый возможный шаг, то что в том могло задеть!
  О Тарике Кадер вообще не задумывался, тем более как об ученике, пока вдруг следующей же просьбой Ас-саталь стали уроки для мальчика, после чего княжий "наложник" вдруг изобразил такое на безыскусный наигрыш, - что замерли руки в немом восхищении! Вслед за тем внезапно одарив жгучей улыбкой из-под рассыпавшихся волос, юноша медленно перетек лепестками угасающего костра на подушки напротив, сверкнув очами сквозь грозовую пелену ресниц:
  - Мустахак Кадер, считаете ли вы меня теперь достойным своих умений?! - мурлыкнул молодой зверь в человеческом облике.
  - Я скажу одно, дешадаб, - ткнул пальцем поднявшийся Кадер, - я хочу увидеть наконец твой танец!!
  А потом они оба сошли с ума, по мнению единственного наблюдателя этих баталий. Один часами играл все подряд переходя в конце на нечто невообразимое, второй - слушал, прищелкивая, и то и дело срываясь в дикую сарабанду. Оба пели нечто невнятное, выщелкивали и выстукивали, ругались так, что небо краснело прежде заката! Аман шипел, что Бастет пригибала уши и уползала, пятясь, Кадер говорил, и Ас-саталь, звезда, - сжимал зубы крепче, из которых казалось, вот-вот брызнет яд василиска... А потом все это однажды кончилось.
  
  Триста тридцать третий раз подряд Ас-саталь кружился под тот ритм, что Тарик успел выучить за прошедшую неделю... и вдруг резко замер:
  - Понимаю, - тяжело уронил князь, - я не должен был этого видеть!
  Словно холодком повеяло, и Амани едва удержался, чтобы не передернуть плечами от неприятного ощущения. Однако минутное замешательство схлынуло, и черная бровь слегка изогнулась.
  - Отчего же? - юноша улыбнулся, чтобы смягчить свои слова, и хоть немного - гнев князя на демонстративный прошлый отказ. - Но смотреть пока еще не на что, я подобрал только несколько движений...
  Он не вкладывал в улыбку какого-то особого смысла или подтекста, но взгляд мужчины немедленно потеплел и стал другим - ласкающе восхищенным и исступленно жаждущим, отчего Амани неловко отвел глаза, некстати вспомнив вдруг, что на нем нет ничего, кроме незначительного куска ткани вокруг бедер... Поймав себя на том, ЧТО он сейчас подумал, Аман едва не сел там же, где и стоял от изумления: с каких пор Аленький цветочек способен смущаться оттого, что на него, почти нагого, смотрит мужчина?!
  И как он на него смотрит! А Амир был совсем рядом, так, что не надо было даже протягивать руку, чтобы коснуться друг друга. Юноша все еще улыбался, но губы слегка подрагивали, и мужчина не мог этого не заметить, даже если не замечал сам Аман.
  - Я счастлив, что к тебе вернулась радость танца...
  Низкий густой голос звучал чуть хрипловато, отозвавшись там, где ему было совсем не положено: будто теплый ветер обдал своим дыханием. Мысли бестолково метались, не в силах подобрать хозяину не только пристойный ответ, но хотя бы что-то внятное и членораздельное... Какой позор для несравненного бриллианта, услады чресел, певца сладчайшей неги!
  Что до мужчины, то его хватало только на то, чтобы после показавшейся бесконечной разлуки, сдержать себя и не впиться поцелуем в эти алые полураскрывшиеся перед ним лепестки, меж которых влажно блестела белоснежная полоска зубов - ох, мальчик, что же ты делаешь со мной?!
  Спасибо тебе, Аллах, за безграничные милости твои, что прятал под пестрой личиной от бесстыжих глаз истинную его красоту! Укрывал дорогой мишурой подлинные линии гибкого тела, не позволяя увидеть как играют, переливаясь, гладкие мускулы под золотистой кожей, усеянной бисеринками пота... Не давал кому-то нечестивому познать откровенный в своем хаосе узор прилипших к спине и плечам, разметавшихся смоляных прядей, не позволил чужому сходить с ума от взмаха ресниц и, в такт им, - колебания теней на тронутой пылающим флером румянца щеке...
  Пламенная моя звезда, таким должно видеть тебя лишь на ложе!!
  Но он - не женщина, хеджаб и имя мужа не встанут глухой стеной на пути похоти и взращенном на собственной ущербности презрении тех, кто не достоин даже его мизинца! К тому же, гаремный мальчик оказался так горд, что мог бы давать уроки принцам, и я - не они, я не оскверню тебя, негасимое мое пламя даже вздохом... Верь мне, огненный мой, лишь бы снова увидеть твою улыбку!..
  - Не буду мешать. Но - надеюсь, что ужин ты разделишь со мной.
  - Как пожелаете, господин, - учтиво отозвался Аман и склонил голову, к неудовольствию мужчины пряча лицо совсем, - ведь наша последняя партия была не окончена...
  - Да, - охотно согласился Амир, - многие ходы еще не были сделаны, и я уверен, что продолжение игры станет увлекательным...
  Последнее у Амана тоже не вызывало сомнений. Титаническими усилиями он соскребал остатки расплавленного кофейными глазами самообладания, и пропустил мгновение, за которое его запястье оказалось лежащим во властной длани, а пальцы другой осторожно коснулись бинтов на предплечье:
  - Что произошло?..
   - Немного заигрались с Баст...
  Та часть сознания, которая каким-то чудом еще умудрялась оставаться разумной, контролировать тело и поддерживать беседу, отмечала запыленную одежду, заткнутую за пояс плеть и оружие на нем, крича раскисшему ни с того ни с сего остолопу о том, что он упорно отказывался воспринимать. Юноша только с долей закипающей истерики констатировал, что похоже, у князя входит в привычку являться к своему наложнику, едва сойдя с седла...
  - Как я вижу, вы все же поладили, и расставаться с ней тебе не хотелось бы?
  - О, мы поладили настолько, что уже напугали парочку полуночников совместными прогулками! - Амани безуспешно пытался изобразить привычный насмешливый тон.
  - Я рад... рад, что подарок пришелся тебе по сердцу! - руку мужчина так и не выпустил, точно в беспамятстве поглаживая нежное запястье с бешено бьющейся голубой жилкой. - Жду тебя вечером...
  До конца жизни Аман мог поклясться бессмертием своей души, что в тот момент, когда губы мужчины коснулись его ладони у основания, - мир все же померк, взорвавшись под веками ослепительной вспышкой. Вновь же вернув себе способность воспринимать окружающее, он различил только быстро удаляющиеся шаги и понял, что остался один: куда и когда исчезли Кадер и Тарик он попросту не заметил.
  
  20.
  Скользивший у самых босых ног, солнечный луч медленно отщелкивал песчинки, отмеряя уходящие в небытие мгновения. Амани, к своему стыду и удивлению обнаружил, что его трясет, а невесомый, нежнее парящего пуха, - поцелуй все еще жег запястье...
  В чем-то это было даже забавно: вряд ли на его теле остался хотя бы крохотный участок, которого никогда не касался мужчина так или иначе. И юноша с трудом мог представить способ разделить ложе, которого бы он не знал, но до сего момента не подозревал, что мимолетное прикосновение губ способно вызвать в нем подобный отклик! Однако веселиться совсем не хотелось.
  Бессознательно потирая руку, Аман так и не смог найти причины, определить, в чем крылся источник испытанного им потрясения, зато хорошо понял, что поставленная перед собой задача куда более усложнилась. Очевидно, что князь не намерен отступать от задуманного, да и ограничиваться дальше взглядами и беседами не желает... Впрочем, к подобному развитию событий юноша был готов, а вот к собственной реакции на пустячное касание - нет, хотя сдаваться по-прежнему не собирался.
  Накидывая на плечи мишлах, он с неудовольствием обнаружил, что движениям пальцев все еще не достает привычной, тщательно отточенной годами изящной легкости, и разозлился на себя за волнение. В самом деле, как оказывается дешево его можно купить! Один выверено - небрежный знак благоволения, и он готов продаться и отдаться...
  Не совсем конечно, однако колени едва не подогнулись! Как глубоко пустила корни отрава, и как трудно ее вырвать.
  Но нужно. Иначе он навсегда останется не более чем украшением чьей-то постели. Нечто ничего незначащее, о которое можно запросто вытереть ноги и, не озаботившись долгими раздумьями, спокойно пойти обедать! - Аман методично настраивал себя к предстоящему вечеру и готовился, как иные не готовятся к последнему бою.
  Он долго выбирал, но в конце концов пришел к выводу, что наряд, более пышный чем обычно, который полагался бы в честь возвращения господина и его в высшей степени любезного приглашения - станет явным сигналом о готовности к капитуляции. Более скромный выдаст неуверенность, и по сути будет такой же провокацией. В любом случае, незамеченным не пройдет ни то, ни другое, и юноша остановился на обычной своей повседневной одежде, тем не менее исключив более свободный, домашний вариант, как порой бывал вечерами у князя. Волосы были туго собраны в хвост, ни следа красок и масел, последним же штрихом стали привычные уже сапожки: не туфельки и не звон браслетов на узких щиколотках призывно раздвигающихся ножек - сапоги удачно завершали образ, который Амани хотел создать.
  Нет, он не имел в виду, что князь сразу же завалит его на ковер, но подсознательно, наверное, все же ожидал чего-то подобного от "ужина". Поэтому, оглядевшись, Аман остался доволен достигнутым результатом, чувствуя себя во всеоружии, чтобы встретить любые домогательства и поползновения, и дерзко вскинул голову на приветственную улыбку мужчины.
  
  Ожидавший его Амир только шире улыбнулся в ответ, любуясь им. Юноша держал спину и плечи прямо, как не у всякого рожденного в порфире получается, а яростный блеск черных глаз выдавал его боевое настроение. Что ж, это тоже можно было счесть достижением: мальчик не равнодушен к нему, и поцелуй не оставил его безразличным. Да и нет на свете живого существа, которое не способно откликнуться на ласку, любовь и нежность. Иным Амани быть не может, пока же игра между ними увлекала сама по себе.
  Мужчина неторопливо вел беседу, мягко пожурив вначале за то, что юноша не обратился к нему относительно возникших затруднений с музыкой, и вновь порадовавшись, что желание творить красоту его не оставило.
  - Польщен, что господин так высоко ценит мои умения, - отмалчиваться было невозможно, а язвить и сыпать резкостями не возникало повода. Аман держал себя исключительно вежливо, хотя напряжение не спадало.
  - Полно! Твой танец трудно назвать просто умением. То, что я видел, вызывает собой восхищение, которое даже не выразить словами! И ты сам от начала и до конца творишь это волшебство, выбирая мелодию, и подбирая движения, как нужную нить к узору... Такое искусство достойно уважения и преклонения!
  Юноша не нашелся с ответом, всерьез опасаясь, что сейчас пылает румянцем, как стыдливая девица на смотринах, потому что слова мужчины звучали не грубой лестью, хвастливой констатацией, подразумевающей, что диво дивное принадлежит именно хозяину. Они были пронизаны такой искренностью, какую он только мог представить, и это было... было странно! Им восхищались уж конечно не впервые, но возникшее чувство было новым - как будто не он наконец добежал до вершины, взял высоту, превзойдя всех прочих, чтобы отстаивать ее дальше, но сильные руки приподняли его над миром, подарив на миг ощущение полета...
  Он не позволил себе выдать свое смятение, но должно быть, растерянность все же отразилась в глазах на какое-то мгновение, и Амир тихо рассмеялся, поднимаясь:
  - Не стану больше тебя смущать, хотя я не сказал ни слова неправды и ты это знаешь! Оставим... Я привез тебе подарок.
  - Еще один?! - Аман охотно ухватился за смену темы, изобразив на лице ужас. - Господин чересчур щедр!
  - Да, - поддержал шутливый тон мужчина, - и боюсь, не менее опасный, чем предыдущий.
  Он сделал знак, предлагая Амани последовать его примеру и подойти к столику, где его ожидал длинный невысокий ларец. Не желая тянуть время, но сдерживая проснувшееся вдруг любопытство, юноша поднялся следом, и послушно откинул резную крышку красного дерева...
  - Алла... - голос даже не прервался, он просто затух сам по себе.
  ...На кроваво-красном бархате горделиво покоился длинный, слегка изогнутый к острию кинжал, тускло посверкивая в свете ламп бритвенно острой сталью с узнаваемым коленчатым рисунком разводов. Рукоять словно сама просилась в ладонь, и юноша не сомневался, что оружие ляжет в руку, как родное, помимо того, что вместе с гардой они представляли воистину творение гения, оружейника и художника в одном лице. Рядом лежали ножны, и каждый лепесток и цветок на чеканном деревце, изображенном на них, отличался от соседних, не повторяясь ни разу... Аман наконец смог вздохнуть.
  А потом недрогнувшей рукой опустил крышку, отодвигая ларец, и развернулся, собираясь уйти. Ему не дали:
  - Почему? - коротко и тяжело уронил Амир.
  - Это не "котенок"... - без тени иронии или игры глухо отозвался юноша. - Таких даров рабам не дарят.
  Он не поднимал глаз на своего господина, но видел, что его рука сжалась с такой силой, что не только побелели костяшки, но казалось не выдержит даже столешница.
  - Ты не раб, - отчеканил мужчина.
  - А кто? - Амани усмехнулся одними губами.
  Будто опять, отбрасывая в никуда все его стратегические планы, - что-то надломилось в нем, а это очень неприятное чувство... Ответ не заставил ждать себя:
  - Моя звезда. Мой талисман...
  Шероховатая ладонь бережно обняла щеку, кончиками пальцев поглаживая за ушком вдоль линии волос, вторая рука легла на спину, зарывшись в спадавшие по ней смоляные пряди. Юноша упорно смотрел в сторону, поэтому пропустил момент, когда губы мужчины внезапно захватили его, нежа в своем плену, слегка пощипывая и ласковыми осторожными касаниями убеждая доверится, уступить, открыться навстречу... Аман задохнулся, стремительно утрачивая себя, и бездумно вцепился в плечи мужчины: будто теплая волна мягко толкнула его под колени, лишая ноги надежной опоры, и, всплеснувшись вверх пенным гребнем, расшиблась у самого сердца о встречную, скатывавшуюся бурным речным потоком вниз от движений чужих губ...
  Амани очнулся внезапно, как только понимание происходящего достучалось до рассудка. Он резко рванулся из захлестнувшего с головой водоворота ощущений, отталкивая от себя мужчину с такой силой, что когда Амир попытался его удержать, соединенное усилие наоборот привело к тому, что юноша буквально отлетел от него, и, запнувшись, упал. Князь не успел его подхватить, и Амани остался сидеть на ковре, прижимая ко рту ладонь и исступленно прожигая возвышавшегося над ним мужчину пылающим взглядом сквозь рассыпавшиеся волосы.
  - Как вы... как смеете... - он не владел собой, не мог справиться со сведенным горлом, видимо, пытаясь выплеснуть сразу все, что думал и чувствовал сейчас, наконец хрипло выдохнув, - забыв о... Харам!!
  Он сам не мог объяснить, к чему пришлось на язык именно слово о запрете. Возможно, подразумевая, что боязнь нечистоты и брезгливость оградят его от продолжения, но получилось, как если бы он плюнул в лицо. Мужчина застыл, не сразу вникнув в смысл брошенного в него слова, и не пытаясь больше приблизиться, чтобы помочь Амани подняться, как хотел... Однако понимание медленно отражалось в глубине кофейных глаз, а на смену ему пришло безграничное изумление и потрясение, пожалуй, не меньшее, чем только что испытал юноша от поцелуя.
  Амир широко зашагал по комнате, не совладав с разрывающими грудь эмоциями, и тоже не находя слов. Неожиданно, он круто развернулся и опустился на колени перед насторожено следившим за ним Аманом, обнимая его за плечи, и не давая вырваться вновь:
  - Не может быть!!
  Он отвел со лба юноши своевольные прядки, вырвавшиеся на свободу из расстегнувшейся заколки, принял в ладони его лицо, легонько оглаживая пальцем контур вздрагивающих губ, и пытаясь взглядом, тоном передать причину своего удивления.
  - Не может быть, чтобы этих восхитительных губ никогда не касались другие... Чтобы никто никогда не пробовал познать их вкус, разделить сладость поцелуя...
  Аман безуспешно рванулся, черные очи сверкнули горько и зло:
  - Часто ли господин целует сосуд, в который мочится?!! - прошипел он сквозь стиснутые до хруста зубы.
  На какое-то мгновение в глазах мужчины отразилось такое неистовое, лютое бешенство, что Амани стало по-настоящему страшно! Рука у его шеи судорожно подрагивала от напряжения, однако так и не сжалась, чтобы напомнить зарвавшемуся мальчишке о своей власти.
  Вместо того, ладонь скользнула чуть дальше, привлекая его вплотную и обнимая:
  - Шшш, - шепнул мужчина в пышное покрывало волос, бережно перебирая змеившиеся прядки, - успокойся, огненный мой! Неужели ты еще не убедился, что от меня тебе защищаться не нужно? Верь мне, я ничем не унижу и не оскорблю тебя...
  Он слышал, как юноша едва заметно вздрагивает в его объятии, но бессильный и бесполезный гнев на прошлое - ушел, сменившись совершенно иным пронзительным чувством: мальчик горд, но при всей своей гордости, он тоже уязвим. При всем уме и выдержке, он еще юн, и несмотря на красоту, никогда не был кем-то любим.
  - Ты пламя, НарИ, а пламя не может быть нечистым. Наоборот, любая скверна, соприкоснувшись с ним, уничтожается...
  Мужчина отстранился немного, заглянув в опрокинутое ночное небо его глаз.
  - Прости меня, Нари, - серьезно и тихо проговорил он, заставив угольные ресницы взметнуться, распахиваясь еще шире. - Я не стану больше так поступать. Свой поцелуй ты подаришь мне сам, когда захочешь...
  Почти неощутимое прикосновение губ у самого уголка губ юноши, было непорочнее, чем сон младенца. Амир поставил на ноги непривычно тихого и молчаливого Амани, не торопясь отпускать от себя, и успокаивающе поглаживая его плечи, волосы:
  - Ты устал, Нари, иди, - низкий голос ласкал сам по себе, и в нем скользнула улыбка. - Только не забудь свой подарок! Я привез его тебе не для хвастовства, и если тебе интересно, то завтра с утра я буду тебя ждать. Так что отдохни, - я привередливый учитель!
  Все это время напряженно всматривающийся в него, Аман медленно кивнул, соглашаясь:
  - Спасибо...
  - Ступай, - Амир неохотно разжал руки, и все же не удержался, еще раз коснувшись губами его виска.
  
  21.
  Аман не помнил как добрался до своих комнат, каким образом перед ним оказался все тот же раскрытый ларец с изумительнейшим шедевром неведомого оружейных дел мастера, но подозревать приходилось мышкой бесшумно снующего вокруг Тарика... Пусть его! Мысли категорически отказывались складываться во что-то связное и более всего сейчас напоминали кучку разноцветных осколков смальты, при чем от разных узоров мозаики, так что собрать ее целиком никак не получалось.
  Вот этот, прозрачный - это от встречи с князем по его возвращении и, как следствие визита, похвалы танцам невольника, поданные так, что хотелось смущенно потупиться и хлопать ресничками, как впечатлительной дурочке. Этот, серебряный, - новый подарок, логику которого Амани с грехом пополам тоже мог просчитать: испытание доверием.
  Рабу не положено иметь даже зубочистки, если она может быть использована в качестве оружия. Кроме того, князь не страдал отсутствием наблюдательности и как оказалось уже вполне изучил его характер, чтобы знать, что подобный дар приведет юношу в восторг. Одновременно кинжал демонстрировал уверенность мужчины, не нуждавшегося в стае шакалов-надсмотрщиков, чтобы утвердить свою волю, и подчеркивал особое расположение к наложнику, которое князь всячески демонстрировал... Это было понятно, и получившийся кусочек узора не вызвал у Амани вопросов, как и дальнейшее решение. Отвергнуть такой дар было бы непростительно, - решил он, тем более что уроки полностью вписывались в его собственные планы на будущее.
  Но вот последний, опаловый кусочек смальты, похоже еще и разбился, и теперь при попытке собрать его воедино резал пальцы острыми стеклянными краями: поцелуй... и все, что за ним последовало! Соединись с землею небо на его глазах - Аман испытал бы куда меньшее потрясение...
  - К<хи>бар, - тихий голосок и осторожное прикосновение, резко выдернуло юношу из зыбучих песков перепутавшихся чувств, заставив выпрямиться и наконец отнять от лица ладонь, которую оказывается все это время прижимал к губам.
  - К<хи>бар, - повторил присевший у его ног мальчик, пытливо заглядывая в глаза, - у вас что-то случилось? Саиддин... сердится?
  - Что? - опомнившийся Амани удивленно приподнял бровь. - С чего ты взял!
  - На вас лица нет, - торопливо проговорил Тарик, опуская взгляд. - Дядя ругал вас?..
  Аленький цветочек словно получил пощечину, а это, как известно, прекрасное лекарство от истерик. Отлично, он раскис настолько, что даже не может сколько-нибудь удержать себя в руках, а это наивное дитя бросилось его утешать! Ты жалок... - с отвращением сообщил себе юноша, подводя итоги нынешнего вечера, и это было не то, к чему он привык и стремился.
  - Бисмиля! Нет, разумеется! - Аман изобразил коронную улыбку, полную сознания своего бесконечного превосходства над прочими смертными, и порхающим движением повел рукой в сторону ларца. - Ты же видел, какой дар он мне преподнес.
  - Да, - восхищенно вздохнул мальчик, рассматривая оружие, явно еле удерживаясь, чтобы не потрогать. - Он чудесен! И наверняка имеет свое имя, как в легендах...
  Это уже интересно! А он и забыл о том, что настоящие воины - по сути отдельная каста, со своими традициями и обычаями, тем более горцы, слывшие там, где он вырос, едва ли не дикарями и одновременно знающимися с духами... Спасибо, что напомнил, мальчик!
  Аман еще раздумывал над ответом, больше склоняясь к тому, что кинжал еще новый, и скорее всего еще не обрел своего имени славными деяниями... но мальчишка неожиданно одарил его сияющим взглядом, все-таки оторвавшись от созерцания драгоценного клинка:
  - Я понимаю, к<хи>бар, это честь и бремя... Хотите, я принесу вам напиток, который успокаивает, и дарит хорошие сны?
  - Ты сам его готовил? - с беззлобной усмешкой поинтересовался Амани.
  - Не готовил, - смутившись, уточнил Тарик, - но сейчас сделаю, это быстро.
  - Неси, - согласился юноша.
  Обрадованный мальчишка умчался, чтобы действительно вернуться менее чем через полчаса. Аман даже не успел снова погрузиться в прежнее бессмысленное занятие, состоявшее из переливания пустого в порожнее, ведь что случилось, то случилось, и сейчас он все равно не в состоянии это проанализировать... как Тарик уже входил с полной чашей, накрытой салфеткой.
  "Надеюсь, что это не опиум", - скептически принюхался юноша.
  Но подогретое вино пахло только травами, выжженным солнцем лугом с тонкой цветочной нотой... Аман откинулся на подушки, пригубив слегка. Тарик устроился чуть поодаль.
  Он уже изнервничался весь, мучаясь, что позволил себе влезть в связь князя и духа огня, которого тот призвал, заключив в смертное тело. Что вылез со своей как обычно неуклюжей помощью, что что-нибудь напутал в снадобье, и помощь обернется лишь несварением желудка...
  - Знаешь, - раздался отстраненный прохладный голос, и мальчик закусил губу, отчаянно повторяя про себя урок.
  Держать голову прямо. Держать голову прямо! Держать голову...
  - Из тебя на самом деле получится очень хороший лекарь! - произнес Аман, отсутствующе глядя в окно, и мелкими глотками выцеживая напиток. - Только... тебе впрямь стоит быть по-настойчивее...
  - Как вы?
  - Хотя бы как я... - опять согласился Амани, - Иди же спать, морока!
  Тарик взметнулся с ковра и унесся прочь с абсолютно счастливой улыбкой.
  
  Аман тоже не смог сдержать улыбки - мальчишка просто неподражаем! Такое блаженное состояние и сыграть-то невозможно, но при определенных усилиях толк из него выйдет... Поймав себя на этой мысли, юноша вначале удивился, а потом с усмешкой пожал плечами: Тарик назвал его своим наставником, а Амани привык тщательно подходить к решению какого бы то ни было вопроса, помимо того, что он так и не придумал, как разрешить конкретно эту задачу.
  Собственно, ответ стал напрашиваться сам собой, когда вернулся князь, ведь Амир не только глава клана, но и единственный старший родич в пределах досягаемости. Естественно, что говорить о мальчике и о лишней головной боли, которую тот подкинул, необходимо именно с ним... Но при упоминании о князе, улыбка ручейком стекла с губ юноши, и если бы он мог видеть себя сейчас со стороны, то сам поразился бы какая безнадежная тоска затянула холодным облаком черные очи: мужчине не понадобилось железа, чтобы выжечь на нем свое клеймо, потому что просто забыть случившееся не получится при всем желании! Да и есть ли оно...
  От того, что произошло никуда не деться, и не в том дело, что противник снова хитро подловил его в мгновение замешательства и растерянности. В том, что князь не отступится от своих намерений в отношении Амани, новостью для последнего не являлось, и раздражения не вызывало, скорее боевой азарт. Он был готов к дальнейшему противостоянию.
  И даже не в том суть, что тело юноши бурно отозвалось на близость мужчины: в конце концов, он молод, кровь в жилах горяча и нет ничего странного в том, что после долгого воздержания, от любой мелочи она способна взыграть молодым вином, прорвавшим вдруг худой мех! Тем более что князь Амир объективно хорош собой: высокий, статный мужчина в самом расцвете сил, с профилем, какой не увидишь на монетах. Его осанка, взгляд, движения - в своей сдержанности исполнены величия и горделивой грации царственного хищника, чье превосходство не нуждается в ежечасном самоутверждении. Его глаза горчат как кофе, но в них порой разгораются опасные желтоватые огненные язычки, а в низком густом голосе слышны не только ласкающие мурлычущие нотки, но и отголосок грозного рыка... - Аман с усилием отогнал воспоминание о том, каково было очутиться во власти сильных, но оттого не менее чутких рук.
  По большому счету, не учитывая все прочие условия, перспектива разделить ложе с князем - по определению не могла вызвать отвращения, а для раба такого рода вовсе была бы счастьем и мечтой! Так что не в мужчине крылась причина, почему Аман не находил себе места, да и не в нем самом, а в этих немаловажных "условиях"...
  Дрогнули в подобии улыбки уголки занемевших будто от мороза губ: он досконально знал правила игры, которая составляла его жизнь. Он мог просчитать и рассчитать то, что собирался в ней изменить... Только, при любом развитии событий, поцелуев как-то не предусматривалось!
  И не могло быть! Целуют, благословляя, детей, матерей, благодаря за святой их долг. Целуют невест, скрепляя священный союз, жен в миг зарождения новой жизни и появления ее на свет... А вот о безумцах лезть с поцелуями к рабам, слышать почему-то не приходилось!
  Конечно! Целовать то, куда засовывал член! Или не засовывал, но явно поусердствовал кто-то другой... Кхарам! Не то чтобы вопросы чистоты когда-либо волновали прекрасного наложника, но от определенных особенностей его существования было никуда не деться.
  И все же вот он, первый поцелуй, и руки обвивающие плечи, и голос, каждым словом повергающий во прах скрижали из надуманных правил...
  Так что тогда? Какие сомнения до сих пор, несмотря на средство Тарика, на свои же убеждения себя же, - не давали сомкнуть глаз, и все такой же вопиюще растрепанный Аман усталым жестом поприветствовал полупустой чашей первые рассеянные лучи грядущего рассвета. Его первый поцелуй...
  Да, не с тем, от кого мечталось получить его такими же бессонными ночами, отдавая полный отчет о всей бесплодности надежд. С другой стороны, что было - то прошло. И будет ли еще - решение вручено ему господином третьим по счету невиданным даром, превзошедшим все предыдущие.
  Потому что то, что было этим вечером не вырвешь ни плеткой, ни клеймом, ни притворством... Ради игры таким не поступаются!
  Поцелуй был. Был и все. Подаренный буквально ни за что и ни с того ни с сего...
  Первый. Значит ли это, что затем последуют другие?
  И хочет ли он того... По-настоящему хочет, а не пощекотать нервы себе и другим, и потешить заодно собственную порядком подзабывшую об удовольствии плоть. И... чего он вообще хочет, и почему так - больно (?) и горячо - от ошеломляющего недоверия и тут же сменившего его яростного неистовства в глазах нынешнего господина, с которым разделил окончательное и неизбежное понимание сколь мало значил он для прежнего...
  Огонь нечаянно обжег свое воплощение.
  
  22.
  Старая колдунья-ночь, потрясала рваным покрывалом тьмы у костлявых бедер, прорицая начало нового дня и нового пути, и поминала недобрыми словами неразумных смертных, которые отказывались подчиняться ее воле, ибо был в крепости еще один человек, кроме растревоженного юноши, который не поддался сну, забыв о нем напрочь.
  Аман ушел, ларец с кинжалом был передан вызванному Тарику, и едва за ним закрылась дверь, спокойствие разом слетело с мужчины. Амир метался по комнатам, меряя их шагами, однако разразившаяся в груди буря не утихала, разрывая на части душу: гнев, стыд, боль мешались с безумной исступленной нежностью. Желание вновь ощутить под ладонями тепло его тонкого сильного тела, слышать его дыхание и биение сердца - было подобно изнурительной жажде в палящем зное пустыни... Но разум останавливал разбушевавшиеся страсти и говорил, что торопиться нельзя, юноше нужно побыть одному, успокоиться, приведя в порядок мысли и чувства. Аман не поймет и не примет сейчас новых объятий и поцелуев, истолковав их превратно, ведь прежде в его жизни этого не было...
  Ослепляющий гнев вспыхивал с новой яростной силой: одно дело знать, что юноша был рабом, обученным и предназначенным для плотских утех хозяев, и восхищаться его стальным несгибаемым характером, другое же - заглянуть в бездну, воочию увидев в каком горниле закалялась его гордость.
  Служить подстилкой для тех, кто недостоин руки его коснуться! - аж зубы скрипнули, и Амир был вынужден остановиться, чтобы хоть немного успокоиться самому. - Или всего лишь вещью, игрушкой для утоления похоти для того, кто не оставил юное пылкое сердце равнодушным...
  Однако по какой-то странной прихоти его собственного сердца, даже ревность к господину наместнику, из-за которого его драгоценная сияющая звезда пытался лишить себя жизни, куда-то пропала, оставив мужчине лишь презрение к глупцу, обокравшему себя самого, и холодную ярость к тому, кто посмел ранить юношу.
  И толику стыда за испытанное облегчение потому, что иначе Аман не был бы сейчас в руках князя, и он теперь может подарить своему мальчику не просто безделушки, а нечто куда более важное и ценное, став первым для него... Научить его быть счастливым.
  Если, конечно, строптивый упрямец позволит это сделать, - усмешка вышла горькой. Амани нельзя ни в чем винить, но боль от того, кем все это время юноша видел его, перехватывала горло.
  Глядя на светлеющую кромку неба, Амир решительно тряхнул головой: никаких больше игр... Нельзя играть с чужим сердцем. И чтобы убедить недоверчивого юношу, что новый господин его отнюдь не очередная похотливая тварь, пожелавшая развлечь себя красивой яркой игрушкой, понадобиться куда больше терпения, ведь судя по реакции, Аман сам не допускал мысли, что в случае их связи, отношение к нему могло быть иным.
  Пусть на теле его нет полос от плети и прочих следов людской злобы и низости, но кто может сказать, сколько шрамов уродуют душу... Теперь, когда причина столь яростного и упорного сопротивления стала ясной, сердиться на отказы и дерзости было абсолютно невозможно. Заметив, что юноша не торопится к нему, как было назначено, Амир только вздохнул: если гора не идет к Магомету... Прекрасная возможность потренировать собственную силу воли!
  
  Увы, благие намерения едва не разлетелись в прах - причина опоздания оказалась куда прозаичнее: Аман попросту спал, намучившись сомнениями за ночь, а зрелище, представшее глазам мужчины, способно было лишить спокойствия святого!
  Нервным взмахом руки отослав подорвавшегося Тарика куда подальше, князь бесшумно приблизился, завороженно рассматривая спящего юношу... Черные волосы разметались бурными волнами по подушкам, ресницы чуть подрагивали, играя тенями на розовеющей прозрачным румянцем щеке, а приоткрытые губы, чуть изгибались в улыбке - должно быть, явившийся к нему сон был в самом деле приятным.
  Один вид этих капризных губ мог свести с ума, а Аман, ко всему, спал обнаженным. Покрывало сбилось, обернувшись вокруг стройных ног, и открывая взгляду плечи и безупречную линию гибкой спины до самой ложбинки меж ягодиц...
  Это было как удар молнии! Амир не впервые видел Амани обнаженным, но почему-то именно это зрелище раскинувшегося на шелке простыней спящего юноши в ореоле солнечных лучей, падающих из широкого окна, было пронизано таким оглушающим ощущением трепетного бесстыдства, пронзительной, ошеломляющей своей остротой чувственности, невыразимого, невозможного сочетания уязвимости и торжества - что становилось почти страшно от его красоты.
  Мужчина тихо опустился рядом, боясь нарушить хрупкий миг, потревожить его и разбудить, будто речь шла об осквернении святыни. Даже вполне понятное возбуждение смущенно отступило в тень, уступив место чистому восторгу: Аллах, будь милосерден, ничего не жаль ради того, чтобы по пробуждении видеть это диво подле себя...
  Каким бы осторожным не было движение, Аман видимо все-таки что-то почувствовал и шевельнулся, прикрыв рукой лицо. А затем повернулся, не открывая глаз, и со вздохом изогнулся всем телом до кончиков пальцев, медленно потягиваясь со сна... И словно недостаточно было этой безумной пытки, тонкое покрывало не пожелало скрывать, что юноша возбужден.
  Помимо сознания и воли, ладонь сама легла на живот, плавно спускаясь вниз, к напряженной плоти под легкой тканью, и лишь одна чудом пробившаяся сквозь сладкий дурман мысль, отрезвила не хуже ледяной воды: ты потеряешь его! Предав собственную клятву и утолив сейчас сиюминутную жажду обладания, ты потеряешь его, перечеркнув возможность стать возлюбленным, а не хозяином, и навсегда перейдя в категорию тех, кто пользовался его телом примерно так же, как полотенцем для вытирания рук... а уже в следующий момент черные очи будто нехотя распахнулись.
  
  Немедленно в воздухе ощутимо пахнуло грозой. Увидев рядом с собой господина, Аман резко подскочил на постели, натягивая на себя предавшее его покрывало. Не понадобилось даже отдергивать руку, и Амир просто опустил ладонь на кровать, сминая в кулаке простыни, еще хранившие память прикосновения к самому несовершенному из совершенств: справиться с собой было нелегко, и неизвестно какой яд оказывался более смертоносным - Аман безмятежно спавший и видевший сладкие сны, либо же Аман разъяренный! Подобравшийся, как перед прыжком дикий кот, и при этом одетый лишь в беспорядке рассыпавшиеся по плечам волосы, с полыхающим взглядом, сыпавшим вокруг снопами жгучих искр...
   - Ты... ты проспал.
  Жалкое оправдание! Все еще одурманенный, как будто незаметно для себя надышался наркотического дыма, мужчина с трудом подбирал слова, чтобы объясниться, но особой нужды в том не нашлось. Его прервали, сразу же переходя к главному.
  - Вы ТРОГАЛИ меня! - шипению, прорвавшемуся сквозь сомкнутые губы юноши, могли позавидовать легендарные раджастанские наги.
  Этот сон... Амани не помнил ничего, кроме изумительного ощущения тепла, покоя, и одновременно чего-то незнакомого, но невероятно прекрасного, отчего кровь начинала пениться и играть, как вино... Сладкое, тягучее, терпкое вино, от глотка которого мгновенно начинает кружиться голова, и невесомое тело охватывает чувство полета.
  И это - он?!! И - спящего после доброй чаши вполне реального вина, да еще с хитрыми травами Тарика, который, надо признать, не соврал на счет своего снадобья... Что сути дела не меняло. Благородный князь, трогательно утешавший его вчера...
  - Трогали, - с непонятным себе самому отчаянием повторил Аман.
  - Да, - честно признал Амир, отступать и оправдываться было бессмысленно и напрасно. - Вот так.
  Прежде, чем горькое разочарование четче проступило в глазах юноши, скрываясь за щитом злости, мужчина протянул руку и легонько провел по его животу кончиками вздрагивающих пальцев...
  Он сразу же поднялся, отходя к окну, а Амани словно отбросило ударом. Точно острые лезвия вошли в плоть, пронзая ее насквозь, и боль рикошетом отозвалась в груди, под другим шрамом, чтобы тут же быть смытой соленой волной острейшего наслаждения.
  - Я... - юноша тщетно пытался восстановить дыхание, опираясь на руки и про себя исступленно благодаря себя же за новую длину волос, надежно скрывших его опущенное лицо. - Я могу теперь одеться, господин?
  Наверное, впервые в жизни, Амир понял, что такое, желать закричать от ужаса, услышав этот ровный вопрос.
  - Я подожду.
  Он в самом деле дождался, пока шелест за спиной не затих, и, круто развернулся только для того, чтобы увидеть тщательно сколотые локоны и темную абайю на развернутых парящими крыльями плечах...
  Амир под страхом смерти не смог бы объяснить в какой миг он очутился за спиной своего мальчика, стискивая эти невероятные плечи до синяков и зарываясь в упорно сопротивляющиеся заколке кудри.
  - Нари... - глухой стон сквозь зубы, но юноша не вырывался, закаменев, и это было еще хуже. - Я снова прошу тебя меня простить!! Вчера... произошло что-то очень нужное нам обоим, и... когда ты не пришел, я не хотел допускать мысли о том, что теперь ты веришь мне еще меньше, а возможно, даже боишься! Я всего лишь зашел, чтобы узнать, что с тобой... И увидел то, за что не жалко отдать жизнь!
  Последнее вырвалось непроизвольно, и он был готов к ответному удару.
  - Мой зад? Мой член?!! - шипение.
  Как грубо! Совсем на тебя не похоже, мое негасимое пламя... Прости! И нотка, сквозившая в твоем тоне больше смахивает на рыдание...
  - Ты, Нари.
  Вот оно долгожданное затишье!
  - Я могу поклясться на Коране и на могиле своего отца, что не видел прекраснее никого и ничего! Ты мое наваждение, мой рок... Но мое слово остается в силе. Ты свободен, огненный мой...
  Злость разом исчезла, просто стекла куда-то как... как вода, смывая собой все остальное, как вода смывает грязь и пыль с усталого тела после трудной дороги. Аман медленно развернулся, высвобождаясь из болезненной хватки, но руки мужчины вновь сомкнулись вокруг - уже не с силой, а так же как и вчера, будто поддерживая на неровной тропке или же согревая на холодном ветру.
  - Ты не раб, я уже говорил это, и повторю столько раз, сколько понадобится, чтобы ты поверил, - проговорил Амир вглядываясь в затихшее пламя в глубине черных глаз. - Я хочу быть господином, но не хозяином для тебя. Я хочу, чтобы здесь ты почувствовал себя дома, и полюбил это место как дом. Чтобы никогда не стихала в твоем сердце та песня, что ведет тебя в танце. Хочу видеть, как ты смеешься и даже как сердишься... И - да, хочу любоваться как ты спишь и будить тебя ласками! Грешно обижаться на то, что сам же сводишь меня с ума...
  Амир тихо засмеялся, когда от последних слов, зачарованно слушавший его Амани возмущенно дернулся. Ладонь юноши упиралась ему в грудь, но не отталкивала, и от этого сдерживать себя и не накинуться с поцелуями на разозленного упрямца, становилось еще труднее. Тем более, что причина нового приступа злости тоже не могла не вызвать улыбки: мальчик был возбужден опять, не меньше чем по пробуждении, гибкая спина словно плавилась под руками от нежных поглаживаний, а глаза оставались еще слегка затуманенными после выслушанной речи.
  Слава Создателю, что все-таки не от слез!
  - Сколько красивых фраз! Уж не пишете ли вы стихи ненароком!
  Мужчина не выдержал и расхохотался, прижимая к себе вырывающегося юношу еще крепче: если шипит, язвит и ругается, значит пришел в себя. Страх потери отпустил, и на смену ему пришло веселье.
  - Правду говорить легко и приятно, - многообещающе шепнул Амир в удобно подвернувшееся ушко, и Аман едва не до крови прикусил губу, отчаянно борясь с разбушевавшимся телом и из последних сил удерживая порывающийся сбежать разум на положенном ему месте.
  Гнев на себя за свою слабость перед этим человеком - ну кто бы мог подумать, что ядовитая гадючка окажется настолько чувствительной к словам и прикосновениям! - немного помогал, но только немного. Аман был искренне благодарен князю, когда тот наконец отпустил его, бережно усадив на оттоманку, словно боялся, что он рассыплется.
  - Стихов я не пишу, к сожалению, - мужчина все еще улыбался, - хотя ради тебя готов попытаться...
  Аман содрогнулся всем телом.
  - Ты прав, - подтвердил Амир, едва ощутимым касанием, побуждая юношу поднять голову и взглянуть на него, - и более охотно я напишу, что ты свободен, недоверчивый мой! Хотя бумага эта совершенно без надобности. В Мансуре достаточно моего слова, а за ее пределами - не думаю, что найдется кто-то, кто посмеет требовать у тебя отчета...
  "Пока он рядом", - закончил про себя окончательно опомнившийся Аман. Господин сказал верно, и имя князя стоит больше, чем сотня вольных.
  - ... но раз тебя еще ничто не убедило, - продолжал тем временем мужчина, - пусть будет. Что до моих слов, то как видишь, ничего из того, что я перечислил, не получить угрозами, принуждением и насилием. Тебе нечего бояться, и не с кем сражаться, Нари.
  "Кроме себя", - обреченно уточнил Амани, распрямляясь гибкой лозой после ливня.
  - Господин, - веер угольных ресниц скрыл маняще мерцавшие звезды, - я прошу извинить меня за несдержанность и резкость, и за то, что посмел усомниться в твердости вашего слова!
  Нота раскаяния отозвалась на языке прохладной кислинкой, разбавляя аромат горячего кофе...
  - Ничего, - мягко улыбнулся Амир. - Только больше не думай обо мне так скверно.
  
  23.
  Свободная рубаха намокнув от пота, облепила спину и плечи мужчины, четко обрисовывая рельеф мышц, текучих как водная гладь в завораживающем смертоносном танце. В солнечных лучах клинки вспархивали серебристыми бабочками, отточенные движения мужчины наполняла плавная мягкая грация крадущегося к добыче хищника, готовящегося к прыжку... Ирбис, - Амани даже не улыбнулся своему сравнению. Благородный барс, наслаждающийся игрой и охотой.
   Юноша ядовито напомнил себе, что с недавних пор он сам относится к некой разновидности добычи этого "зверя", и затянувшейся игрой между ними князь по-видимому наслаждается не меньше, чем сейчас схваткой.
  Ну да, кошки они такие, тем более дикие. Баст, если войдет в раж, тоже довольно напориста и остановить ее трудно... - а вот эта параллель, особенно в купе с подброшенной воображением картиной, как застав господина у себя в спальне в следующий раз, Аленький цветочек мужественно и сурово запускает в княжескую физиономию подушкой, вызвали уже смех, за что юноша немедленно поплатился.
  Негромкий смешок все же выдал его присутствие, и поединок немедленно прекратился. Противники разошлись, кивнув друг другу, и незнакомый Аману воин буквально исчез.
  - Ты все-таки пришел, - мужчина не счел нужным скрывать, насколько рад его появлению.
  - Да, господин, - прятаться и дальше в уголке не имело смысла, и Амани шагнул навстречу, скромно опустив ресницы. - Это не то, предложение, от которого отказываются, не прослыв безумцем.
  Амир фыркнул: то, что юноша не только принял его ошеломляющее предложение обучаться владению оружием, но и настроен более доброжелательно и открыто, чем обычно, согрело изголодавшееся по нему сердце теплым ветерком среди горного ледника.
  - Огненный мой, ты сам мог бы давать уроки - красноречия! Лучше скажи, о чем ты думал, когда так беззаботно смеялся? Я хочу еще раз увидеть это чудо.
  - О Баст, - абсолютно честно ответил Аман, невинно улыбнувшись.
  К его удивлению князь резко нахмурился, из-за чего юноша вновь насторожился и подобрался, но следующий вопрос его удивил:
  - Как твоя рука?
  - Заживает, - Амани несколько недоуменно повел плечом.
  - Хорошо, - серьезно согласился мужчина.
  Разумеется, история об "испытании", устроенном стараниями Фархада не могла пройти мимо него. Он понимал его причины, и даже настороженное любопытство к чужаку. К тому же Аман сам не подарок с куда как не простым характером, и не держит душу нараспашку, а вводить его в клан необходимо. Юноша повел себя достойно во всех смыслах, и по большому счету происшествие оказалось только на руку став первым шагом к общему признанию и уважению. Да и смешно трястись наседкой над каждой его царапиной!
  Однако приказ о том, что с головы Амани черного его волоса не должно упасть, никто не отменял, и наблюдение за тем, как юноша истекает кровью, как-то плохо с ним согласовывалось. Направляя гнев в удобное и полезное русло, Амир довольно резко потребовал от Издихара четко довести до всеобщего сведения, что любые его распоряжения по-прежнему закон, и не подлежат толкованию даже самим мудрейшим Фархадом. И старому лису пришлось напомнить, что при всем уважении, его ученик давно вырос и не намерен сносить вмешательство в свои дела, тем более за спиной. В противном случае, он с удовольствием передаст власть Джавдату, как более достойному доверия, и полностью посвятит себя науке и пророчеству.
   Нарушение прямого приказа не шутки, каким бы он не был, но оставался еще и сам Аман... Мужчина слегка коснулся его руки там, где под рукавом все еще находилась повязка, скользнув к запястью и сжав его:
  - Я не подумал, Нари. Для серьезных тренировок наверняка еще рано, - Амир покачал головой, и прежде чем в который раз сбитый с толку причудливой логикой его господина, а потому опять разозленный юноша успел выдать что-нибудь ядовитое, он закончил, - но посмотреть тебе тоже будет полезно и, надеюсь, небезынтересно.
  Смотреть... На него?! Аману внезапно почему-то резко расхотелось язвить, что-либо говорить в принципе, и вообще идея совместных занятий не показалась такой уж удачной. Хватало "шахматных" вечеров!
  Тем не менее, вызов был принят. Вольная вольной, хотя хранившееся теперь с немногими оставшимися драгоценностями письмо, скорее напоминало рекомендательные грамоты какого-нибудь посланника, чем документ об освобождении раба: мол, податель сего наш возлюбленный сын, обличенный доверием и милостью и так далее... грозно намекая, что в случае нарушения неприкосновенности данной персоны особо непонятливых - ждет что-нибудь особо неприятное. Аман только удивился своей спокойной реакции на очередной неслыханный дар - толи он и правда больше не сомневался в беспримерной крепости обещаний господина, толи уже смирился и привык ничему не удивляться в его решениях, толи все сразу.
  А вполне возможно, что чтобы не говорил князь, беззаботно радоваться юноша попросту не умел. Князь Амир сам сказал, что его слова достаточно... Слова, что дышло, куда повернул, туда и вышло! И клятвы не обязательно нарушать, когда великолепно можно обходить.
  Да поставь ему Амир Фахд печать на лбу "свободный, руками не трогать", - куда он денется?! Из крепости, через горы и пустыню, а главное - зачем. У него своего - пара браслетов для танцев, и кинжал, потому что принятых даров не возвращают, и это был именно дар, врученный и принятый, да еще Тарик за свидетеля сойдет... К тому же, ошейник в этом смысле никогда не тяготил Амани: полная свобода всего лишь призрак. Иной владыка в чем-то куда бесправнее последнего раба, а отсутствие ошейника не делает человека безгрешным.
  Так что, как ни странно, освобождение затронуло юношу куда меньше, чем те же предстоящие уроки. Оно скорее оказалось знаком, насколько далеко способен зайти, князь, добиваясь взаимности в ответ на свои желания. И вот это было уже опасно, поскольку запросто могло вскружить голову, ведь между наивысшей ценой, назначенной за тебя скучающим господином, и этой упорной неотступной осадой - зияет неодолимая пропасть!
  Отрицать очевидное было бессмысленно, и собственные чувства беспокоили и весьма раздражали Амани, потому что яростное неприятие самой мысли о том, чтобы разделить ложе с господином как-то незаметно поутихло. Было ли дело в том, что отгорели былые ненависть и боль, истаял гнев и страх перед возможным насилием, а израненное самолюбие теперь беспеременно ласкалось и урчало сытой кошкой - наверное, все сразу. К тому же, он не старик, страдающий телесной немощью, и не девица на выданье, чтобы хранить целомудрие, а понимание, что у него действительно есть выбор - опьяняло.
  Князь не стеснялся называть свои желания, пламя в его темных глазах обжигало так, что перехватывало дыхание и кровь начинала быстрее бежать по жилам, а память издевательски подбрасывала напоминания о мягкой силе обнимавших его рук, спокойной уверенности чутких прикосновений, согревающего шепота над ухом... Но Амир так и не пошел дальше. Не тронул после неудавшегося поцелуя, не тронул в спальне, хотя не мог не заметить подлого предательства тела неуступчивого наложника, именно добиваясь его, а не добивая своей похотью... Бумага это всего лишь бумага, истинную свободу в самом важном для юноши смысле Амир дарил ему каждый миг, словно переворачивая в груди сердце.
  Так не в том ли суть! Пожелай Аман наконец осуществить свой выбор, вновь связав себя с мужчиной, он просто не смог бы выбрать никого иного. Чтобы признать это не потребовалось каких-либо усилий, Амир был превосходен во всем, за что брался, и образ прежнего хозяина окончательно поблек в сознании юноши. Как-то не получалось их сравнивать... Да и не нужно наверное, не на рынке же арбузы выбирает!
  Амани вновь улыбнулся, вознагражденный в ответ глубоким бархатным взглядом, но улыбка сразу пропала: тогда, разве не утратит он эту обретенную свободу снова, если все-таки ответит на страсть мужчины, и что останется ему потом, когда она отгорит? Второй раз нож, только уже наверняка в сердце? Благо теперь точно не ошибется...
  Ну уж нет! Победа или поражение - третьего не дано, а проигрывать Аман не умел и учиться не собирался. Он еще не настолько одурел от непривычно долгого воздержания, чтобы в один ход проиграть партию целиком!
  
  - Нари, - голос князя как всегда едва не заставил юношу вздрогнуть, возвращая к реальности.
  Темные глаза смотрели внимательно и серьезно, и разумеется он не мог не заметить, что Амани слушает его замечания о поединке двух разминавшихся воинов довольно рассеяно, напряженно размышляя о чем-то своем. Однако никаких вопросов Амир задавать не стал. Он не ждал, что вольная в мгновение ока перевернет отношение юноши к нему, стерев собой вполне объяснимое недоверие, словно то, что он открыл для себя об этом мальчике, навсегда убрало из сердца мужчины все возможные темные порывы к нему.
  - Если ты не хочешь что-то делать, никто не станет тебя принуждать и небо не рухнет на землю от обычного отказа! Ты не обязан заниматься тем, что тебе не по душе, только потому, что я ошибся, выбрав тебе подарок не по нраву...
  Вот так и только так. Только лаской, любовью, нежностью и вниманием, потому что это даже не Бастет, и, как видно, юношу необходимо приручать с особой осторожностью. Трудно научить верить того, кто даже не знает, что это возможно...
  Но ради тебя, мое неукротимое пламя, я согласен сполна выплатить чужой долг!
  Однако слегка нахмурившийся Аман лишь не понимающе взглянул на князя, не сразу догадавшись, что мужчина имеет ввиду: отказа? Не по нраву?.. А когда понял, спохватился, досадуя на себя - что и требовалось доказать! В присутствии князя Амира он совершает ошибку за ошибкой. Не позволительно расслабился, отвлекся и дал повод упрекнуть себя в неблагодарности в купе с пренебрежением! И если он этого не сделал, то это князь снова проявил великодушие, тогда как Аленький цветочек допустил промашку, которую не позволял себе даже во время обучения.
  - Господин, я всего лишь задумался! - исправляя положение, чтобы вернуться на уже завоеванные позиции, юноша старался говорить непринужденно, смягчая слова легкой улыбкой. - Я благодарен вам и польщен, что вы считаете меня достойным обучаться искусству владения клинком и такого подарка, как тот прекрасный кинжал!
  Как дуновение ветра колеблет цветущую ветвь, юноша склонил перед господином голову по окончании речи, но Амир не улыбнулся, и глаза наоборот потемнели. Кончиками пальцев мужчина направил его подбородок вверх, вынуждая прямо взглянуть на себя.
  - Ты достоин и большего, Нари! - тихо, но с силой проговорил Амир. - Но тебе в самом деле понравился кинжал и было бы интересно учиться этому?
  - Да... - после затянувшейся паузы коротко выдохнул Аман, отстраняясь и отступая.
  Создатель, он явно сходит с ума! Ибо подтверждая самые серьезные его опасения: простое прикосновение отозвалось почти болезненным спазмом в груди, постепенно стихая, но не уходя совсем, как будто Князь Тьмы запустил в сердце цепкие лапки, овевая его взмахами ярких крыльев. Прекрасно и жутко... Разве так бывает?
  - Тогда что тебя беспокоит? - Амир с разочарованием опустил руку, но настаивать на своем желании докопаться до сути не прекратил. - Просто ответь, что тебя тревожит, это не так уж трудно!
  Не трудно... - Аман дернул губами, - действительно! Когда ответ на первый вопрос будет предельно короток: вы!
  И я сам... Но лучше отрезать себе язык, чем сказать такое!
  - Я думал о танце... - юноша ляпнул первое, что подвернулось, и тут же обругал себя так, что заключение о полном превосходстве над его умственными способностями земляного червя - было самым сдержанным выводом. Нашел безопасную тему!
  Однако на этот раз Аллах, видимо, по какой-то прихоти решил сжалиться над ним. Амир вначале слегка приподнял в удивлении бровь, а затем в задумчивости обернулся к своим воинам.
  - Ты прав, - согласился мужчина.
  Он расположился рядом в небрежной расслабленной позе, предоставляя юноше возможность сполна оценить четкий профиль и длину ресниц с неожиданно нежным изгибом. Черные волосы в беспорядке спадали на сильные плечи и ветерок с завидным наслаждением запускал в них шаловливые пальцы.
  - И правда, танец и бой очень похожи между собой... - он говорил что-то дальше, а юноша просто тонул в густой кофейной взвеси, неотвратимо затягивающей в обжигающую глубину...
  До тех пор, пока вопрос не повторился:
  - Так что тебе не понравилось?
  И Амани отозвался медленно, будто зачарованный, неожиданно для себя заговорив о том, что наверное тоже давно теснилось в душе, но до сих пор терялось среди всех расчетов:
  - Я хотел, чтобы новый танец отражал душу Мансуры, был частью ее и воплощением... Кадер подобрал изумительную песню, и ее мы уже отработали полностью. Но остальное! Чего-то не хватает, и я никак не могу понять, что это...
  Вдруг Аман замер, звонко прищелкнув тонкими пальцами, а в глазах полыхнули шалые огоньки: секрет, над которым он бился с самого начала занятий с Кадером и вновь ускользнувший, казалось, из самых рук при возвращения князя, - неожиданно все же раскрылся!
  И не в последнюю очередь благодаря тому же господину Мансуры. Он же и должен был стать залогом предстоявшего триумфа, предназначенного навсегда заслонить собой образ приторно сладкого, ядовито-яркого гаремного красавчика...
  Танец и бой! В первом он не превзойден, второму научится!
  - О мой господин, я сердечно вам благодарен! Я теперь понял, что искал, благодаря вашим словам, и ручаюсь, что скоро вы увидите то, чего желали от меня!
  Искренний смех юноши рассыпался по плитам звоном чистого золота.
  
  24.
  Пусть Аллах услышит твои слова, мальчик, чтобы они стали правдой! Пусть заглянет в душу мою, чтобы сбылись они не только о танцах...
  Тяжело любить, но еще труднее любить именно своего избранника, а не свою любовь к нему и себя в ней, завязывая собственными руками свои глаза на истинную суть вещей и событий... Однако терпеливого ждет щедрая награда - видеть, как все больше распускается пламенный цветок, вновь поднимаясь после прошедших над ним бурь, как расправляются за его спиной, наливаясь крепостью, сильные легкие крылья. Хая"ти, твой смех бальзам, врачующий иссушенное жаждой близости сердце!
  Сиянье глаз твоих живительный напиток, твои покой и счастье - воздух в моей груди... Прекрасный танцор потряс мужчину на роковом пиру, но тот юноша, что открывался ему с каждым днем уже с других сторон, все больше становился тем, без кого существование попросту потеряло бы всякий смысл. И это понимание надежнее всех клятв не давало переступить с ним запретную черту, оно остановило на шаткой грани в неловкий и опасный миг, наоборот дав им шанс, сделать несколько шагов друг к другу.
  Извечную настороженность юноши наконец сменил боевой азарт, так что сомнений в том, что он все правильно рассчитал с новым подарком непредсказуемому строптивцу, у Амира не осталось уже на первых минутах "обучения".
  - Думаю, у тебя легко все получится, - заключил мужчина, отведя стремительный бросок Амани, и останавливаясь, чтобы разобрать ошибки. - Твое тело хорошо развито, и главное, что ты не боишься...
  Аман только несколько недоуменно пожал плечами: похвала была приятна, тем более, что он в какой-то мере действительно опасался предложенных занятий, и свободное время теперь проводил наблюдая за воинами, благо помимо совета князя имелся пристойный предлог в лице Тарика - медицина медициной, но каждый должен уметь постоять за себя, тем более если это полностью отвечает вековым традициям Мансуры. Даже странно, что его не взялись учить раньше. Мальчишка после нового "урока" смотрел на своего неожиданного покровителя, вовсе как на явление Пророка, зато сам Аман подчас тревожно хмурился.
  Жизнь приучила его, что самая страшная катастрофа, которая может в ней случиться, это выглядеть неловко и нелепо. Он рисковал, на глазах у всех берясь за то, в чем имел самые мизерные навыки, особенно учитывая поставленную перед собой цель... и лестный отзыв успокоил, не просто опять потешив раскормленное самолюбие, но дав понять, что опасный момент пройден как всегда блестяще. А боятся... Чего? Князь опытен далеко не в тренировочных сражениях и не тот человек, кто мог бы допустить небрежность. Он всегда вовремя останавливал и точно сдерживал удары и выпады, а сам Амани еще долго не станет для него серьезным противником.
  - Хорошо, что я быстро вернул форму, - довольный собой и миром юноша сдержано улыбнулся без всякой задней мысли, и что-то вновь дрогнуло в груди его господина.
  - Это не удивительно, ты занимаешься каждый день... - мягко заметил Амир, приближаясь к нему.
  - Как и вы! - дерзко парировал Амани, заметив маневр и ловко уклонившись от него. - Если валяться на диване и жрать сладости, то станцевать я смог бы разве что танец пьяного гиппопотама!
  Амир не выдержал и рассмеялся сравнению, подавляя неистовое желание коснуться его щеки и заправить за ухо непослушную прядку, выбившуюся из заколки.
  - Верно, конечно... - и продолжил, торопясь воспользоваться открытым настроением юноши. - Если дать мышцам застояться и оплыть, никакой талант не поможет. Ты танцуешь давно?..
  - 14 лет, - Аман не видел повода уклоняться от ответа, и оттого, что князь выглядел потрясенным после него, уточнил как само собой разумеющееся, - первое, что я помню о себе это занятия.
  Он едва не содрогнулся, хотя справедливо признать, что его наставники постарались на славу, ведь одной красоты мало и именно танец всегда был его беспроигрышной ставкой, так что стоило только спасибо сказать тому, кто разглядел эту склонность в ребенке и сподобился дать ей возможность развиться.
  И потому совершенно не понял горчившую нотку в упавшем в ответ тихом "вот как...".
  Однако сочувствие и грусть в тоне мужчины резанули как ножом. Юноша недовольно повел ресницами, скрывая взгляд в их тени, и, поспешил уйти, едва представилась возможность, разозлившись на себя. Болтливость никогда не входила в число его недостатков, тогда каким образом князю с завидной регулярностью удается заставлять его выдавать о себе те мелочи, значительные и не очень, которые не знал никто больше!
  Просто потому, что это на самом деле мелочи, до сих пор никого не интересовавшие, - усмехнулся Аман, - так что теперь подобное внимание льстит до потери рассудка и элементарной осторожности, а князь Амир умеет не только спрашивать, но и слышать ответ... Еще одно неоспоримое достоинство ко всем прочим его совершенствам.
  И как еще живым в Райские кущи не вознесся! - вволю поехидничав, юноша отдохнул, быстро приведя себя в порядок, умывшись и сменив одежду, и прихватив с собой довольную Баст, которую несмотря на обещание, все же приходилось держать на поводке за пределами его комнат, отправился бродить по громадной крепости.
  
  В последнее время такие прогулки вошли у него в привычку, ведь, как говориться, в каждой шутке есть доля шутки, и чтобы на самом деле "завоевать" Мансуру - необходимо узнать ее досконально. И чтобы добиться совсем иного положения, чем то, что до поры было отведено ему судьбой, мало танцев под уд Кадера, хотя когда он поделился с музыкантом своей идеей, тот посмотрел на юношу как-то странно, но смолчал.
  Аман насторожился, однако поскольку так и не вызнал о каком-нибудь запрете использовать оружие в танце, - тем более что он отныне свободный человек, - только пожал плечами.
  Собственно, последнее и был призван подчеркнуть задуманный новый танец, и, подразумевая, что его увидит не только князь, юноша с особой тщательностью рассчитывал и оттачивал каждое движение и жест. Усилий и времени уходило много, так что Аленькому цветочку как-то незаметно оказалось не до полировки ногтей.
  Правда, традиционно доводившие его до белого каления, заминки в воплощении раздиравшего душу великолепного замысла - объяснялись еще и тем, что Кадер разумеется не мог посвящать прихотям Амани все свои дни и ночи, забыв о прочих обязанностях. И какими бы законченными фанатиками не были оба, в последние дни юноше все чаще приходилось довольствоваться скромной помощью незаменимого Тарика... От чего Аман выбивался из сил пуще, чем если бы он без роздыху от заката до рассвета ублажал господина, а с рассвета до заката танцевал тануру!
  Поэтому на сегодня Аман решил совместить приятное с полезным, - пощадить свои многострадальные нервы, а заодно и замученного его требованиями мальчишку, прогулявшись подольше в поисках кого-нибудь знакомого, с кем можно было бы завести пустяковый разговор, потихоньку наводя мосты к обитателям крепости.
  Нужная жертва нашлась не сразу. Лениво следуя за неутомимо рыскающей в поисках приключений Бастет, Амани неожиданно наткнулся на пристроившегося в тенечке с письменным прибором молодого человека, чье лицо несколько раз мелькало около библиотекаря Сафира, и память осторожно подсказала мимоходом слышанное имя - Луджин, кажется... Определенное сходство наводило на размышления, Аман не позволил себе упускать удачу, цепко хватая ее за хвост и спокойно разжимая пальцы на поводке пантеры.
  
  25.
  Целенаправленно отстав на пару шагов, Амани с интересом наблюдал за большой черной кошкой на прогулке, абсолютно уверенный, что ничем не рискует: Баст была сыта и пребывала в самом благодушном из своих настроений, опущенный к земле хвост азартно подрагивал кончиком. Вокруг было столько всего интересного, и зверенышу, как и всякому ребенку, хотелось играть, а внезапная свобода была расценена в качестве прямого разрешения - раз не держат, значит можно...
  Однако, как это часто случается в жизни, невинный порыв не был оценен взрослыми по достоинству! Странно пахнущий человек почему-то не захотел поделиться так завлекательно вздрагивающими и трепещущими штуками у него в руках и совершенно не пришел в восторг увидев у лица добродушно оскаленную розовую пасть... Кошка расстроилась и зарычала.
  В мгновение ока оценив длину клыков и энтузиазм зверя, только что одним ударом лапы превратившего его стихи невесте в непонятный рваный комок, Луджин не рассуждая шарахнулся в сторону. Понял, что теряет равновесие, вцепился в край парапета, чувствуя, что рука стала неправильно... Даже ужаса не было: только вспомнилось, какими высокими казались стены, если смотреть на них с нижнего дворика у Полуденных ворот. И каким глупым было желание сюда забраться в терзаниях вдохновением...
  В следующий момент произошли две вещи: окончательно обиженная и рассерженная, Бастет чихнула, брезгливо стряхивая каплю чернил с пера, попавшего на драгоценный нос, а на запястье парня стальным браслетом сомкнулись чьи-то пальцы.
  Луджина дернуло обратно с такой силой, что молодой человек упал на плиты, украшавшие собой Верхний замок, оставив за границами восприятия чью-то брань где-то внизу. Когда он поднялся, его спаситель, уже резкими рывками накручивал на кисть поводок, зло, но без бешенства охарактеризовав виновницу происшествия:
  - Зараза шкодливая!
  Крупный детеныш упирался лапами, не менее раздраженно урча, и тогда юноша перехватил уже тонкий кожаный ошейник, невидный за шерстью, слегка повернув кисть - лишь вены на запястье проступили ярче. В итоге звереныш был отброшен в сторону твердой рукой.
  Недалеко... а потом Луджин не поверил своим глазам и ушам: пантера явно готовилась к нападению, но внезапно губы его спасителя приподнялись так, чтобы обнажить даже клыки, и из горла вырвалось сдавленное низкое шипение. Пантера припала к земле, собираясь прыгнуть на бросившего вызов противника, но звук повторился - резкий, яростный. В несколько стремительных шагов юноша оказался рядом, снова хватая за ошейник и пригибая лобастую голову к земле - круглые уши тут же прижались... Баст сделала попытку завалиться на бок и выдала нечто, очень похожее на скулеж.
  - Я прошу извинить мою небрежность...
  - Спасибо!
  Распрямившийся с грацией, которой обзавидовалась бы та же пантера, и оборачивающийся в сторону незадачливого поэта, юноша свел брови еще жестче, когда прозвучавшие одновременно фразы заставили его умолкнуть.
  Аман глубоко вздохнул, успокаивая от шока заодно и себя: Аллах очевидно прогневался на него, раз посылает на пути очередное блаженное создание! Великовозрастный придурок едва не сверзился с высоты где-то 4-5 человеческих роста.
  И Баст опять раздразнил: она же хищник, инстинкт охоты у нее в крови с утробы матери... Если здесь все такие, остается только удивляться, как Мансура еще стоит!
  Тем не менее он даже изобразил обаятельную улыбку, надеясь, что она не выглядит натужно:
  - Все в порядке? Я хотел бы...
  - Я так благодарен...
  Снова почти в унисон! Аман едва не скрипнул зубами, во избежание худшего эффекта обратив внимание на испорченные листы:
  - Еще раз прошу меня извинить, - на этот раз его кажется все-таки выслушают, - я отвечаю за Бастет...
  - Ничего, я все помню и так... - расстроенный Луджин торопливо выхватил из красивых длинных пальцев плачевные останки поэмы, непоправимо пострадавшей от удара когтей, и только потом сообразил, КТО его собеседник.
  - Ас-саталь?..
  Если Амана и удивило обращение, то он ничем себя не выдал. Высокая звезда? Вот значит как его называют за глаза! Юноша выгнул бровь и дернул губами в намеке на улыбку:
  - Польщен! Но зовут меня все-таки иначе, - он дразнил парня, с интересом ожидая, что же за этим последует, и дождался.
  - Желание? - в том же ехидном тоне уточнил Луджин, не скрываясь, в упор рассматривая Амани, рассеяно поглаживавшего присмиревшую пантеру. Он, как видно, уже отошел от потрясения, оказавшись не таким уж нежным отроком, как показался в первый момент.
  - Желания бывают разные... - провокационно усмехнулся Аман, облокотившись на парапет.
  - Да, и некоторые из них загадывают, глядя на звезды, - широко улыбаясь подхватил молодой человек.
  - А ты за словом в карман не лезешь! - юноша рассмеялся, тряхнув головой: кажется в этот раз его ожидало приятное разнообразие. - Раз мы уже выяснили, что звезды и желания все-таки связаны, ты ответишь на мой вопрос?
  - Ах, это... - Луджин хмуро посмотрел на обрывки в своих руках, - можешь отдать твоей охотнице, я действительно помню все наизусть.
  - Стихи? - Аман подпустил в голос толику заинтересованности и уважения.
  - Ну да, - молодой человек все же немного смутился. - И далеко не блестящие... Но я и сам знаю, что до Хафиза мне далеко, просто...
  Луджин запустил пальцы в волосы, качнувшись на пятках, и растеряно пожал плечами:
  - ...понимаешь, к концу года мне грозит неминуемая свадьба, и я просто... дьявольски рад этому событию! - он улыбнулся открытой и какой-то шальной улыбкой.
  - Вот как, - Аман резко выпрямился, - значит из-за озорства обнаглевшей кошатины могли оказаться загублены не одна, а целых две судьбы!
  Он уже понял, как следует держать себя, чтобы расположить Луджина, и не был намерен упускать великолепную возможность сойтись накоротке еще с одним из тех, кого собирался покорить. На его в меру сокрушенное заявление предсказуемо последовали благодарности, перемежаемые заверениями, что молодой человек сам виноват, что так задумался, ничего вокруг не видя, залез на ограду, как мальчишка, и как ребенок испугался игривого детеныша. Амани даже не нужно было особо стараться, изредка вставляя нужное слово, так что вконец расстроенный принципиальной неуступчивостью "звезды", Луджин едва на Коране не поклялся, что обязательно зайдет к нему, прямо сегодня и зайдет... и конечно понимает, что чтобы развеять скуку - лучшее средство приятная беседа.
  - Да, - приторно протянул до поры незамеченный обоими собеседниками парень, приближаясь к ним с гаденькой улыбочкой, - с таким сладким мальчиком поскучать одно удовольствие!
  Аман смерил нахала равнодушным взглядом, но Луджин внезапно притих, заметив, что хватка на ошейнике Бастет ослабла, и узкая ладонь попросту лежит на загривке нервничавшего звереныша. Ни поза ни выражение лица прекрасного юноши не изменились, однако рядом с ним почему-то стало очень неуютно, как если бы на его месте огромная кобра развернула свой капюшон, подрагивая раздвоенным языком, и еще заныло запястье...
  - Бедный кузен, я все понимаю. Нельзя допустить, чтобы такая нежная лань, как Салха плакала от разочарования в первую брачную ночь. Поступок достойный заботливого супруга - обратиться за советами к мастеру "постельных дел"!
  - Масад! - Луджин побелел от оскорбления, сразу забывая о мимолетном пугающем впечатлении. - Ты заговариваешься, "кузен"...
  
  Успокаивая поглаживаниями все больше нервничавшую Баст, Аман с интересом следил за разворачивающейся перед ним ссорой, ведь благодаря ей, он в пять минут узнал больше, чем за многочасовую велеречивую беседу. Например, Мансура все же не одна большая дружная семья, как это ему старательно представлялось. И в этой каменной сказке с настоящим принцем все-таки есть место обычным людским порокам... Он принял данное обстоятельство к сведению тем охотнее, что как-то стал подзабывать о них, а это всегда чревато неприятностями.
  Во-вторых, в перебранке упоминались имена и некоторые личные подробности, так что помимо того, что в клане каждый друг другу в какой-то степени родич, - что свято чтится, раз оба петушка еще не вцепились противнику в глотки, и налагает определенную систему взаимоотношений, - Аман сделал вывод, что Масад приходится ни кем иным, как старшим братом незабвенному Тарику, только от старшей же жены. И братьев у него еще тоже - не меряно, так что пренебрежение к мальчишке вполне теперь понятно, а о его отце стоит говорить как о человеке весьма любвеобильном, и не знающим удержу в своих желаниях.
  Зато Луджин в системе родства от князя отстоит дальше, однако положение занимает более высокое из-за доступа в библиотеку, готовясь стать ее хранителем... что положительно характеризует князя Амира и его род, где предпочтение в первую очередь отдается достоинствам и способностям, а не происхождению и чистоте крови.
  И говорит, что Аленький цветочек на правильном пути, и шансы имеет неплохие, несмотря на то, что ему наверняка не единожды еще придется столкнуться с колкостями в духе зарвавшегося болвана-племянничка.
  А шуточки были те еще! Амани уже начинало надоедать периодическое прохаживание по его "непревзойденному мастерству ублажителя мужских чресел", и хотелось особо не фантазируя спустить на недоумка злобно урчавшую Баст. Под его рукой пантера не решалась на большее, но знание, что стоит ему убрать ладонь с загривка заметно подросшего звереныша, случится неминуемое, - чуть тронуло губы юноши мечтательной улыбкой.
  Да, какой кошмар! Я вне себя от слез раскаяния, но что поделаешь, ведь дикий зверь... А я и сам с ней еще плохо справляюсь, рука вот только пару дней как зажила... Князь Амир проникнется точно!
  Но не хотелось еще больше подставлять незаслуженно обиженную сегодня Бастет, да и с господином так шутить тоже не было никакого желания. Родственников не выбирают, а сам мужчина такой беспардонной лжи не заслужил...
  К реальности вернуло очередное замечание разошедшегося хлыща, для которого его наглость, видимо, составляла даже не первое, а единственное в жизни счастье.
  Доведенный почти до нервного припадка, Луджин тем не менее все еще держал себя в руках, и вместо того, чтобы бросить вызов обидчику, лишь выцедил сквозь зубы, что уходит. Он не задумываясь развернулся к Аману, и это оказалось последней ошибкой, хотя и не его - веселящийся Масад пустил новую стрелу, уже напрямую обратившись к державшемуся в стороне юноше:
  - Тебе бы стоило еще и над манерами поработать, кузен! Как грубо, твой очаровательный собеседник конечно расстроится... И как невежливо уходить не попрощавшись с наставником в одном лице! Но я все исправлю, невежа. О благоуханный цветок страсти, не проводить ли мне тебя до покоев твоего благословенного небесами повелителя?
  Последние слова были обращены уже непосредственно к Амани, и мгновенно выбесили так, что тот мысленно отпустил повод.
  - Я, недостойный, вниманием польщен... но вынужден, увы, не согласиться! - безмятежно уронил юноша с самой своей невинной и одновременно провоцирующей улыбкой.
  Рыбка заглотала наживку, даже не заметив.
  - Отчего же? - в голосе парня уже явно прорезались игривые ноты.
  Аман глубоко и медленно вздохнул, плавно поведя ресницами, и глядя куда-то в сторону выбеленного солнцем горизонта, задумчиво проговорил:
  - Водясь с глупцом, не оберешься срама...
  А потому, послушайся Хайяма:
  Яд, мудрецом предложенный, прими,
  Брать от глупца не стоит и бальзама!
  Он с удовольствием просмаковал, как по мере понимания, менялось выражение лица Масада.
  - Что ты сказал?! - рыкнул он, а сделанный шаг был уже угрожающим.
  - Я процитировал великого поэта. Это Омар Хайям, - снисходительно объяснил Амани, не меняя расслабленной позы, а вот Бастет утробно взревела буквально на всю крепость, и второй шаг так и не случился.
  Кто бы сомневался!
  - Ух ты, райская птичка распелась! - Масад даже отступил, зло прищурив глаза. - Но глуп здесь ты, если забыл, что клювик тебе открывать полагается только при виде члена!!
  Аман мог бы многое сказать в ответ, но это становилось просто скучно.
  - На мой скромный взгляд, - с обманчивой мягкостью, напоминавшей стремительное и бесшумное движение пантерьих лап при виде жертвы, - из двоих умнее раб, не сердящий понапрасну своего господина, чем свободный воин, ради удовольствия набрасывающийся на тех, кто ему лишь кажется слабее...
  Под конец небольшой речи, из голоса и облика бывшего наложника ушла уже всякая игра, а черные очи полыхнули так, что Масад, и раньше не часто встречавший отпор, не сразу нашелся и собрался с решимостью продолжать "разговор". Но не успел:
  - От себя добавлю, - очевидно, что против обыкновения, в этот день и час уединенный уголок решил собрать у себя буквально всех, - что молчаливое смирение последнего раба, куда достойнее, чем осыпать оскорблениями брата и гостя своего князя в его же доме!
  Новый голос будто хлестнул плетью. В защитниках Аман абсолютно не нуждался, к тому же с изумлением узнал в своем заступнике помощника старого лиса Фархада. Сахар подошел ближе и демонстративно, поклонившись юноше, сообщил:
  - Муалим Фархад просил меня найти вас.
  
  26.
  Аман и бровью не повел на это известие, хотя повод поволноваться у него имелся. Тарик не просто служка, и непосредственное дитя наверняка все же проговорился, что считает его своим наставником, а сейчас судя по всему наступил судный час. Амани пожалел, что отложил этот вопрос, как не самый важный, и так и не поговорил с князем, на самом деле увлекшись и уроками, и учителем. Гоношистый юнец, которого давно кому-нибудь стоило поставить на место это одно, а вот хитрый старый лис... гм, почтенный лекарь - совсем другое!
  Да и не хотелось лишать Тарика его мечты о медицине, ибо Амани сам прекрасно знал, что норов у него не сахар, и ангельское терпение, которое проявлял мальчишка изо дня в день, заслуживало достойной награды. Хотя, с таким-то братцем у мальчика должно быть имелось достаточно возможностей поупражняться в этой похвальной добродетели!
  Мысленно пожав плечами и обдумывая куда более серьезное противостояние, юноша потянул за собой Баст и обогнул шокировано хватавшего воздух Масада примерно так же, как если бы тот был, скажем, колонной, или каменной тумбой. Или деревом...
  Это вышло ненамеренно, Амани по правде думал уже только предстоявшем разговоре с Фархадом, однако эффект превзошел все возможные ожидания! Даже Луджин и Сахаром ошеломленно переглянулись за его спиной, а знатный и избалованный вниманием, как старший сын и наследник, Масад мгновенно ощутил, что за свои 20 лет еще не знал подобного унижения. И от кого! От какого-то раба без роду и племени, все достоинство которого смазливая мордашка, да умелый рот с задницей! Это было что-то просто за пределами понимания.
  Лицо медленно наливалось краской до свекольного цвета, побелевшие глаза едва не выскочили из орбит. Он даже не подумал, что стерпеть такое невозможно, не искал каких-то подходящих слов, а сжимая кулаки, молча бросился вслед нагло забывшейся подстилке...
  Дальше все случилось очень быстро. Кинувшиеся с разных сторон удержать Масада, Луджин и Сахар опоздали перехватить обезумевшего от ярости "родственничка", зато Аман, обернувшийся посмотреть почему помощник лекаря задержался и не следует за ним, вполне оценил причину заминки и... сделал один единственный шаг в сторону.
  Без всяких усилий этот шаг получился таким, будто юноша вел в танце, и тем оглушительнее стал контраст, когда разъяренный парень не успел среагировать на легкое и гибкое движение, споткнулся и звучно пересчитал ступеньки лестницы, в начале которой стоял Амани.
  С минуту царила потрясенная тишина. Аман, издевательски выгнув бровь и сложив на груди руки, наблюдал за развернувшейся внизу душераздирающей картиной, всем своим видом олицетворяя снисходительное неодобрение. Даже Бастет заинтересовано принюхивалась, чинно усевшись на верхней ступеньке и обернув лапы хвостом.
  Донесшаяся брань и стоны вывели из оцепенения Сахара и Луджина, и они бросились к роковой для Масада лестнице. Замерев на миг рядом с Амани, от увиденного парни в голос охнули, добавив сильных выражений и от себя, а потом, забыв о ссоре, сбежали вниз, чтобы помочь неудачливому гордецу. Когда они уже все вместе добрались до старого Фархада, седые брови почтенного врачевателя в своем стремительном движении едва не скрылись под тюрбаном.
  - Что произошло на этот раз? - поинтересовался у каменно невозмутимого юноши лекарь, пока Сахар собирал все, что могло ему понадобится для сломанной ключицы беспрерывно и однообразно ругавшегося Масада.
  - Он предлагал проводить меня до покоев, а сам не способен даже сойти по ступенькам, - без ложных угрызений совести, Аман безмятежно забил последний гвоздь в крышку гроба, небрежно передернув плечами.
  Повисло ошарашенное молчание, даже ругательства прекратились. Первым сдавленно хихикнул Луджин и буквально вылетел за дверь. Сахар давился, но мученически терпел, пока Фархад грозно качал головой, вздыхал с укором, а тем временем новость, что Ас-саталь, красавец, преподнесенный князю в качестве наложника, спустил оскорбившего его наглеца с лестницы и сломал ключицу, в мгновенье ока облетела крепость. Тем более что пока они шли, их видели многие, и утаить происшествие было все равно что прятать в мешке шило. Бедняга Масад стал посмешищем, и говорят, что сам Амир смеялся до слез.
  
  Аман пока не мог сказать к лучшему или к худшему обернулось его "знакомство" с Масадом, и это его несколько нервировало. Однако юноша особо, не печалясь, быстро пришел к выводу, что определенная слава для него только кстати, а повести себя иначе - было противно всему его существу. Он бросал и бросает вызов куда более серьезным противникам, чтобы покорно сносить хамство какого-то недоноска, которого при рождении Аллах обделил даже инстинктом самосохранения - за ненадобностью.
  Очередное ходячее доказательство тому, что происхождение еще не делает человека априори воплощением всех добродетелей, и тот, кто думает иначе - пребывает в опаснейшем из заблуждений!
  Впрочем, уже не слишком ходячее... Усмехнувшись, Амани на время выбросил из головы нелепый инцидент, терпеливо дождавшись пока освободится Фархад.
  - Вы хотели поговорить со мной, эфенди? - со всей возможной учтивостью обратился к лекарю юноша, но первым поднимать скользкую тему он не торопился.
  Ответ лекаря его удивил:
  - Да, - благодушно улыбнулся пожилой мужчина, - от Сахара я узнал, что Тарик спрашивал его о некоторых травах и средствах, и уж конечно догадался для кого он старается...
  Ах, да! - Аман припомнил, что действительно справлялся у мальчишки, как можно достать необходимое, поскольку несмотря на изменение статуса, не собирался превращаться в волосатую гориллу с копытами от мозолей вместо рук, в довершении ко всему скребущую закорженевшими когтями плиты пола. Уже не ради кого-то, - он нравился себе таким, какой он есть, и намеревался дальше так же тщательно следить за своей красотой, дабы однажды ее не утратить.
  - Часть нужного из списка, я уже послал с мальчиком, - продолжил Фархад, - а остальное...
  - Я помогу! - тут же подступил Сахар, тихонько послав Амани лукавую улыбку.
  Юноша слегка улыбнулся в ответ: помощник лекаря заступился за него перед нахалом, а значит относится доброжелательно, и этот настрой стоит закрепить, приобретая еще одного союзника. Да и о Тарике стоило поспрашивать сначала у него, разведывая путь.
  - Это было бы очень кстати! Может быть, тогда пойдем ко мне и пройдемся по списку вместе?
  Предложение было принято с энтузиазмом, а по дороге их нагнал и Луждин, так что Амани оставалось лишь мысленно пожать плечами: кажется, первые жертвы его обаяния наметились сами собой, хотя простота с которой это вышло, вызывала откровенное недоумение. У младшего библиотекаря личность княжего гостя теперь вообще вызывала исключительно бурный восторг, что и было высказано незамедлительно, хотя как раз это совсем не удивляло. Наверняка Масад и Луджин и раньше не питали друг к другу теплых чувств, но у Луджина не получалось так ловко сыпать оскорблениями, и в словесных потасовках он по всей вероятности проигрывал. А тут его вечный обидчик получил сполна, да неразменной монетой - есть чему радоваться.
  Пусть, мне не жалко! - соизволил Амани и фыркнул, развеселившись тоже.
  - Здорово ты его, - согласился Сахар, - извини, что влез, не мог сдержаться... Масад всегда был невыносим, но сегодня что-то совсем распоясался, а с некоторых пор Луджин его любимый коврик, чтобы потоптаться!
  - Просто ревнует... - рассеянно уронил Амани, как очевиднейшую истину, но Луджин даже остановился, в крайнем изумлении распахнув глаза.
  - Кого? К кому?
  Юноша выразительно закатил глаза:
  - Тот без сомнения прекраснейший цветок пустыни, который ты называешь своей невестой, вероятно! - ядовито сообщил он.
  - С чего ты взял? - растерянный Луджин бегом догнал молодых людей. - Салха ничего не говорила...
  - Зато он слишком часто упоминал ее имя, чтобы просто тебя подразнить, - как неразумному младенцу терпеливо объяснил Амани. - А она могла и не знать, что с ее родителями говорил кто-то еще. Или не хотела тебя расстраивать...
  Луджин хмуро молчал, пиная подворачивающиеся мелкие камешки.
  - Ты не доверяешь своей невесте? - уже несколько недовольный ходом разговора, поинтересовался Амани, распахивая дверь перед гостями. Сахар не вмешивался на этот раз, внимательно и несколько оценивающе наблюдая за юношей.
  - Конечно доверяю! - Луджин аж вздрогнул от такого предположения, - но гадко как-то...
  Аман едва не застонал: его терпение все же не было бесконечным!
  - Если тебя это порадует, считай, что в какой-то степени уже отомстил за поползновение к твоей несравненной, - и поскольку парень по-прежнему смотрел на него расстроено и непонимающе, объяснил через плечо, деловито разбираясь в одном из сундучков, - судя по сапогам именно ему досталась твоя чернильница, хотя и не на голову...
  Смех разрядил обстановку, но все же Сахар серьезно добавил:
  - Все-таки будь осторожен, Масад злопамятен и привык к безнаказанности.
  - Спасибо, - Аман горячо поблагодарил Бога, что оба парня не могли в этот момент видеть его лицо, иначе было бы очень трудно объяснить его выражение: обычно в подобном тоне новичков предупреждали о нем самом.
  Однако Сахар прав, теперь он многое не может себе позволить, чтобы не утратить расположение Амира и не нажить в каждом в Мансуре себе врагов.
  
  27.
  Спустя примерно пол часа, после того, как они перешли собственно к делу, по крайней мере у Сахара определенно пошла кругом голова от по-военному кратких и четких указаний. Ошеломлял вовсе не объем, а характер требований Амани, и к своему стыду он не имел ни малейшего понятия, для чего юноша собирается все это использовать, хотя в свойствах человеческого тела разбирался уже недурно, благодаря учителю. Но если назначение некоторых трав, цветов, листьев и прочего - вопросов в целом не вызывало, состав кремов, мазей и пропорции смесей из масел тоже в принципе были объяснимы, и даже, скажем, шарики из плавленного с лимонным соком сахара еще можно было как-то понять... то последний задумчивый вопрос Амани, поверг его в полное недоумение:
  - Скорлупа грецкого ореха?! Это-то тебе зачем?!
  - Да, пожалуй это уже чересчур и мне все равно не грозит, - с сомнением согласился сам с собой задумавшийся Амани, - Но свежий сок молодых побегов виноградной лозы, думаю, достать будет куда труднее... На всякий случай, пусть будет и орех.
  - Зачем? - переспросил окончательно убитый Сахар, которому судя по всему придется к тому же исполнять особо сложные рецепты.
   - А, - спохватился Аман, отмахнувшись, и наконец закрыл сундучок, - лишние волосы удалить...
  - Где? - ляпнул Луджин, приспособленный ими вместо писаря, и тут же покраснел, под насмешливым взглядом Амана оттого, как можно было оказывается понять его вопрос.
  - Везде, где понадобится, - с ехидцей уведомил юноша. Дразнить открытого парня доставляло огромное удовольствие. - Или то, что Аллах не обделил меня мужскими признаками, значит, что я должен мужественно скрести щеки отточенным кинжалом, а ниже развести такие кущи, что можно голышом спать на снегу?
  - Ниже... - жалобно пролепетал Луджин, но Амани смилостивился и не стал его добивать подробностями. Ни к чему.
  Уже Сахару он объяснил серьезнее:
  - Правда, мне вряд ли это понадобится, ведь со временем отвар из жженки выжигает волос вместе с луковицей, а я пользовался им достаточно... И еще вытяжкой дурмана потом. Так что, ты прав: к бесам скорлупу.
  - Понятно... отвар. Жженка. Дурман. К бесам, - Сахар заторможено кивал каждому слову, и резко потряс головой, борясь с наваждением.
  - Не думай, - усмехнувшись, сжалился Аман и над ним, и попытался сгладить впечатление от обрушенных на голову несчастного рецептов, - Просто у дворцовых евнухов есть свои секреты, но на них не всегда можно положиться. Естественно, чем возиться со всем этим каждый день, ленивым тупицам, - что холощеным, что нет, - куда проще и приятнее, повизгивая, изредка быстренько обмазываться воском.
  - Холощеным евнухам... в воске?.. - побледневший Луджин пораженно распахнул глаза, в ужасе уставившись на юношу, с губ которого так непринужденно сорвались эти слова. - Но ты же не...
  Словно поток ледяной воды плеснул в лицо, и Аман мгновенно опомнился, поочередно смерив взглядом напрягшегося Сахара и стыдливо уткнувшегося глазами в стол пунцового Луджина. По виду обоих было ясно, что вот они, те самые неизбежные осложнения от близкого общения с кем-либо, из-за которых сама мысль о нем всегда вызывала у Амана глубокое отторжение.
  Но отступать поздно: сейчас или никогда. Проиграет с ними, тогда в конце концов проиграет совсем, ведь они - плоть от плоти Мансуры... И даже лучше, что вопрос о его рабстве остро полоснул сразу.
  - Что "не"?! - одним движением юноша оказался перед Луджином, вначале выбрав его как более уступчивого и уязвимого в словесных баталиях. - Не евнух уж точно, и здесь есть кому это подтвердить... - кивок в сторону Сахара, - А даже если бы был, уж поверь, они не сами себе хозяйство отрезают!
  - Аман! - помощник лекаря от подобного тона подскочил, как ужаленный, но навстречу упреждающе была выставлена ладонь.
  - Погоди, - Амани обращался уже к нему, - Или, вы, только что прослушав целую оду мне и моим умениям в исполнении Масада, красноречивейшего из красноречивых, вдруг пытаетесь показать, что прошлое мое положение и его условия оставались для вас секретом?! Я - не помню, как меня привезли, но это событие явно не было тайным. И ничто сегодня не помешало тебе предложить свою помощь, а тебе - принять мою... Неплохо бы над этим подумать! А теперь приношу свои извинения, за то, что упомянул настолько шокирующие подробности в столь целомудренном обществе!
  Круто развернувшись спиной к двум товарищам и отойдя к окну, Аман уже приготовился ждать, пока обостренное чувство справедливости взыграет в полной мере, подстегнув совесть своим острым жалом, однако на это не понадобилось много времени. Расстроенный Луджин оказался прямо перед ним в следующий же момент:
  - Ты прав во всем, прости! И пойми - конечно, все знают, что ты был подарен князю, как наложник, но у нас не принято такое... И даже если вспомнить о том, как тебя привезли, то - наложник, прибывший в цепях и раненым? - молодой человек усмехнулся, пожимая плечами. - И извини, но кого-то, менее похожего на смазливенького мальчика-игрушку, чем ты, я себе не представляю! Как и большинство здесь, я думаю... Никто просто не задерживал внимания на такой подробности, танцор и ладно. А Масад... это же Масад!
  По ходу его сбивчивой речи, выражение черных глаз менялось, а в конце юноша даже вполне искренне улыбнулся. Ему на самом деле было приятно слышать, что за исключением отдельных полудурков, страдавших словесным недержанием, люди цитадели, как и их князь Амир, не видят в нем всего лишь прикроватное украшение, по случайной прихоти хозяина оказавшееся на воле. До сих пор он ни в чем не ошибся, и тем проще становилась его задача и легче путь.
  Тем не менее, с замахом на будущее вопрос необходимо было прояснить полностью, и никого лучше этих двоих для того не существовало.
  - Мне лестно слышать, - мягко заметил ему Амани, и обернулся уже к нервно кусавшему губы Сахару, - однако я действительно обучен не только танцам...
  - Мы уже поняли, - кивнул парень, и страдальчески поморщился, пытаясь свести все к шутке, чтобы благополучно забыть, - особенно я!
  Аман жестко не дал ему такой возможности, с нажимом проговорив:
  - И до недавнего времени, не одни лишь танцы требовались тем, кто смотрел на них. Излишне кричать о том на каждом углу, но это было. И утаивать свое прошлое я повода не нахожу, - четко расставил все по местам юноша.
  Сахар поднялся, и так же серьезно ответил:
  - Я понимаю тебя. Согласен, что о твоей жизни, никто кроме тебя судить не имеет права, - неожиданно он положил руку на плечо Амани, продолжив со вдумчивой улыбкой. - Не сердись, Луджин сказал все правильно. То, что тебя задело, было не отвращением, а скорее удивлением! Само собой, что слухи о тебе ходили, и как видно ходят до сих пор, ведь человеческое любопытство неистребимо, но рядом с тобой все равно ни о чем подобном абсолютно не помнишь.
  Против воли слова молодого помощника лекаря тронули сердце. Удивив самого себя, Аман заговорил спокойно и искренней откровенностью:
  - Потому что я не вижу причины стыдится себя. Мое обучение дало мне знания и навыки, какие есть не у всякого свободного от рождения, а знания, как известно, сила. Что же до тех, которые настолько смутили вас, - юноша перевел насмешливый взгляд на Луждина, - говорю первый и последний раз: единственная постель, которую я по-настоящему делил с мужчиной - это ложе моего прошлого господина, и у меня никогда не возникало желания избегать его, иначе я бы сделал это. И я никогда не испытывал желания к женщинам, хотя видел и рабынь и даже жен наместника, а они были очень красивы. Такова моя природа, и менять ее просто поздно. Я не могу сейчас отвечать за то, что образуется в будущем, но если моя судьба сложилась именно так, и привела меня именно сюда, то значит об этом судил Создатель. И если какие-то условности тревожат робкие умы - что ж, мне жаль!
  Аман выразительно пожал плечами, всем своим видом заявляя, что последнее - не более чем фигура речи.
  Некоторое время царило молчание: Сахар не мог подобрать слов, а Луджин не знал, что сказать, но первым снова как ни странно нашелся именно он:
  - Пусть их! Если даже Хадис не запрещает альмак"сУи и подобный выбор, то кумушкам вроде Масада следовало бы мыть с мылом рты!
  Амани и Сахар дружно фыркнули, в красках представляя картину активного умывания, и скользкая тема была закрыта раз и навсегда на самой веселой ноте.
  
  28.
  В целом Аман был вполне доволен прошедшим днем, новым знакомством и тем как оно развивалось, но невозможно чтобы все всегда шло идеально гладко, и ложка дегтя все-таки случилась. Упомянув, что все нужное Сахар передаст с Тариком, молодой человек напомнил Амани о еще одном немаловажном вопросе, и юноша в нескольких осторожных выражениях попробовал прощупать почву, остановив приятеля уже на пороге:
  - Я имел неосторожность дать ему несколько советов, и наивный ребенок теперь считает, что я его наставник, - недовольно скривился Амани, выдавая необычную причину своего беспокойства.
  От того, как понимающе кивнул Сахар, юноша нахмурился еще пуще.
  - Фархад уже знает?
  - Знает, мальчик в тот же день просил отпустить его к тебе окончательно...
  - И? - уточнил Амани, хотя тоже уже знал ответ.
  - Фархад согласился, - не обманул его ожиданий Сахар.
  Аман на мгновение крепко сжал губы, набирая в грудь воздуха... а затем разразился цветистой тирадой, полной изысканных метафор и выразительных эпитетов, закончившейся скорбным вопрошением Создателя, за какие непростимые грехи он так тяжко наказан, вынужденный вечно страдать из-за чужой глупости.
  Богатство словарного запаса и виртуозное им владение, привело обоих его слушателей в состояние близкое к священному трепету, а еще больше удивила почти ярость, ясно читавшаяся на лице прекрасного юноши.
  - Да что такого? Тарику будет лучше подле тебя...
  Договорить ему не дали: метавшийся от распирающей его злости Амани, метнулся к парню, зашипев сквозь зубы:
  - Лучше? Кому?! Я не настолько тщеславен, чтобы требовать себе прислугу исключительно княжеского рода. Чтобы подавать мне полотенце и сложить рубашку не нужно быть семи пядей во лбу! И я не могу понять, как можно, ставя род и его интересы во главе угла, спокойно определить мальчишку, который при должных усилиях может стать вторым Абдаллах Ибн Синной, или просто спасти жизнь важного для тебя человека, - выносить за кем-то ночные горшки! Заодно удобно спихнув со своих плеч заботу на другого...
  - Успокойся! - Луджин попытался встать между разъяренной гюрзой, в которую превратился вдруг темноокий насмешник, и опешившим от нападок Сахаром. - Ты думаешь, что его жизнь прежде сильно отличалась от нынешней службы?..
  Аман мгновенно остыл: младший сын младшей жены с кучей старших братьев и сестер - плодовитости жен княжего брата позавидовала бы любая крольчиха! Стоило задаться вопросом, вспомнит ли вообще Джавдат Ризван аль Амал имя этого своего отпрыска или о его существовании вовсе.
  - Не суди превратно, - наконец нашелся Сахар, - никто не прогоняет его, когда муалим Фархад объясняет что-либо, а то, что непонятно, потом объясняю ему я. То время, что ты даешь ему, Тарик проводит у нас, помогая мне или читая. Но... не смейся и не злись - в последнее время у него получается гораздо лучше! Неужели ты не видишь того, что сделал? Мальчик изменился за несколько недель! Он стал первым задавать вопросы, он успешно учится держать клинок, он начал прямо смотреть в глаза, а не опускать перед каждым голову...
  - Он всего лишь начал вести себя, как подобает, - сухо уточнил Амани.
  - Да, - невесело согласился Сахар, - но он сделал это, глядя на тебя!
  О Аллах, в шутках твоих - порой слишком мало от шутки! Урожденный раб и наложник, призванный преподавать уроки собственного достоинства мальчишке, чье происхождение куда как выше... Воистину, остается только воскликнуть - на все твоя воля!
  Но почему однажды пройдя этот путь для себя, он должен повторять его для кого-то иного, кто оказался непростительно слаб?
  - О, только потому, что мальчишка навоображал себе невесть что, давайте теперь сделаем из меня героя! - словно выплюнул Аман.
  - И делать ничего не надо! Ты и так герой этого дня...
  На пороге так и незакрытой двери стоял Амир.
  
  Князь мирно улыбался, но оба молодых человека, торопливо попрощавшись, поспешили уйти. Амани же понял, что совсем забыл о времени и Амир, не дождавшись традиционной шахматной партии, зашел к нему сам. Подумать только! Аленький цветочек забыл о времени, назначенном господином... Даже если речь шла только об игре в шахматы.
  Юноша осторожно подбирал слова извинений, но его прервали улыбкой и легким прикосновением к щеке, побуждая поднять сокрушенно склоненную голову.
  - Нари, тебе не за что извиняться! Мне приятно, что ты не одинок и не скучаешь здесь, что у тебя появились друзья. И еще приятнее было бы знать, что наши вечера тоже интересны тебе и ты приходишь не потому, что таков приказ или считаешь себя обязанным...
  Амир отошел от юноши, присаживаясь на низком диванчике, и Амани помимо сознания отметил в его движениях изрядную долю усталости. Тем не менее, голос мужчины звучал тепло и мягко:
  - Я был уверен, что ты понимаешь это, и зашел совсем по другому поводу, но раз уж возник такой разговор... Хотя от твоего общества я не отказался бы даже под угрозой смерти, но тоже иногда бываю занят, - непринужденно продолжал Амир, в то время как Аман напряженно пытался понять к чему тот клонит. - И не хочу вынуждать тебя жертвовать своим отдыхом и друзьями в угоду чьим бы то ни было прихотям. Скажи, тебе хоть сколько-нибудь приятны те вечера, что ты проводишь со мной?
  Амани не сразу нашелся с ответом на такой вопрос! Не уронить себя, не оскорбить господина, остаться на тонкой грани избранного пути...
  - Приятны, - он не лукавил почти, - вы сильный игрок и интересный собеседник...
  Хоть так, уже что-то!
  - Тогда, - кофейные глаза посветлели обжигающей дымкой, - давай договоримся, что если что-то препятствует тебе или ты не в духе, устал, - то пошлешь предупредить об этом. Я в свою очередь, сделаю так же! Ты согласен?
  Растерянному и смятенному от выказанного внимания, Аману не оставалось ничего иного, как согласиться, хотя подброшенные воображением картины больше напоминали семейные сцены: скажем, он посылает Тарика... Ага, что-то вроде "господин, госпожа просила передать, что сегодня не сможет посетить вас, у нее мигрени"! Или если князь занят - примерно так "дорогой друг, прошу меня простить, но сегодня я не смогу составить вам компанию, сами понимаете, дела государственной важности..." Юноша фыркнул, тряхнув головой, и с удивлением взглянул на чашу в своей руке, которую бездумно наполнял, чтобы отвлечься.
  Мысленно пожав плечами, он протянул напиток не менее удивленному его порывом Амиру и сел напротив.
  - Расскажи мне пожалуйста, что у тебя на самом деле произошло с Масадом, - мужчина с удовольствием пригубил прохладный чай с ароматом имбиря и мяты, и вернулся к главной причине своего визита.
  Аман знал, что объяснение неизбежно, поэтому не испытал ни замешательства, ни тревоги, в несколько емких фраз поведав о происшествии и его причине, как бы показывая, что ничего из ряда вон выходящего не произошло. Однако, очевидно, что князь придерживался прямо противоположного мнения: лицо его потемнело, на скулах вспухли желваки, а в глазах отразилось уже знакомое бешенство. Аман благоразумно замолчал, правильно подозревая, что сломанная кость - самое невинное, что грозит зарвавшемуся наглецу, и не хотел случайно спровоцировать выход этой ярости.
  Что ж, случается, что пожар тушат огнем, Амир действительно едва не сорвался, прекрасно уловив то, что Амани оставил в тени. Гнев его на то, что кто-то посмел задеть юношу грязными намеками, при этом не задумавшись, что тем самым оскорбляет и его, ведь особое отношение князя к гордому красавцу было прекрасно известно всем, усугублялся еще и тем, что кто-то смеет провоцировать конфликты в крепости и за ее пределами. Опять же не подумав, что в бою им вполне возможно придется прикрывать друг другу спину!
  Но одного взгляда на само воплощение скромности и невинности с потупленными глазками было достаточно чтобы рассмеяться - настолько оно не соответствовало подлинному содержанию.
  - Я вижу, что ты разумен и достоин доверия, не нуждаешься в присмотре и указаниях, великолепно умеешь разобраться в скользкой ситуации и найти из нее выход, - перечислил мужчина, когда заинтригованный неожиданным весельем, Амани вскинул взгляд на него. - Не стану больше ничего говорить и вспоминать об этом случае.
  Амир поднялся, приблизившись к юноше вплотную, и продолжил, с нежностью коснувшись пальцами его виска и волос:
  - Но я прошу тебя, обещай, что если кто-нибудь серьезно затронет тебя, встревожит или вызовет опасения, то ты обратишься ко мне. Это не надзор! - опередил мужчина все возможные протесты, мгновенно отразившиеся в черных глазах. - Просто я беспокоюсь о тебе, и мне было бы приятно помочь и поддержать тебя. Зачем выбиваться из сил в одиночку и рисковать, если есть на кого опереться... Обещаешь?
  Ласкающие тихие прикосновения будто гипнотизировали, разве что мурлыкать не хотелось от них. А может дело заключалось в том, что он просто устал от одиночества... юноша непривычно мягко улыбнулся:
  - Обещаю.
  Словно камень свалился с души мужчины. И нельзя не признать, что такой - спокойный, открытый, не отторгающий исподволь крепнувшую понемногу близость меж ними, - Аман трогал его сердце все больше, сам не замечая того, и прорастая все глубже в нем.
  - Вот и хорошо, - князь неохотно убрал руку и отступил, чтобы удержаться и не перейти за грань, разрушив то, чего уже удалось добиться. - Отдыхай, Нари, день был долгим... Доброй ночи!
  Он ушел так же внезапно, как и появился, оставив юношу в изумлении смотреть на закрывшуюся дверь: а как же неизменный ужин на двоих и шахматы?
  
  29.
  Новый день юноша встречал в одном из самых скверных своих настроений. Он чистосердечно признавал, что в подобном состоянии почти смертельно опасен для окружающих, но сегодня причина того была самая прозаичная и невинная - Аман не выспался.
  Для него ночь всегда была не просто обычным временем суток в их череде... Скорее чем-то изначальным, извечным, - стихией, частью которой он был, капризным божеством, которому он принадлежал безраздельно как посвященный жрец и оракул. Живым существом - враждебным и ласковым, жестоким и щедрым, своенравным, прекрасным... способным после подлого удара в следующий момент запросто отдать на откуп триумф и победу.
  Единственным другом, хранителем сокровенных тайн, и самым страшным врагом, когда-то каждым своим появлением безжалостно терзавшим незаживающую рану. Советчиком и вдохновителем, бесом-искусителем за плечами и наставником в пути, крыльями за спиной, холодной хваткой ошейника на горле... Они были неразделимы, являясь частью друг друга, и изо дня в день неся искру другого в себе.
  Закадычный недруг остался с ним и на этот раз. По привычке Аман поздно лег, обдумывая и взвешивая события дня, быстро уснул, однако почему-то ему всю ночь напролет снилась какая-то чушь вроде оживающих шахматных коней, ферзей с саблями наголо, черного короля лихо теряющего голову от этих самых сабель. Лодьи вдруг вырастали до размеров крепостей и замков, а вместо доски под ногами оказалась развернута огромная красочная карта, больше похожая на пестрое лоскутное одеяло. Сам он на удивление активно и бодро участвовал во всем этом безумии, периодически просыпаясь, чтобы заснув снова, увидеть еще более причудливое продолжение бреда.
  Дочитался, доигрался, железками намахался... - мрачно подвел итог юноша, едва распахнув глаза, и твердо решил сделать сегодня небольшой перерыв в осуществлении своих стратегических планов.
  Тем паче, что встречаться в таком расположении духа с князем не стоило. В утреннем свете, Амани предельно ясно разглядел, что Амир своим воистину безграничным великодушием загнал его в угол.
  Воспользоваться договоренностью и просто перестать встречаться с князем вечерами, юноша не мог - не мог позволить уронить себя теперь, выказав пренебрежение, нахальство, грубость и элементарную неблагодарность. Придумывать отговорки, вроде тех же мигреней и внезапного недомогания - трусость, лицемерие и подлость, к тому же ничем не оправданные. А согласиться с новыми правилами...
  Самый сложный вариант Аман оставил напоследок. Согласие, конечно же не означало готовности немедленно предаться любовной страсти, но это все равно был бы значительный шаг к дальнейшему сближению, что понимали оба... Вот только к чему и зачем?
  Юноша восхищался своим господином и проклинал его одновременно. Князя невозможно было не уважать за эту по сути мелочь, необременительную уступку, которая тем не менее не пришла бы голову любому из тех, кого Амани знал до сих пор! Как и за ум, терпение и тонкий расчет, чтобы сдвинуть равновесие между ними с мертвой точки, обернув позицию в свою пользу с не меньшим изяществом, чем за шатранжем. Аман знал, что достигнутая оговоренность, не более чем точка нового отсчета, но вот чего и какой мерой? Он так же знал, что вечером пошлет Тарика спросить, желает ли князь Амир, чтобы ему составили компанию за доской и порадовали слух приятной беседой...
  Он лишь не знал хотел ли сам продолжать их опасные встречи, хотел ли сближения, которого уже не мог избежать, и хотел ли и дальше его избегать. Нелепо было кидаться в отрицания - ему нравилось общество этого мужчины, приятно льстило его внимание и забота, дразнила и влекла мягкая властность и сила в обращении, и это было хуже всего... в полной мере осознать свое влечение и интерес, жалко оправдываясь, что войти в доверие к господину крепости его прямая выгода.
  "Мне нужно время подумать, найти решение..." - битый час убеждал себя юноша, физически чувствуя, как натягиваются тонкими жилками истекающие до занятия с князем минуты.
  "Ты просто трусишь и боишься проиграть ему", - с презрением отзывался внутренний голос, многозначительно умалчивая о ставке, - "Проигрывает тот, кто бежит от схватки!"
  Что ж, минута слабости может случиться у любого, да вот беда - незаменимый Тарик куда-то запропастился со вчерашнего дня, и красивейшей отговорки передать было некому. Пришлось довольствоваться более скромной, придуманной на ходу, покуда юноша спешил к так взволновавшему его учителю и господину просить об отдыхе в уединении.
  
   Судьба мудра, хотя и слепа. Ее дороги далеко не прямы, полны камней, и на них легко споткнуться, но путник терпеливый и внимательный, тот, кто не отпустил руки незрячего поводыря, - в конце приобретает царскую награду, при этом зачастую сам того не ожидая и ту, о которой не помышлял вовсе... Жизнь порой любит удивлять, бывая причудливой и невероятной.
  Безусловно здравое намерение Амани уединиться, и без помех обдумать малейшие нюансы сложившегося положения и возможного его развития - тем не менее так и не осуществилось: как оказалось, князь был занят этим утром, встречая отряд, пригнавший из долины в крепость лошадей и доставивших кое-что из продовольствия. А заодно и заявившихся с ними родичей. Рассудив, что нынче князю Амиру будет всяко не до него и озабоченный дурным предчувствием, юноша направился - правда, уже без Баст, - разыскивать кого-нибудь из своих новых друзей, чтобы под благовидным предлогом разузнать новости.
  Вполне понятно, что первым в этом списке стоял Сахар: близость к Старому лису позволяла предположить, что молодой его помощник будет самым сведущим из троих кандидатов в жертвы, подбросив парочку подсказок, что за родичи, стоит ли обращать на них внимание и если да, то в каком ключе. Как всегда, особых усилий от него не потребовалось:
  - Не занят? - с лучезарной улыбкой поинтересовался Амани у открывшего на стук дверь парня вместо приветствия. - Не помешаю?
  - Не то чтоб очень. Не помешаешь, конечно, - Сахар вернул улыбку, пропуская гостя. - Решил взять с тебя пример, разобраться в запасах и составить списки...
  Последнее донеслось уже откуда-то с лестницы, и юноше ничего не оставалось, как последовать за товарищем.
  - Вдруг чего не хватает, а что-то выкинуть самое время. Поможешь немного?.. Раз уж зашел, - уже стоявший на самой вершине стремянки со связкой каких-то подозрительных сушеных грибочков, Сахар обернулся на звук шагов.
  - Помогу, - само собой согласился Аман, прикидывая правильно ли он помнит описание из библиотеки и не ивовый ли плютей у того в руках.
   Помощник лекаря (и не только, как видно) развеял его сомнения, продиктовав: плютей ивовый. Кстати, гриб несъедобный и нисколько не лечебный, и не один такой.. В общем, редкий свой день Аман проводил настолько плодотворно и познавательно, как этот - в святая святых Мансурского "лекаря", за разбором ингредиентов! Тем более что его занятый насущными заботами друг охотно отвечал на вопросы о воздействии на человеческое тело какой-нибудь травки или корня, и опомнился только тогда, когда они, не отрываясь от работы, в конце концов заспорили о свойствах шпанской мушки и действительно ли крапива усиливает особенности либо смягчает вред... Молодые люди как-то разом посмотрели друг на друга:
  - Тебя и этому учили? - серьезно спросил Сахар, присев на край открытого сундука, в котором только что рылся, и упорно пытаясь заглянуть в глаза случайно закатившейся к ним звезде. Он был далек оттого, чтобы подобно впечатлительному Тарику демонизировать образ юноши, но Фархад прав: те условия, на которых князь определил его статус и некоторые детали - требовали прояснения.
  - Не совсем, - Аман встретил испытующий взгляд так прямо, как мог только он, Аленький цветочек, виртуозно умевший показать только то, что намерен. - Как следить за собой, чтоб добиться вершины, некоторым снадобьям и их свойствам, вроде той же шпанки... Просто я никогда не тратил время зря и у меня хорошая память. Остальное - прочитал в вашей библиотеке и не привык... чего-то не понимать!
  Сахар предпочел не обострять разговор тем, что круг его чтения был... скажем так, специфическим, а память действительно великолепной, раз Амани почерпнул свои знания не покидая библиотеки, ибо в противном случае, на выбор юноши обратил бы внимание Сафир, обычно готовый ятаганом отстаивать каждый свиток от того, кто намеревался перенести его за порог хранилища.
  Но не мог не спросить, - как будто вдруг слегка сместился угол обзора, и того оказалось достаточно:
  - Ты не доверяешь нам? - нечто подобное было бы объяснимо.
  Аман ждал чего-то такого, но с этим союзником можно было быть только честным до предела допустимости:
  - Тем, кого знаю, доверяю настолько, насколько знаю.
  Сахар кивнул, принимая этот ответ. И должен был спросить еще:
  - А князь?.. Ты сейчас ближе к нему, как никто.
  К его удивлению, Аман принял этот вопрос не просто спокойно, но как само собой разумеющееся, объяснив с задумчивой рассудительностью.
  - Я не знаю, какой он правитель, и ни с кем не стану обсуждать его как мужчину. В воинских умениях я пока только ученик, а он - мой учитель... Но как человека - я не знал никого благороднее него и более достойного уважения.
  В следующее мгновение уже Сахар удивил Амани, поднявшись и протянув руку:
  - Прости, что и я усомнился в тебе, несмотря на то, что узнал до сих пор.
  
  Принимая протянутую ему помощником лекаря руку, Аман думал о том, что подчас, честность действительно оказывается лучшей политикой, а правда - самым надежным оружием.
  А еще... О чем он мечтал в тот же день, но год назад? О том, чтобы хозяин позволил ему остаться рядом после соития, о новом перстне - знаком его расположения к искуснейшему наложнику, о восхищенных взглядах его гостей, жадно ощупывающих полунагое тело раба-танцора, по глупости своей гордившегося ими, ведь то, чего желают столь многие, принадлежит одному единственному... и о том, чтобы ничего не менялось, а неизбежный конец оставался как можно дальше, но придя, оказался внезапным, быстрым и легким.
  Аллах, спасибо тебе за то, что не слышал моих молитв!
  Потому что именно сейчас он живет настоящей жизнью, и жмет руку свободного благородного воина, тогда как в прошлом имел право лишь целовать их из особой милости. Юноша был неправ, когда уверял себя, что этот дар князя не тронул его, наверное просто нужно было какое-то время, чтобы до конца осознать, что оковы действительно сняты. Больше никогда не нужно будет считать дни и ночи, рвать себе душу и травить ее ядом. Он свободен прежде всего от того, что так долго считал своей судьбой, и пора наконец прекратить бесконечно оглядываться.
  Потому что если этого не сделает он сам, то другие тем более не забудут... - оглядевшись внутренним взором, Аман вздохнул и отряхнул прах со стоп своих. Алой розой на рассвете распустилась улыбка, гибкий стан распрямился так, будто нес за плечами крылья: он не станет прятаться от Амира, как перепуганный ребенок. Они - двое людей со свободной волей, Аман не лукавил, говоря, что общество мужчины ему приятно, в том числе в самом невинном смысле, и до сих пор князь ничем не дал повода к недоверию. Так стоит ли отказываться или мучить себя переживаниями?
  Рассмеявшись с нотой лукавства над ошарашенным выражением лица Сахара, не привыкшего еще к настоящему лицу полуночной звезды, и наблюдавшим за преображением с долей испуга, Амани отложил письменные приборы и поблагодарил товарища за то, что тот даже не подозревал. Он в самом деле чувствовал себя так, как будто перешагнул какой-то важный рубеж и вернул, а еще вернее наконец полностью обрел, себя истинного, а это знание, как и любое другое, не под силу отнять ничему.
  Он шел медленно, вдумываясь в каждый шаг и чувствуя предельно ярко каждый вздох. Без трепета и дрожи юноша переступил порог княжеских покоев, кивнув с улыбкой стоявшему на дежурстве Исхану, который иногда помогал им во время уроков, и прямо взглянул в глаза, что словно два колдовских зеркала убрали из образа все лишнее, отразив лишь его суть. Амир немедленно поднялся навстречу из-за заваленного картами стола.
  - Как хорошо, что ты пришел... - слова эти не были ни игрой, ни фальшью.
  - Вы так соскучились по нашим шахматным сражениям? - дрогнуло в ответ, чуть изгибаясь, антрацитовое крыло брови.
  Мужчина негромко рассмеялся, любуясь юношей, чьи глаза в этот вечер действительно сияли будто две черные звезды. Они дышали жизнью, мерцали и манили помимо воли, и сердце замирало, пронзенное лучами света, цвета самой беспросветной тьмы...
  - Если хочешь. Но давай сегодня обойдемся без шахмат, - попросил Амир, беспомощно растирая переносицу, - мне за день хватило битв и не настолько безобидных...
  - Я слышал, что в Мансуру прибыл отряд?.. - Амани не задумываясь над тем, что делает, наполнил небольшой кубок, протягивая его мужчине, который так же бездумно принял его из рук юноши.
  - Отец твоих знакомых. Но если за Тарика я теперь не волнуюсь, то как поведет себя Масад...
  - Не трудно догадаться, - закончил за него Аман, хмурясь.
  Но в этом странном овладевшем им состоянии, все возможные осложнения казались неважными и вторичными, не вызывали беспокойства - само собой, что он справится с ними. Вообще, хорош войн, который получив по загривку, жалуется папочке, чтобы тот наказал обидчика! Детская песочница, осталось только лопатками подраться...
  Амир раскатисто расхохотался от вырвавшегося вслух сравнения, Амани фыркнул, скрывая недоумение и неловкость от несвойственного себе поведения, и никем из них неуслышанный, - рухнул последний барьер, до поры отделявший их друг от друга.
  ... А потом они просто говорили. О танце, который готовил юноша с Кадером и почти закончил, но не знает когда было бы уместно его показать, о том же Тарике и что мальчишку неплохо бы изолировать от его семейки, и Аман все же получил ответы на многие свои вопросы относительно мальчика.
  - Пойми, я никак не могу оставить его Фархаду, потому что Седой Лис это глаза, уши, руки и нюх Старейшин здесь. Само собой, что Джавдат начнет давить на сына, и тот окажется даже не меж двух огней - семья и отец, Мансура и долг в моем лице, наставник и его мечта... - тоже забывшись, Амир загибал пальцы.
  Зная склад характера мальчика, Амани коротко признал:
  - Он сгорит и сломается окончательно.
  Наличие интриг и подковерной борьбы в клане он принял как нечто естественное. Скорее не будь их, Аленький цветочек насторожился бы, подозревая что-то куда более серьезное.
  - Правда, я уверен, что теперь Джавдат начнет выпытывать о тебе, - тяжело уронил князь.
  - Пусть их! - юноша передернул плечами и великодушно разрешил, - Не думаю, что он сможет узнать нечто невообразимое.
  Они одновременно улыбнулись друг другу, и впервые в простом жесте скользнула юркой пригревшейся ящеркой искорка понимания.
  
  30.
  Знал бы юноша, как далеко от истины будут его небрежные слова! Зрелище, ставшее уже вполне привычным для него самого и всех, кто успел хоть немного узнать Амани за время его жизни в крепости, - для тех, кто пока только слышал невнятные слухи о подаренном их князю наложнике, оказалось, как видно, почти что за пределами воображения!
  И это еще при том, что все непосвященные зрители появились лишь под конец основного действа! Амир и Аман уже закончили свое обычное утреннее занятие, и князь ушел, поторопившись решить какие-то оставшиеся со вчерашнего дня вопросы. Избавленный от подобных забот, юноша с помощью добродушных близнецов Исхана и Ихаба отрабатывал переходы между бросками, с их помощью упорно добиваясь такой же пластики и точности, которая никогда не подводила его в танце.
  - Погоди! - внезапно вмешался долго присматривающийся к нему мастер Хишад, осадив лучившегося энтузиазмом Луджина, и придержав за плечо заинтересовавшегося Кадера. - Амир удар парню правильно поставил, не порть чужую работу... Попробуем чуть по-другому, мальчик?
  Аман почтительно поклонился на предложение пожилого мужчины, до поры лишь наблюдавшего за поединками: юноша мог только гадать, что последует дальше, но все его инстинкты просто кричали о том, что кем бы не был седой сородич Старого Лиса Фархада, - испытание по его воле уже само по себе честь не для каждого...
  В самый раз для него! - Аман улыбнулся предвкушающе, даже не заметив вытянувшееся лицо приятеля. Кивок, и... В отличие от князя Амира, у которого нет-нет да и прорывалось нечто дикое, живое, - движения пожилого мужчины были предельно скупыми и четкими. Казалось, он просто точно знает, где в следующий момент окажется клинок противника, и дальше уже по настроению - ускользал, или выставлял блок.
  Нападать всерьез Амани попросту не решался: слишком велика была разница в опыте и в умениях. Есть песок и утирать сопли в начале такого прекрасного дня совершенно не хотелось!
  Однако старого наставника, а точнее его методы юноша все же недооценил по вполне понятной причине. Наверное, он в самом деле где-то в глубине души уже уверился, что в Мансуре ему ничего фатального не грозит, и всего лишь рассудил, что стоило бы немного попытаться увеличить темп их пляски, чтобы рано или поздно вымотать гораздо более старшего соперника, - а там или ишак сдохнет, или эмир умрет...
  Вот только кто из них тянул на кого пока было не ясно. Пожилой воин без труда удвоил скорость хитрых атак, а по едва заметному знаку в бой включился Ихаб, только уже без обычных шуток. Когда же почти сразу вступил и его брат, Амани не то чтобы ощутил испуг, но очень неприятное беспокойство, и в довершении к ним, рядом каруселью закружили еще двое из обычно сторонних наблюдателей... В голове не осталось больше ни одной мысли. Аман взметнулся змеей, изворачиваясь прямо в прыжке и вытягивая тело, чтобы тут же подобраться охотящимся мангустом. Приземлился мягко, перекатываясь через плечо, и полоснул отточенным лезвием по сухожилиям ближайшему врагу...
  Без звука на плечах повис Кадер, останавливая удар за миг до того, как тот достиг цели. Секунда замешательства, и Амани поднялся с песка тяжело дыша.
  - Понял? - улыбнулся Хишад, как будто не было никакого поединка, и одновременно с кивком юноши, уголком глаза отметил, как снова отступает в тень бледный Амир, на котором точно так же висят Джинан с Издихаром.
  Спустя долю секунды князь с усилием отвел в сторону пылающие углями глаза... Хорошо, - согласился Хишад.
  Хорошо, что бывший ученик все-таки понимает, что самому ему никогда не хватило бы духа довести парня до этой черты, а ведь тот не струны перебирать учится! Беря в руки клинок, нужно всегда быть готовым пустить его в ход. А Амиру мальчик слишком верил, слишком спокоен был и весел, будто играл, зато теперь учение пойдет как следует, уж он за тем приглядит...
  Все верно рассчитал старый наставник, только не мог понять, о чем думали в этот момент сами его ученики - бывший и будущий! Как впрочем, не только они двое.
  
  Юноше не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, чьи шаги раздались за его спиной, кто мог найти его и для чего... Впрочем искать особой необходимости не было, он, собственно, и не прятался.
  Видимо сказались многие годы привычки, но каким-то образом, у Амана вышло быстро взять себя в руки, - почти сразу, едва неожиданно оборвался бой. Он поднялся, спокойно убрал кинжал, который Амир специально подобрал ему для тренировок, с должным уважением поблагодарил заслуженного мастера клинка за преподанный урок, и с улыбкой извинился перед с тревогой наблюдавшими за ним друзьями, заметив, что хочет умыться и сменить промокшую от пота рубашку. Однако вместо того, чтобы направиться к себе, Амани свернул на знакомые ступени и медленно поднялся на Ключевую, - чтобы попросту перевести дух без свидетелей, пусть даже самых доброжелательных. Понять, что только что произошло...
  И ему почти удалось это сделать, когда послышались торопливые шаги Амира, а сердце мужчины зашлось при виде бессильно опущенных плеч юноши и всей усталой позы - от привалившейся к зубцу головы до неловко заведенных рук, - так не похожей на привычный образ колючего и упрямого строптивца.
  - Не молчи... - попросил Амир, подходя ближе и едва сдерживая желание прижать его к себе до стона, зарыться лицом в растрепанные и чуть влажные волосы, и замереть так, до конца дней своих слушая сердцем ритмичное биение напротив.
  - Прошу, скажи мне, что тебя гнетет: ты обещал, помнишь? - он лишь слегка сжал плечо юноши.
  Как в свое время Фархад, Хишад был прав и не прав одновременно! Ни князь, ни его "наложник", - никто из них двоих не удовольствовался бы ролью, отводившейся Амани прежде, а останавливаться на полдороги к признанию кланом и впрямь было нельзя. И кто сказал, что этот путь будет сплошь увит цветущими розами?! Ум знал, а сердце верило, что не бывает таких случайностей как их встреча, и за любовь, драгоценейшую милость Создателя для них обоих - не жаль отдать ничего... И потому острее и резче рвалась надвое душа: от гордости, от радости за все блестящие удачи его Нари.
  От боли и страха за него, от желания увидеть вновь пробужденную вчера улыбку, укрыть и уберечь ее от всех тревог! Аллах, как... как суметь пройти по режущему острию, не оттолкнув, не уничтожив безразличием, не задушив заботой, как мягкой дохой или одеялом гасят огонек возможного пожара?!
  Ответ один - быть просто рядом. Чаще всего любовь похожа на цепи, но все же бывает на свете и та, что подобна полету, и становится легко развернуть крылья, зная, что под ними у тебя есть надежная опора!
  Амани не отбросил его руки, не отстранился, и опустив ресницы, заговорил с мягкой усмешкой:
  - Нет, ничего не случилось. Мастер... Хишад(?) все понял правильно! Я относился к занятиям недостаточно серьезно. Воспринимал лишь как... развлечение, - сосредоточенно подобрал Аман близкое определение. - Лестное внимание, приятный досуг, способ утвердиться и изучить то, что поможет мне разнообразить танец...
  "Но мне и хотелось не заставлять, а чтобы тебе это нравилось!" - Амир молча слушал.
  - С таким учителем, мне тем более не о чем было беспокоиться... - как само собой разумеющееся уронил Аман, разливая ароматный бальзам на незаживающую рану своего единственного слушателя. - Почтенный Хишад ошибся только в том, что меня не требуется учить убивать!
  - Прежде, чем взяться за нож, - пальцы юноши скользнули по тому месту, где навсегда остался шрам от его неудачной попытки, - я дважды пытался отравить нового любимца господина наместника... Однажды даже удачно. Да и до тех пор не раз вызывал ярость хозяина, навлекая его на тех, кто мог помешать мне, и прекрасно зная, чем оборачивается недовольство Гнева Небес!
  - Так что нет необходимости учить меня решимости встречать чью-то смерть... - подвел итог своей внезапной исповеди Аман, отвернувшись к горизонту.
  Черной, душной как грозовое облако, тяжкой, как мельничный жернов или причальный камень на шее утопленника, тянущей как гнилой зуб, - подсердечной ненавистью отозвалось в груди Амира признание юноши...
  Но не к нему, нет! Наоборот, - от того стынущего изморозью провала бездны, что крылся за его словами.
  Создатель и природа щедро одарили Амани не столько телесной красотой, сколько свойствами характера и боевыми качествами! Сильный, умный, смелый и храбрый наперекор всем и вся. Хитрый, где нужно злой, и, да, - вполне ожидаемо мстительный, и как оказалось способный на ярость и свирепость... Такой же человек, как и прочие создания Аллаха - со своей судьбой, своей дорогой, своими чаяниями и разочарованиями.
  Нельзя любить, расставляя условия, словно огородник забор вокруг рассады! Тот, кто благосклонно соглашается любить лишь совершенное и превосходное, на самом деле - не любит ничего и никого... В тот час, злость, гнев, раздражение - клубок из всех ядовитых змей, от века свивающих гнездо на сердце человека, - так и не подняли голов. Их место в душе мужчины пустовало, давно вытесненное куда более значимым и важным чувством - еще не близостью, но ожиданием ее! Аман не сбросил руки со своего плеча, не укрывался за насмешкой, и впервые говорил открыто...
  "Ка"льби, ужели теперь - я могу судить и упрекать тебя!"
  Лишь дышать было немного трудно, и казалось, что появись сейчас здесь тот, кто так изуродовал юность любимого - убил бы сам. На месте и не раздумывая!
  - От отчаяния люди способны на странные и страшные поступки, - вместо того смирив себя, негромко проговорил мужчина, ободряюще сжимая его плечи.
  Амани усмехнулся уголками губ, но не успел ничего возразить. С ласковой силой Амир развернул юношу, ладонь мягко легла на щеку, направляя и принуждая посмотреть на него прямо:
  - Нари, что было - то уже в прошлом! Все изменилось, и изменился ты. Я помню, когда увидел твои глаза при первой нашей встрече, в них стыл горький пепел. Вчера же и еще сегодня утром - они сияли ярче звезд, а счастливый человек не думает о смерти и убийствах. Ты сам - негасимая моя звезда, Нари...
  Прежде, чем завороженный Аман успел воспротивиться и даже осознать, что происходит, мужчина поднял его, обнимая, и легонько коснулся губами непослушного темного локона у виска.
  - Хишад, - не заметив растерянного взгляда ошеломленного его порывом юноши, Амир отступил, не дав Амани времени на протесты и возмущения, и заговорил совсем другим тоном, - непревзойденный мастер, который не возится с кем попало. Его внимание к тебе, высокая оценка боя - говорят о многом тем, кто его видел... И я, признаться, даже не задумывался о такой удаче, когда хотел, чтобы Мансура стала тебе домом, а род - семьей. Но, ошибаться свойственно любому! Он вынудил тебя сражаться как в последний раз, забыться и забыть обо всем, выкладываясь на пределе... Узнав тебя настолько, я верю, что ты это умеешь. И я стремился научить тому, чтобы даже в горячке внезапного свального боя, ты вдруг не потерял головы и хладнокровия тем более в том, что ново для тебя. Понимаешь?
  - Да, - спокойно подтвердил Аман, вполне опомнившийся и от "урока", и от мимолетного объятия. Действительно, он понимает разницу, и потому почтенный Хишад, быть может, великий мастер боя и знаток приемов, у которого учиться будет большой честью, но именно вы, мой господин, - князь! И подлинный, а не по звучному титулованию.
  - Мы же можем продолжать наши тренировки? - с тревогой поинтересовался юноша.
  Амир посмотрел на него в изумлении, а затем многообещающе улыбнулся:
   - Само собой! Хишад не будет муштровать тебя с рассвета до заката, он просто в обычной его манере, которую ты уже видел сегодня, станет иногда устраивать в своем духе проверки с секретом и направляя советами нас обоих, - мужчина резко нахмурился. - Но если ты не хочешь...
  - Нет! - вырвалось у Амани прежде, чем Амир закончил свою мысль. - Я думаю, что это будет трудно, но полезно: ведь нельзя достичь умения, не приложив стараний!
  Успевший снова сесть, юноша вскочил с проема между зубцами и лукаво рассмеялся, прежде чем уйти:
  - Я хочу, чтобы ваш булатный дар держали достойные его руки!
  
  31.
  - Сегодня вечером будет праздник! - одновременно упреждающе и искушающее бросил Амир в спину уходящему юноше.
  Амани не обернулся на оклик и не задержался, а нота озорства в тоне мужчины только придала воодушевления. Лишь дрогнули уголки губ в намеке на улыбку: вот как! В свете состоявшегося поединка с Хишадом трудно представить более удобный момент, и он был благодарен князю за известие, а особенно - за саму возможность...
  Сегодня он будет танцевать! Слепящее сияние небесной тверди раскинулось шатром над рукотворным чудом каменного кружева из стен и башен, отдаваясь и вибрируя в груди эхом грядущей феерии. Страха не было - лишь шальная, непрошенная, искристая радость торжества и предвкушение грядущего триумфа: наконец-то он будет танцевать!!
  Сбегая по узким ступенькам под каменным сводом, юноша был предельно собран и сосредоточен на главной свой задаче: господина Мансуры он понял правильно - вечером будет пир в честь гостей, а значит для него - шанс наконец заявить всем о себе по-настоящему. В том числе показать, что хотя ему приходится многому учиться в своей новой жизни, а некоторые предпочтения могут вызывать у кого-то чувства от неприятия до открытой неприязни, но есть то, в чем его еще никто не превосходил, - его искусство, всегда рождавшее восхищение...
  И, насколько он уже узнал склад мышления горцев, несомненно отзовущееся среди них уважением к чужому мастерству!
  Амани не волновался, давно продумав все детали вплоть до мелочей, но до вечера нужно было успеть позаботиться о многом, а в первую очередь найти Кадера, чтобы предупредить. Возвращаться на тренировочную площадку без князя Амира все-таки не хотелось, пусть даже юноша уже успокоился после тяжелого для него боя, но - главным теперь было совсем иное нежели какие-то капризы! Он уже углядел хмуро перебрасывавшихся между собой фразами близнецов, когда громкое замечание, сделанное скучающе-сокрушенным тоном, задело внимание юноши, заставив остановиться:
  - Я говорил, Амир сошел с ума со своими звездами... Видано ли, учить владению клинком раба, предназначенного согревать для мужчины пустующее ложе, чтобы тот однажды ночью перерезал ему горло!
  У Амана даже дыхание перехватило от ярости, да так, что заметивший его молодой мужчина, к которому и были обращены опрометчивые слова другого незнакомца, - невольно выпрямился, опуская руку на рукоять кинжала и не сводя настороженного взгляда со вкрадчиво подступающего к ним "наложника".
  - Амани... - его заметили другие, и, почувствовав неладное, Ихаб самоотверженно попытался заступить навстречу.
  Ему дружелюбно улыбнулись улыбкой королевской кобры, перед которой слон попытался растоптать ее гнездо и кладку, к тому же когда от голода уже свело все данные природой зубы.
  - Видать, хорош тот хозяин, которому приходится бояться своих рабов! По счастью, мой господин не из их числа, - веско уронил Аман, замирая в небрежной скучающей позе за мгновение перед тем, как мужчина обернулся.
  Не первой молодости, но еще вполне крепко сложенный и довольно привлекательный мужчина развернулся резко, но смерив застывшего со сложенными на груди руками юношу, усмехнулся тому со снисходительным пренебрежением, уточняя с предельно прозрачным намеком:
  - Страх - добродетель для раба, дарующая здравый смысл в тех границах, что ему положен!
  - Вот как? - антрацитовые крылья густых бровей всплеснули в притворном глубочайшем изумлении, и Амани почтительно склонился. - В таком случае, прошу покорно извинить меня, ведь очевидно, что в рабских тонкостях вы куда сведущее скромного танцора!
  Если бы молния, ударив вдруг с безоблачного неба, огненным древком вонзилась бы в песок под их ногами, - тишина после издевательски небрежно брошенного замечания Амани не смогла бы стать более глубокой и полной. Казалось, шорох ветра, осторожно перебирающего песчинки внезапно стал громче барабанной дроби...
  - Как видите, - безмятежно уточнил Аман, - ошейник не дополняет мой наряд, а собственными рабами я пока не обзавелся. Не мне судить о тонкостях столь щепетильного вопроса... Я лишь хотел заметить, что господин мой, князь Амир Фахд аль Сакхр, заслуживает не меньше, чем искреннего уважения!
  Глубокий голос юноши свободно играл тонами и интонациями от сочувствующе - сокрушенных и извиняющихся с раболепной покорностью, до несгибаемо стальных. Амани грациозно поклонился, и развернувшись на каблуках, покинул это место, чтобы уже без помех выместить на чем-то владевший им гнев за то, что так не вовремя испортило настрой.
  
  - Похоже, у тебя открылся еще один несомненный талант! - без обиняков известил приятеля вместо приветствия поздно подоспевший Луджин.
  Амани сдавленно зашипел в ответ и сбросил с плеча его руку, неуклонно направляясь к себе: времени подготовиться оставалось все меньше, а за Кадером можно было послать и Тарика, где бы его черти не носили...
  - Ты хоть знаешь, - только вздохнул вслед молодой человек, немного задетый пренебрежением нового друга сразу после достигнутого меж ними не так давно взаимопонимания, но все же развернувшись за юношей, который даже не сбавил шага, - кому именно только что так изящно указал на его заблуждения?!
  С безумцами не спорят, но наставлять их все же иногда необходимо.
  - Некоторое фамильное сходство не трудно было заметить, - отрезал Аман, так и не обернувшись.
  - То есть, знаешь, - уточнил несколько обескураженный Луджин, вновь попытавшись его задержать. - Амани, пикировки с этим семейством не бывают безобидными...
  По счастью, его прервали прежде, чем на искреннее предупреждение, - окончательно взбешенный юноша, высказал все, что в тот момент теснилось в его душе и ужаленной осой вертелось на языке:
  - Не сказал бы, что полностью поддерживаю способ выражения, - вставая вровень с Аманом, догнавший их Кадер с тяжелой улыбкой кивнул юноше, - но хотя твой язык порой бывает острее чем следовало бы, - он был прав!
  Последние слова были уже обращены к насупленному Луджину, а за спиной музыканта мрачной тенью маячил все еще катающий желваки Исхан.
  - Покорное молчание не пристало свободному и воину, а самая знатная кровь никому не дает права на оскорбления, и унижая даже последнего из черных слуг - невежа умаляет прежде всего свое собственное достоинство. Аман не должен был молчать, к тому же... Джавдат не просто болтал с приятелем о младшем брате - он говорил о своем князе и повелителе, на самом деле достойном только уважения. Да вот в словах его, как раз уважения было чересчур мало...
  Замешкавшийся Луджин озабочено прикусил губу:
  - Так думаешь ты...
  - Нелепо притворяться, что больше никто ничего не слышал и не понимает! - неожиданно взорвался обычно спокойный и доброжелательный музыкант. - Быть может, мне не дано понять, о чем думает совет, но Амир должен знать все, что происходит за его спиной...
  - Не думаю, что князь пребывает в заблуждении о своем близком родиче! - сухо оборвал обсуждение Аман, одновременно подводя под ним итог, и обращая внимание на более важное: - Кадер, танец будет сегодня...
  Подавитесь все и Джавдат-как-его-там в особенности! Да он теперь даже на углях станцует, и так, что все поганые рты разом захлопнутся навсегда...
  Или наоборот, от впечатлений не смогут закрыться до скончания их дней! - последняя мысль заставила юношу злорадно улыбнуться, понемногу возвращая настроение в нужное русло.
  Правда, кажется эту его улыбку оценили не совсем верно:
  - Аман, может к пиру тебе что-то надо из... от... или твоих снадобий у Сахара попросить? - Луджин похоже лихорадочно соображал, что такое может предложить, чтобы отвлечь Ас-саталь от его явно кровожадных планов, и неловко умолк внезапно для себя открыв, что похоже благодаря княжей звезде буквально за 2 дня научился видеть двусмысленность в любых словах и фразах.
  Кадер же оказался более удачливым, потому что в самом деле тут же встревожился о танце юноши, на подготовку которого они потратили столько времени:
  - ДА! - мужчина мгновенно преобразился, глядя на Амани такими же горящими глазами. - Все у тебя хорошо и даже лучше, но теперь мы сможем сделать и то, о чем думал я... Звезды во истину с тобой, дешадаб! С Джавдатом и Джинаном приехали Хисеин и Салех, и они уже ждут... но времени мало!!
  - Времени нет! - только уточнил Аман, буквально срываясь на бег вслед за напарником и тем же молчаливым Исханом.
  Провожая странную троицу взглядом, обескураженный Луджин вслед за несчастным Тариком, пришел к выводу, что наверное и он тоже не зря не подошел в ученики дядюшке Седому лису, знатоку не только человеческих тел, но и помыслов. Если первую часть беседы молодой человек еще понял, и от души хотел предостеречь друга от вмешательства в подковерные битвы, да еще в чуждом ему месте... то окончание разговора заставило его к тому же понять, что в настоящие поэты - будь то музыка, танец, либо пресловутые стихи - он не годится тоже! Он еще вполне в своем уме.
  "Зато, - неунывающе определил Луджин, - более талантливого зрителя, слушателя и так далее, просто не найти!"
  А зритель, само собой не должен быть единственным!
  "Ну, может, и должен, - в некоторых особых случаях..." - Луджин покраснел.
  Не обязательно обладать исключительным талантом, чтобы видеть сокрытое. Порой достаточно влюбленного сердца, которое нашептывает подсказки и приметы... А сердце истинно любящее, не способно осуждать такое же чувство.
  Парень мудро не стал лезть туда, куда его не приглашали, но в предвкушении потирая руки, поторопился осчастливить каждого встречного и невстречного известием, что сегодня вечером им всем предстоит увидеть что-то грандиозное!
  
  32.
  Множество драгоценных дворцов возвели от начала времен человеческие руки, а возведут еще больше, но ни одному из них не сравниться красотой и величием с творением Аллаха, создавшего этот мир! Войнам не пристало валяться на камчовых подушках, подобно одалискам, да и не гоже делить братьев по оружию на тех, кто достоин сидеть за одной трапезой, а кто нет. Каменные уступы стали пиршественными ложами, хотя подушки и камча на них все же были... Красные разводы скал сменили собой соревнующиеся с ними твердостью крепостью стены, а расшитое самоцветами звезд чернильное полотнище небосвода над головами пирующих - простерлось сводом кровли, дивный узор которой не дано повторить ни одному мастеру.
  Бронзовые чаши пылали, освещая выжженные солнцем пустыни лица свободных воинов: от князя в тяжелом золотом оплечье до самого простого из них, чье достояние - сабля да конь и две переметные сумы с их немудреным содержимым. От Седого Лиса неторопливо беседующего с пожилым хранителем библиотеки, до безусого юнца, неделю назад прошедшего свой первый бой. Они все были здесь - те, кто ведут в сражение и те, кто за ними следует, те, кто говорят на равных с правителями на переговорах, и те, кто изо дня в день несет свою службу в дозорах или на крепостной стене, те, кто не брезгует промышлять караванами, лихие рубаки в шрамах, и те, кто следит за устоями клана, направляя его повседневную жизнь и хранит ведущих хозяйство женщин и их детей...
  До поры незамеченный, Аман стоял на ступеньках, смотрел и думал: уж конечно, грядущий миг своего триумфа он продумал до мелочей, потому что если речь идет именно о триумфе, то мелочей не бывает, ведь хороший полководец тоже не полагается лишь на удачу... Но наверное только в этот момент он до конца прочувствовал дух твердыни и понял душу этих людей!
  Амир мог играть с ним в шахматы, собирать книги и смеяться шутке какого-то мужчины, сидевшего от него по левую руку. Кадер - поэт каких мало, Луджин - рубаха-парень, мечтающий о своей невесте, даже лекарь Фархад беспокоился о том, чтобы у Аленького цветочка не осталось шрамов от когтей пантерыша... Но это здесь! А там - во всем остальном мире, мире вне клана, - Амир становится Черным Мансуром, добрый и чуткий Сахар тщательно отбирает и сортирует яды, и даже блаженный Тарик скорее сдохнет, вцепившись в глотку врага, чем проведет кого-нибудь тайными тропами в горах...
  Это Мансура, где даже на пиру ножны не сияют драгоценными камнями, - а Амани пиров видел достаточно, даже рукоять из цельного изумруда видел! Глаза юноши ловили казалось бы совсем незначительные детали, но кусочек за кусочком - мозаика вставала на свое место, и перед ним разворачивалось панорамное полотно.
  И вот теперь было самое время повторить вопрос нынешнего господина: по нраву ли тебе? Ответ - не стоил даже упоминания, и единственное, что сделал Аман, выступая из мрака - сорвал с безупречно собранных волос чеканную заколку!
  ...Так мог бы улыбаться ифрит, погружаясь в родное пламя! Тонкий, черный, - как клинок наивысшего качества, - лишь буря волос колеблется ветром, чуть стянутая у лба золотым шнурком, и отблески огня танцуют в черных очах...
  - Ты запоздал, - в ту же секунду потянуло горьким кофейным ароматом. Амир поднялся, протягивая руку, и все стихло. - Звезды уже взошли и лишь твоей не доставало!
  - Я был здесь, - ясно отозвался юноша, медленно спускаясь на встречу. Сошествуя... Улыбка его - дохнула жаром кипящей магмы.
  - Смотрел и видел, - с долей лукавства продолжил Аман на невысказанный короткий вопрос.
  - Станцуешь нам? - вызов.
  А вызов ли, - руки соединились и разомкнулись, продолжая невидимо поддерживать расправлявшиеся в предвкушении полета крылья молодого сокола...
  - Сейчас? При... всех?
  Создатель, совсем иные слова говорили они в тот миг друг другу, не разрывая взглядов меж собой и чувствуя у горла наточенное острие других, направленных на них! Постепенно наливающееся густотой молчание потянуло преддверием бури...
  - Если хочешь, "они" - уйдут! - веско уронил князь.
  Такого не ожидал никто!.. Но Аман обернулся, обводя внимательным взглядом неровные стены исполинской чаши Зала собраний, и каждый из присутствующих мог бы поклясться, что на это мгновение встретился с ним глазами.
  - Для меня честь порадовать танцем тех, кто настолько превосходен в ином искусстве!.. - звонкий голос завибрировал в стенах ущелья.
  
  Аман вскинул голову, словно вслушиваясь в торжествующую тишину ночи, и своенравная госпожа не оставила достойнейшего из своих сыновей! Густая, тягучая и томная мелодия потекла, как прозрачная слеза смолы по стволу босвеллии... Или то был совсем не душистый ладан, а анчар, чей яд смертелен, если попадает в кровь?!
  Резко соединив ладони: тревожным рокотом бубна со стремительным перебором струн, торопливым, как вихрем вздымающие песок копыта скакуна, - без вызова и объявления войны ночь явила себя во всей красе и мощи с неистовством песчаной бури!
  Пламя и сталь. Черный огонь, его ревущие языки, вздымающиеся к безмолвному небу, и бесшумный шелест холодного железа, высвобождающегося из ножен, чтобы одним изумительным броском оставить свой росчерк в великой Книге Бытия... И мимолетный взгляд антрацитовых очей через плечо - испепеляет до золы плещущейся в нем страстью!
  Резко, остро, ярко, неистово, на грани возможного - каждым движением, похожим больше на высверк пламени на разящем полумесяце ятагана, отталкиваясь каблуками сапог от земли и устремляясь всем существом в бездонный сияющий мрак неба! Один неуловимый жест - и в руке юноши зажата сталь уже вполне осязаемая, а серебристый мазок падающего метеора по бархатному полотну торжественного вечера, - внезапной молнией с глубокого ясного неба вонзается смертоносным жалом в песок у его ног.
  Вздох - взмах, разворот! И еще один холодный цветок расцветает короткой вспышкой у самых узких мысков впивающихся в розовый песок сапог, чтобы позвать за собой прочих собратьев...
  Разворот, пируэт, защита! Не Аленький цветочек, греза желания, до сих пор не превзойденный от Гранады до Магриба во дворцах на ложе их владык, но - в звенящий натянутой тетивой миг обрушившейся тишины - Ас-саталь, Звезда!.. упал на колено в центре пылающей каменной чаши, и если левая его ладонь была в предельно ясном жесте раскрыта и обращена вверх, то правая - сжимала клинок в столь же ясной готовности к бою. Кругом у его ног с обманчивой невозмутимостью чуть подрагивали 13 метательных листов...
  Аман плавно распрямился, - и язычок огня почти угасшего костра вновь лизнул сухую ветвь, набирая силу. Взгляд юноши прошел по замершим воинам, царственно кивнув их восторгу, как единственно должному и подобающему, и обратился к князю. Амани отступил на шаг и вогнав подаренный им кинжал в ножны у пояса, повел стрелами ресниц, склоняя голову, как ветвь клонится над водой под тяжестью пышных соцветий и темные воды мерно колышутся, отражая в себе зарево.
  К этому мигу стояли все, кроме Амира, сжимавшему чашу в своей руке так, будто висел над пропастью, а чеканная ножка сосуда - последнее, что удерживает его от падения... Конечно, в недавнем обнадеживающем порыве откровения Аман поделился с ним идеей танца о Мансуре и что собирается танцевать с кинжалом. Князь Амир безоговорочно верил в своего Нари, который был в своем искусстве не просто мастером, но художником, идеально умевшим почувствовать и отразить условия как места, так и времени. Аман вполне мог знать о ритуальных танцах мужчин, танце с мечом, ведь те же арда, аль-бара, хафиф других народов и кланов - не являются тайной. В задумке Амани он увидел едва ли не указующий перст: специально выдумывая способ ввести его в клан, инициировать как равного среди них мужчину, воина и брата - невозможно было отыскать лучший и за добрый десяток лет раздумий!
  Однако, спокойно смотреть, как вокруг кружащегося юноши в воздухе тонко поют разящие жала ножей... Это было немного чересчур даже для его стальной выдержки! Амир с усилием перевел дыхание, поднимаясь и протягивая руку навстречу его негасимой пламенной звезде: еще считанные минуты назад он был уверен, что нет никого прекраснее этого мальчика, но Амани - со скулами, тронутыми легким румянцем, чью грудь под черным шелком рубашки вздымает участившееся дыхание, а губы на точеном лице в обрамлении клубящегося облака волос - пылают будто после поцелуя... Будь милосерден ко мне, Аллах! Один клинок уж точно вошел сегодня прямо в сердце.
  В то же мгновение, возвращая от грез на бренную землю, казалось, сами остывающие от дневного зноя скалы взорвались слитным торжествующим ревом, хлопками и восхищенными выкриками. Аман ступал по ним, как по ступеням к трону, и точно следуя одной, лишь ему различимой нити. Не разрывая взглядов, Амир принял его ладонь в свою, и поднимая выше соединенные руки, чтобы их видели все - снял тяжелый перстень с пылавшим алым огнем камнем, бережно нанизывая его на тонкий палец юноши.
  Алый бриллиант словно вспыхнул на его руке от нового всплеска одобрительных и восторженных выкриков! Сжимая до боли ладонь юноши, Амир не отпустил его, усаживая рядом с собой. Какой-то мальчик тут же протянул танцору душистую чашу, и прежде чем исчезнуть в тени, обдал изумленно зачарованным взглядом... Аман купался в них, губкой впитывая упоенный экстаз его нового дома от его неистовой пляски.
  Всякое было в его жизни, а такого еще не было! Он внимательно, и где-то взволнованно, оглядывал ущелье, понимающе улыбнувшись Кадеру, который вернулся на свое место, ласково уложив рядом неразлучный уд. Благодарно качнул головой суровым вожакам разведчиков Хиссеину и Салеху, без мастерства обращения с метательными ножами которых, нынешняя феерия потеряла бы половину себя. Почтительно поклонился задумчиво оглаживающему бородку, глядя на него, Седому Лису Фархаду, плечом чувствуя близость крепкого плеча князя Амира. Усмехнулся в ответ покрутившему головой со звонким щелчком пальцев Сахару - трое ножей были его... Пожалуй, еще ни одна его ночь не кипела такой страстью, не била в высь фонтаном жизни, брызжущим вокруг себя искрами хмеля!
  Лишь одно облако посмело омрачить горизонт: обводя оценивающим цепким взглядом ожившие стены Чаши Собраний, чуть правее князя Амира черные очи споткнулись о приснопямятного Джавдата, и тех, кем он окружил себя. Знатный родственник, что-то говорил скрытому мраком собеседнику, гневно и зло кривя губы...
  Аман слегка наклонил голову и отвернулся, продолжая следить из-под ресниц за беседой, увы, не различимой посреди шедшего своим чередом пира.
  - Нари?.. - Все еще касавшийся его запястья Амир не мог не почувствовать напряжения юноши.
  - Он предаст тебя!!! - вдруг вырвалось само собой.
  Мужчина отвернулся к другому своему соседу, слева, и лишь Амани мог уловить его слова:
  - Я знаю!
  Как и крепкое признательное пожатие.
  
  33.
  Первым, что по пробуждении увидел Аман, был, сияющий алым в ореоле из золота солнечных лучей, перстень у себя на руке, и поднес его к глазам, задумчиво любуясь на неповторимую игру граней... Красный бриллиант, каких не наберется и десятка во всем мире!
  Но суть даже не в том. Юноша опустил руку, бездумно вертя перстень на пальце, пришедшийся на удивление впору, и об этом тоже стоило подумать: Амир опять втайне готовил для него подарок, от которого остается лишь глубоко вздохнуть, потому что никакие слова не идут на ум - ни достойные, ни недостойные? Кольцо...
  Ему дарились драгоценности - много и часто, как признанному фавориту. Само собой перстней и колец среди них было достаточно, но вспомнился почему-то лишь один, когда грозный наместник бросил ему царственный рубин - символ королевского достоинства и любовной страсти, камень Четвертого Неба, сотворенный из света сердца Создателя, которое есть абсолютная любовь... - как бросают корку надоедливому попрошайке!!!
  Гнев Небес разумеется, не придавал значения силе самоцветов, кинув первое, что подвернулось, но горный князь, помимо прочего, будучи еще ученым, читающим по звездам, - не мог не знать, что дарит камень, призванный хранить ясность рассудка и отгонять силы тьмы, сторицей возвращая зло пославшему его недругу, символ красоты и непобедимости, - но так же любви и постоянства... Камень, который без опасения могут носить лишь равные ему по чистоте и твердости.
  Аман повернул перстень, читая на широком золотом ободке: "неодолимый", "несокрушимый", "неукротимый"... И улыбнулся лукаво: так вот каким ты видишь меня, мой господин князь? Есть чем гордиться, ибо ты прав - я не сдаюсь!
  Алая звезда на пальце пылала, как и сердце в груди сейчас, и следуя безотчетному порыву, юноша на доли мгновения прижался губами к горящему в цепких коготках оправы камню: таких даров не дарят для забавы, и возможно только одно - принять вызов!
  Ощущая необыкновенный подъем сил, Амани наконец-то соизволил покинуть постель, где-то на периферии сознания с неудовольствием и беспокойством отмечая затянувшееся отсутствие Тарика, обычно более чем внимательного ко всем его нуждам. В свете этого обстоятельства, прежде всего следовало сделать две вещи - уделить внимание всеми покинутой вчера обозлившейся Баст и... отыскать себе завтрак! Последнее на его памяти тоже случалось впервые.
  - Князь у себя? - имени парня, встреченного у дверей Амира, он не помнил.
  Тот не выказав ни тени недовольства или удивления, лишь пожал плечами:
  - Должно быть, лошадей смотрит...
  Амани поблагодарил его, добавив капельку очарования улыбке - вчерашний вечер не должен был пройти зря!
  Однако, как оказалось, старался он впустую! Все выглядело так, будто перстень на его руке был волшебным и оживил спавшее до поры зачарованным сном царство: его приветствовали, окликали, расспрашивали о танце и яростно хлеставшей себя хвостом по бокам голодной пантере, уже без малейших усилий со стороны самого Амана. В конце концов, он оказался там, где не бывал никогда - хозяйственном дворе и кухне, где яростно урчащую Баст наконец удалось покормить.
  Откуда-то образовался внимательный Хисеин, с которым они тоже обсудили вначале свойство камней, затем клинков. Скупые и точные вопросы юноши давали разведчику возможность говорить с ним свободно, а не как с ребенком, который только учится читать вязь букв... Предельно вежливо извинившись, Амани все же прервал увлекательную беседу и поднялся при виде Сахара.
  Уже вдвоем они более подробно обсуждали последствия вчерашнего празднества и танца, покуда юноша водворял сонную от обрушившегося изобилия пантеру на ее место.
  - А хочешь - князь Амир после твоего танца - звезду с неба сорвет! Попроси его о скакуне... - вдруг серьезно предложил помощник Лиса. - Клинок у тебя уже есть, да такой, что хоть сейчас в сказках описывай!
  Аман замер: вот оно что... Он узнал достаточно, чтобы судить: по традиции вольного клана у мужчины есть только три достояния - его честь, его клинок и его конь. Первого - не лишит даже смерть, второе - может отнять только Ночная госпожа, а третье - должен добыть себе сам... Впрочем, там было еще что-то про женщин, но Амани это не касалось ни каким боком, и юноша от души поблагодарил Тарика, с его сказками на ночь за нужную информацию.
  Но вот как разрешить еще и этот возникший вопрос - он находился в большом затруднении!
  Аман не стал об этом распространяться, оставляя себе время на раздумья для выбора стратегии: суть крылась даже не в том, что он должен, допустим, увести лучшего скакуна из табунов враждебного клана или выполнить еще что-нибудь подобное, "героическое"... Хотя вполне возможно, что когда-то на заре рода существовало такое условие, являясь обязательной частью посвящения мальчика в мужчину. К счастью для него, те времена давно миновали, ибо по вполне понятным причинам этот способ приобретения лошадей для каждого из воинов клана был попросту не выполним.
  И все же отзвуки легенд еще хранились в сердцах, а традиции в чем-то жили! Так что в простой на первый взгляд ситуации Амани приходилось взвешивать два весьма различных между собой варианта. Первый и самый легкий - прямо обратиться к Амиру с просьбой оставаться последовательным в своих поступках, и помимо обучения обращению с оружием, начать учить его верховой езде. Потому как кроме проклятого верблюда, доставившего его в Мансуру, единственным животным, на которое юноша садился за свою жизнь, был маленький ослик, на котором его везли тогда еще будущему наместнику Фоаду, выбравшему его во время короткого визита в школу. Понятно, что особых усилий от 11летнего мальчика, да еще и предназначенного конкретно для постели - не требовалось: вряд ли кто-то, в том числе и он сам, был способен предположить, что наложнику когда-нибудь может понадобиться умение держаться в седле, управляясь с поводьями и стременами!
  Не приходилось сомневаться и в том, что князь будет только рад просьбе, дающей им еще больше возможности сблизиться, да и среди остальных обитателей крепости его желание не вызвало бы ничего, кроме одобрения... Однако на вкус Амани, для Ас-саталь, это было слишком пресно!
  Юноша в задумчивости покрутил на пальце перстень: любому образу следует соответствовать... И соответствовать безупречно! Особенно после его блестящего выступления на общем пиру, заметно переменившего к сомнительному "гостю" отношение большинства членов клана. К тому же не хотелось без крайней необходимости заострять внимание на некоторых, - подобно Луджину и Сахару, - благополучно упускаемых ими из виду подробностях своей прошлой жизни. И без того найдется кому это сделать!
  В последнем Аман оказался прав сполна, правда, прежде ему предстояло выдержать еще одно суровое испытание, о котором он признаться порядком подзабыл за всеми треволнениями...
  
  К превеликому сожалению, сокровищница библиотеки ничем не могла помочь Амани в его благом намерении обзавестись еще одним отточенным талантом, а возможность обращения за помощью к кому-либо он исключил почти сразу. Попроси он помочь кого-то другого, - помимо всех прочих "но", это стало бы оскорблением его благородному господину, а просить князя самому - не позволяло все его существо бывшего Аленького цветочка... Он должен поражать и потрясать, быть непредсказуемым и непревзойденным - не меньше!
  По крайней мере, в глазах его господина князя, и юноша упрямо отворачивался от прямого осознания, что ему более чем приятно... нет, даже не так! Что он просто хочет снова видеть как плавится медово-имбирной нотой восхищения горчащий кофе его глаз, и в них начинают мерцать золотистые отблески огня, от которых кровь вдруг обжигала жилы кипящей ртутью...
  Аман от души мысленно потряс себя, приводя в ясное сознание, и изощренный интригами ум без особых усилий отыскал лежавшее на поверхности решение - Тарик, разумеется!
  Как наставник мальчика Амани само собой обязан позаботиться о его достойном воспитании. Конечно, в такой среде мальчишка вроде как должен был вырасти в седле, но только и то - что, вроде как! Стоит вспомнить об остальных его занятиях.
  Зато, присматривая за мальчиком, юноша получит возможность приучить себя к лошадям вообще, понаблюдать за правилами обхождения с ними, присмотреться внимательнее к опытным наездникам, а заодно - к чужим ошибкам...
  Стратегия была определена и тактика разработана. Дело оставалось за малым - отловить наконец Тарика, последние несколько дней успешно изображавшего из себя привидение.
  
  34.
  Бегать за мальчишкой по всей крепости Аман не собирался, и поэтому сейчас напоминал себе Баст во время охоты, притаившуюся в ожидании стоящей ее внимания добычи.
  Ждать пришлось долго, что вызывало уже не столько раздражение, сколько откровенное недоумение: чтобы Тарик пренебрег своими обязанностями, да еще перед Ас-саталь, к кому испытывает одно сплошное восхищение, и это не упоминая о навязанном наставничестве?.. Обычно, большую часть времени мальчишка от него без пинка не отлипал и разве что в рот не заглядывал! Аман нахмурился, осознав, что фактически не видел его уже несколько дней, а с приезда его батюшки точно, - не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сложить два и два.
  Правда, они с Амиром предполагали несколько иное развитие событий, но видимо не до конца оценили занимаемое мальчиком в семье место, - Амани даже не заметил, что впервые назвал князя просто по имени. - Либо же, Джавдат оказался достаточно умным человеком, и так же, как и Лис Фархад, пришел к выводу, что шпион из сына никудышный, поэтому не стал натягивать скуфью на барабан, попросту удалив мальчика подальше от влияния недостойного раба, пусть даже бывшего.
  Что ж, никому еще не мешало, когда противник тебя недооценивает! А в том, что Джавдат Ризван аль Амал - противник, юноша почему-то не сомневался: для ядовитого цветка, который пророс, поднялся и расцвел среди сладкого дворцового дурмана, - если разумеется, все это время держал глаза и уши открытыми, - многие незначительные мелочи, конечно, пока еще не складывались в единую картину, но их было слишком много, чтобы считаться только мелочами и оговорками...
  И Амир обо всем этом знает! - по губам юноши скользнула обманчиво мягкая улыбка, при виде которой сведущие обитатели сераля обычно старались оказаться как можно дальше от прекраснейшего сына гадюки и скорпиона.
  Амани тут же одернул себя, услышав звук осторожно приоткрывавшейся двери и легкий шорох шагов. С искренним интересом он наблюдал, как Тарик, - несомненно уверенный, что двигается тишайше и незаметно, при этом совершенно не замечая сокрытого объемной кадкой и разросшимся розовым кустом в ней, хозяина комнаты, проскользнув между дубовыми створками, опустил на столик едва удерживаемый худыми, смуглыми до черноты, лапками тяжелый поднос...
  По всей вероятности с обедом, - заключил Аман, не торопясь обнаруживать себя.
  Далее, сноровисто и быстро мальчик, наполнив кувшин родниковой водой, начал убирать покои несравненной княжей звезды, хотя особых усилий на это не требовалось: неряшливость и Аленький цветочек были более не совместимы, чем лед и пламя... Но юноша все же оценил усилия, повергнувшие в прах его подспудно вызревшие умозаключения на счет Тарика, и негромко окликнул "ученика":
  - Подойди!
  Вознаграждением стал звон посуды, рассыпавшейся с изукрашенного подноса.
  - Тарик?
  Алла! Амани хмурился, зло кривя безупречную линию губ в ответ на настороженные и неуверенные движения мальчишки.
  - Я здесь, я слушаю, - подросток повторил давно затверженную фразу послушания почти без запинки.
  - Хорошо, - согласился Аман, не делая ни одного движения в ответ, - теперь наконец подойди ко мне, и я задам тебе вопросы, а ты на них честно ответишь...
  Черные очи едва заметно сузились в намеке на опасность, пока юноша наблюдал за скованными движениями своего "ученика": что-то в них его настораживало.
  - Для начала, скажи мне, - негромко и вкрадчиво поинтересовался Амани, - почему я должен искать завтрак на заднем дворе, как седьмой пасынок хозяйской кухарки, а после терять время, разыскивая тебя по всей цитадели или дожидаясь часами аки ответа от самого Пророка?!
  К концу прочувствованной речи, его тоном мог бы отравиться добрый десяток кобр. Мальчишка ожидаемо содрогнулся, прикусил мелко задрожавшие губы и раздавлено потупился:
  - Простите...
  - Всегда говори четко и ясно, - уже без тени чувства поправил его Аман. - И это не ответ, а я задал конкретный вопрос.
  Сбитый с толку перепадами интонаций, Тарик неуверенно поднял взгляд, но ничего обнадеживающего заметить так и не смог: в обрамлении острых стрел ресниц, черные глаза отливали обсидиановой гладью. Ифрит, устроившийся в свободной, но неподражаемо изысканной позе, - в самом деле ждал его объяснений, не торопясь с пощадой или пренебрежительным ругательством.
  И Тарик пересилил себя, будто с кровью выдавливая каждое слово:
  - Мой отец... и брат... оскорбили вас... и князя Амира...
  Как будто это все объясняло! - Амани задавил порыв мученически закатить глаза, возопив как безумный кликуша "доколе!".
  - Как я помню, я ответил им тем же, - сухо напомнил юноша, несколько недоумевая и потому чуть более нетерпеливо, чем собирался.
  И в этот самый момент рассудок все-таки собрал воедино все части мозаики, которые он видел сейчас и знал о мальчике, и его накрыло озарение, заставив Аленький цветочек на мгновение потерять наигранную невозмутимость.
  - Ты думал, что Я(!) - взамен отыграюсь на тебе, или сначала отыграюсь, а потом отправлю куда подальше, коз пасти?!
  Ответ на этот вопрос был ясен без слов: Тарик мучительно покраснел, понимая, что кажется робостью и недоверием оскорбил своего кумира больше, чем оба его старших родича вместе взятые грязными словами!
  - Простите!!! - мальчишка даже заплакать не решался.
  Прежде, чем сказать что-то еще, Аман медленно и вдумчиво закончил читать про себя все 30 айатов Аль-Фаджр, и только ощутив, что вполне владеет собой, не задумываясь распорядился:
  - Сними рубашку и повернись.
  Тарик рвано выдохнул, охнул и отступил на шаг.
  - Мне повторить? - Амани не шелохнулся, лишь идеальной формы бровь дрогнула приподнимаясь и этого, само собой, оказалось достаточно. Мальчик стянул одежду и повернулся, лицо его в этот момент было мучнисто белым, что не укрылось от "учителя".
  Юноша недолго оценивал увиденное:
  - И думать не желаю, за что было это наказание, - уронил он, поднимаясь, и Тарик отшатнулся в сторону. Ас-саталь плавно прошествовал к дверям и скрылся за ними на короткий промежуток времени, все же оказавшийся достаточным, чтобы отыскать первое же хотя бы приблизительно знакомое лицо, и, не утруждая себя дальше, попросить его найти Сахара с известием, что нужна помощь.
  Когда Амани вернулся к себе, подросток все так же стоял, опустив голову и бессмысленно теребя рубашку.
  - Скажи, если ты не веришь Амиру, который приходится тебе дядей... почему забыл еще и то, что я все еще остаюсь наставником тебе, и не пришел сразу, сказать о том, чего боишься? - негромко, но с чувством проговорил юноша.
  Предельно искренним чувством досады, правда, удачно скрытым за другими удобными масками, и Аман мысленно поаплодировал себе: ну да, только ему и учить мальчишку честности и прямоте!
  - Простите... - почти беззвучно прошептал окончательно уничтоженный Тарик.
  Аман не ответил, рассеянно приласкав довольно заурчавшую пантеру, спавшую в теньке после сытного обеда.
  - Скажи мне, - в третий раз повторил юноша, не глядя на свою беззащитную жертву, - почему ты отказался от приказа своего отца?
  
  - Ты в самом деле собираешься его отослать? - тихо поинтересовался Сахар, после того, как прохладный бальзам был нанесен на ссадины, покрывавшие спину паренька, и нанервничавшийся Тарик задремал в уголке, яснее всяких слов невольно признаваясь своим защитникам, до какой степени он замучился за эти дни.
  Амани окатил приятеля насмешливым взглядом, фыркнул и весьма выразительно передернул плечами:
  - Разумеется, нет!
  Даже если речь идет всего лишь о неисправимо наивном мальчишке, - верхом глупости было бы избавляться от человека, который обожает, почитает и превозносит тебя настолько, что практически на полном серьезе считает существом высшим и сверхъестественным! Чего только стоил его простодушный ответ на вкрадчивый вопрос Амана:
  - Когда отец спросил о вас, я сказал тоже, что уважаемому Фархаду и вам, когда вы спрашивали. Остальное, о чем говорил отец... - голосок почти угас, но закончил мальчик вполне твердо, - нечестно и недостойно!
  Юноша смог только головой покачать: вот тебе и робкое дитя! Амани безоговорочно поверил в искренность отказа Тарика исполнять направленные против него приказы отца, а представив, какую пылкую речь о достоинствах Ас-саталь пришлось выслушать Джавдату Ризвану, даже посочувствовал и уже не удивился, что тот взялся за плеть. Наверняка княжий родственник оскорбился еще пуще, чем после прямого обмена любезностями в лучших традициях Аленького цветочка и раз уж не оказалось возможным использовать близость младшего сына к наглому чужаку, не мог не пожелать избавить его от влияния бывшего наложника. Однако раз Тарик здесь...
  - Ты настолько хочешь остаться со мной? - с мягкой насмешкой проговорил юноша, приподнимая за подбородок опущенную голову мальчика.
  - Очень... - шепнул Тарик, зачарованно глядя в бездонные очи и вспыхивая мучительным румянцем, когда прохладные пальцы слегка погладили его по щеке.
  И с ужасом понял, что выдал себя с головой.
  Однако Аман лишь вздохнул, отводя руку:
  - Глупенький... - и сразу же жестко обрезал, - в таком случае, тебе придется забыть о своих фантазиях.
  - Я понимаю, - уронил уничтоженный Тарик, все гадкие слова о том, что судя по всему он сам только и годен на то, чтобы мужчина мог снять напряжение в чреслах, мгновенно вспыхнули в мозгу, обжигая до крови с новой силой.
  - Ты понимаешь меньше, чем вон та нахальная кошатина! - раздраженно повысил голос Амани, которому уже до смерти надоело няньчиться с мальчишкой. - Я предпочитаю мужчин, а не маленьких мальчиков, и закончим на этом!
  Только появление Сахара спасло Тарика от безжалостной расправы его разозленного кумира, который наконец в полной мере осознал какую заботу только что добровольно повесил себе на шею. Как и то, что обратиться за советом к князю уже не сможет, потому что ставить его в известность о некоторых аспектах относительно мальчика почему-то не хотелось... Однако, немного остыв пока наблюдал за четкими действиями помощника лекаря, Аман пришел к выводу, что все не так плохо. Мягкий как воск, Тарик был идеальным орудием для многих его честолюбивых планов, и неужто Аленький цветочек не справится с детской влюбленностью? Поэтому он ответил Сахару так, как ответил, и молодой человек с облегчением улыбнулся:
  - Хорошо! Отказ наставника - трудно пережить, а для Тарика наверняка стал бы смертельным ударом!
  Амани кивнул в задумчивости:
  - Мы уже говорили о нем с Амиром, решив что мальчику лучше остаться у меня... И мне тут пришла одна идея, - юноша взглянул на Сахара и лукаво рассмеялся над его настороженным выражением. - Не пугайся, ничего особо сложного или экстравагантного! Ты упоминал о коне, и я подумал, что неплохо бы и Тарику найти какую-нибудь лошадку, чтобы он не забыл как садиться в седло. Поможешь?
  Сахар задумался лишь на мгновение, прежде чем охотно согласиться.
  
  35.
  Жизнь устроена так, что какие бы хитроумные планы ни возводил кто-либо, - события могут повернуться прямо в противоположную сторону, ибо человек лишь предполагает, а располагает все-таки Бог!
  Аман искренне наслаждался и познавательной беседой и тем, какие результаты начал приносить его несложный план практически немедленно. Без всяческих усилий с его стороны, Аленький цветочек быстро и ловко прибрал в свои цепкие ручки не только Сахара, но и признанного знатока-лошадника Халида, а затем даже Надеба, оказавшегося не кем-нибудь, а отцом хмурого парня, который в блистательном присутствии Амани вдруг явно застеснялся своей стянутой шрамом от ожога щеки. Юноша сделал себе заметку узнать, как молодой человек получил свою необычную рану и тут же выкинул это обстоятельство из головы, аккуратно подводя разговор в нужное русло.
  Впрочем, нему даже не приходилось утруждать себя, главным образом слушая об особенностях выездки или упряжи горцев и следя за движениями гораздо более опытных в том, чем он людей и изредка вставлять свои замечания. Амани был спокоен и весел, ведь если вначале Надеб лишь сухо пообещал поручить кому-нибудь глянуть выйдет ли из Тарика толк, то спустя короткое время видимо все-таки сменил на милость гнев в отношении вздорного юнца за пренебрежение к его советам о Бастет.
  Помимо же столь желаемой знаковости, статусного положения равного мужчины, воина и всадника, Аман внезапно осознал, что вся затея подразумевает нечто куда большее, чем просто лошадь. Ибо на кой ляд она нужна, если не отойдет от стоила дальше поилки? И юноша, считанные разы покидавший пределы наверное с рождения окружавших его стен жилища того или иного хозяина, взглянул на резкую черту горизонта совсем иначе, чем прежде.
   Каково будет не мотаться мешком по жесткой золотой вышивке подушек за пыльными занавесками, а самому догнать зарю, соревнуясь с ветром, или просто быть между землей и небом, зная что именно ты выбрал путь и в любое время, любое направление для тебя открыто... Не существовать там, где тебе отвели место, но возвращаться домой, зная, что жизнь не ограничена если не решеткой на окне, то даже обычной кирпичной кладкой...
  Свобода, вот что это было. Даров не возвращают и не забирают обратно... Внешнего мира юноша не боялся, ведь человеческие пороки везде одинаковы. Кто знает, как могут сложиться события, но князь Амир нарушит собственное слово, если однажды Амани соберется уехать навсегда, а он прикажет закрыть перед ним ворота... Тогда, пойдет ли Амир Фахд до конца в своем благородстве к тому, кто предназначался ему в наложники?
  Чувство неуверенности оказалось неожиданно острым и неприятным, и именно тут неожиданно возникло совершенно непредвиденное препятствие! Аману не пришлось придумывать предлог, чтобы отказаться от дружеской прогулки едва ли не немедленно, - тонконогая красавица со звездой при попытке юноши дотронутся до нее нервно перебрала бабками, повела ушами, и раздув ноздри отдернула шею от его руки. Непритворное недоумение Халида помогло Амани сохранить невозмутимость, говоря, что он ни в чем не ошибся и не выдал своего невежества, однако и другие лошади при его приближении на достаточно близкое расстояние начинали волноваться и абсолютно не горели желанием подпускать к себе.
  К этому времени к компании присоединились Салех, Тамид и еще парочка случайных свидетелей, громко обсуждая невероятную особенность танцора и гадая, чем она может объясняться. Амани загадочно улыбался уголками губ, как будто не ожидал ничего иного, но мысленно тоже лихорадочно перебирал, в чем может крыться его отличие от окружающих людей, которое не замечают они, но почуяли животные...
  Почуяли! - ресницы юноши дрогнули, раскрывая глаза чуть шире, когда его накрыло понимание. Ни у кого в Мансуре нет пантеры, а Баст в прямом смысле слова живет вместе с ним и даже спит на его постели! Разумеется, кошка предельно чистоплотна, за ней убирают и следят, а Амани пользуется ароматическими маслами, но ее запах, не ощутимый для человеческого носа, для лошадей был так же ясен, как если бы юноша привел пантеру с собой, и даже самые спокойные из них тревожно прядали ушами.
  Амани в раздумии покачал головой, не представляя как можно с блеском разрешить эту задачу.
  
  Правда, был еще один человек, который почти сразу догадался о причине волнения животных, а потому как сузились черные очи беспокойной звезды, понял, что юноша-Желание тоже нашел отгадку. Однако Надеб не торопился бросаться к нему с помощью, хотя мог дать несколько весьма полезных советов, - достаточно было только попросить... Пусть даже не прямо его, а того же Халида!
  Но подчас любая мелочь способна оказаться роковой. Именно в тот момент - вмешайся Надеб и озвучь лежавшую на поверхности причину, люди бы поудивлялись как это они не додумались сами до такой простой вещи и разошлись по делам, а так - все пошло совсем иначе! Молодых людей окружало все больше любопытных, а в сыпавшихся замечаниях вдруг промелькнул не звереныш, свободно живущий в покоях юноши, а почему Ас-саталь прозвали этим именем даже еще не видя толком. Как-то разом вспомнилось его необычное появление - нагим, как в день своего рождения, на носилках с пронзенной грудью и в золотых цепях, и вчерашний танец, какого никогда никто из них не видел и представить не мог, и даже история с Масадом... И выходило, что в этом юноше сложнее отыскать нечто обычное, что попадало бы в тот образ, что ожидался от него, чем изо дня в день поражаться необычному. Алый бриллиант сверкал на пальце безмятежно сложенных на груди рук, глубокие черные очи тревожаще мерцали в плотном кружеве ресниц, и слова князя Амира о том, что звезды привели его сюда, исполняя предначертанное, - самым закоренелым скептикам уже не показались преувеличением.
  А дальше поток событий нарастал сходом селя с гор. Нахмурившийся Амани еще не успел ухватить суть перемены в выражении лиц вокруг, не успел сориентироваться в происходящем, приобретавшим между тем, совсем непредсказуемый оборот, - как вмешалась третья и отнюдь не доброжелательная сила.
  - Аллах всемилостивейший! - раздался холодный ядовитый голос. - Какое диво, надо же... от "скромного танцора" в испуге шарахаются лошади!
  Это было преувеличением, Искра Халида, хотя и нервничала, но позволяла гладить себя по холке. Резко развернувшись, Аман встретился взглядом с тем, кого сейчас хотелось видеть меньше всего. Все шло не так, он не чувствовал в этот момент под ногами достаточно надежной опоры, и неприятный холодок прошелся у затылка, но юноша только гордо вскинул голову, выгнув угольную бровь в ответ на новое издевательское замечание Джавдата:
  - Дух, демон пламенный, не иначе, как заявил мне тут недавно самый никчемный из моих сыновей... Какая честь для нас, смертных! Вот только такой трюк вполне по силам провернуть любому, кто достаточно разбирается в травах...
  С нарочитой медлительностью, мужчина перевел взгляд с Амани на стоявшего рядом Сахара и обратно.
  - Вы обвиняете меня во лжи и... кознях? - на последнем слове безупречные губы юноши брезгливо изогнулись.
  - О нет, я предлагаю доказать обратное, поскольку с предназначением не шутят! - вкрадчиво бросил Ризван. - Среди коней, которых я привел, есть такой, который не испугается и шайтана. В конюшне его сейчас не было, и применить какие-то уловки не получилось бы...
  По кивку мужчины все обернулись в сторону ворот, и сразу стало ясно, о чем говорит княжий родственник. Он, вероятно, был вместе с князем, но несколько опередил и Амира, и своих людей.
  Шесть или семь лошадей были не оседланы, но одного из них, антрацитово черного без единого просвета жеребца - вели под уздцы отдельно и первым. Насколько мизерно не разбирался Амани в лошадях, но надо было быть полностью слепым, чтобы не понять, что такого - можно только преподносить в дар шахам и эмирам! Жеребец недовольно встряхивал изящной легкой головой, изгибал тонкую шею, играя длинными грациозными ногами, фыркал и всхрапывал, демонстрируя не самый покладистый норов...
  - Он предназначался для другого, но один круг по ущелью - и он твой! - Джавдат хищно усмехнулся, насмешливо поинтересовавшись следом. - Или несравненный Ас-саталь способен оседлать лишь мужской член в постели?
  Аман едва удержался, чтобы не зашипеть от ярости в ответ на этот оскорбительный выпад, но лишь выпрямился с надменной плавностью и слегка повел плечами:
  - Отчего же! - уронил юноша, почти не размыкая губ.
  Взбрыкивавшего и упиравшегося жеребца уже спешно седлали в четыре руки люди Джавдата.
  - Аман! - обеспокоенный сверх меры Сахар сделал попытку придержать товарища за плечо, но Амани спокойно убрал его руку.
  В этот миг отступить - значило оступиться. Стерпев насмешку и признав ее правоту, потом он мог язык разбить до крови, изощряясь в остроумии, но судя по посерьезневшим лицам воинов вокруг, - потерял бы все, чего добился благодаря вчерашнему танцу, опять скатившись до прикроватного мальчика на ночь. А кроме того, заявление княжего родича даже нельзя было считать намеком на какой-то сговор, и эту язву следовало выжигать немедленно, покуда яд не пошел по жилам.
  Аман без лишних слов шагнул к раздувавшему ноздри и передергивавшемуся всей блестящей шкурой коню, злобно косившему на него выпуклым темным глазом, и не глядя поймал брошенные поводья, отмечая, что этому черному бесу по крайней мере точно начихать на пантер и прочие запахи.
  - Аман!!
  Юноша лишь слегка повернул голову, на считанное мгновение встречаясь глазами с мечущим молнии взглядом почти бежавшего к ним Амира... А затем - ласточкой взлетел в седло, и не давая жеребцу опомнится, сжал колени и бедра у него на боках. От такой наглости вороной взвился на дыбы, и тогда Аман сделал то, чего делать ни в коем случае не следовало бы - дернув повод вправо, в сторону раскрытых ворот, пустил в ход еще и каблуки, заставляя окончательно взбешенного скакуна рвануться черной молнией. Только грива хлестнула по лицу, и пыль вихрем взметнулась из-под копыт...
  
  Юноша отдавал полный отчет в безумии своего поступка, и утешал себя тем, что даже если он свернет себе шею, то его падение произойдет не на виду у всего честного люда крепости. Он не пытался даже управлять конем, который сам наверняка состоял в родстве с шайтаном, чтобы его бояться, и сосредоточился хотя бы на том, чтобы просто удержаться в седле, почти ложась грудью на длинную сильную шею.
  Вот только вороной похоже твердо решил избавиться от навязанного горе-всадника. Он немного снизил скорость, начав выделывать коленца и взбрыкивать. Запредельным усилием воли пытаясь сохранить спокойствие, юноша заставлял себя не сжимать судорожно ноги, осторожно натягивая поводья, чтобы бес в сбруе для начала перешел на шаг. Вороной - ответил тем, что резко встал, снова взвиваясь на дыбы и начал бить копытами.
  Закончилось все предсказуемо. Последнее внятное усилие юноша потратил уже не на то, чтобы удержать повод, а наоборот, послать свое тело в подобии прыжка и сгруппироваться, откатываясь подальше от разозленной бестии. В последний момент гаснущее сознание внезапно уловило хриплый выкрик, и Амани с неуместной иронией подумал, что теперь-то Аленький цветочек доигрался точно... А затем мир погас.
  
  36.
  Аман очнулся от того, что лба касалось нечто холодное, и, раскрыв глаза, обнаружил, что лежит на шерсти плаща в тени от широких листьев. Под головой юноши было подложено что-то мягкое, а на грани слуха раздавалось прохладное журчание воды.
  Он шевельнулся, пытаясь опереться на локоть и осмотреться, но был немедленно остановлен твердой рукой, только тут соображая, что оказался в оазисе далеко не самостоятельно и естественно не один.
  - Шш... не вставай пока, ты сильно расшибся... - раздался хорошо знакомый низкий рокочущий голос, который сейчас почему-то разбавился хрипотцой.
  Аман поднял руку, сдвигая со лба влажную ткань, чтобы видеть отчетливее, и сквозь зубы зашипел от боли, но не столько в затылке, хоть тот тоже сказал свое, а в плече и спине, боку.
  - Кости не сломаны, - все так же ровно сообщил Амир, осторожными касаниями обтерев лицо юноши, после чего встал и отошел, чтобы вновь смочить край платка в источнике.
  Мужчина говорил вполне спокойно, но опомнившемуся Аману захотелось взвыть от злости, досады и чего-то невероятно похожего на обиду: не с проклятого жеребца он только что свалился, он упал в глазах своего благороднейшего и щедрого господина! Это разом привело в чувство, и юноша сел, уже не обращая внимания на острые вспышки боли по всему многострадальному телу, а затратив еще немного усилий - принял ту позу, которая ему пристала изначально, невзирая на нрав и игры князя Мансуры...
  Он слышал, как скрипнули под каблуками сапог мелкие камушки и песок, но не шелохнулся, лишь ветерок растерянно перебирал рассыпавшиеся спутанные пряди, скрывавшие опущенное лицо. Медленно сочились мгновения. Тишина звенела перетянутой тетивой, для которой лопнуть - лишь вопрос времени и неумелости лучника...
  - Я дал слово, что никогда не подниму на тебя руку, - наконец раздался такой же чересчур ровный голос. - Но если ты станешь приветствовать меня подобным образом, я могу не сдержаться!
  Казалось, что на миг даже светила остановили свой бег и замер сам воздух. Амани широко распахнул глаза, вскидывая взгляд к подрагивающей черте между землей и небом, попытался подняться с колен, но пошатнулся... и оказался крепко прижатым к обнаженной груди и удобно лежащим в кольце надежных рук.
  - Нари!!! - юноша бездумно опустил ладонь на напряженное плечо князя, как было удобнее всего, и ответом стал яростный выдох в висок. - Бога ради, зачем?!!
  Аман подумал и закусил губу, глядя в сторону.
  - Я ведь все равно узнаю, скажи сам! - это была не угроза.
  Амир несколько отстранился, приподнимая подбородок юноши, и заставляя взглянуть в свои глаза, все еще клубившиеся на дне одновременно лютым гневом и смертным ужасом.
  - Нари... ответь, пожалуйста...
  Губы юноши судорожно искривились в подобии усмешки, а затем Аман выпрямился и кратко и сухо поведал о предшествующих его эскападе событиях дня. Он видел, как по мере его слов каменели плечи отошедшего в сторону князя, все сильнее сжималась рука у пояса, и понимал, что ходит по грани более опасной, чем испытание непокорной лошадью.
  - Я не мог отступить и поступить иначе! - юноша не оправдывал ни себя, ни других, лишь перечислив действия участников ссоры и приводя слова их сопровождавшие.
  Амир ответил не сразу, тяжело выдохнув сквозь стиснутые до хруста зубы. Аман был в чем-то прав, и его безрассудный поступок можно было понять... Но как, какими словами возможно передать, как оборвалось и замерло сердце в тот миг, когда увидел, что юноша падает, что он не поднялся после и не пошевелился, - и вновь забилось, оглушая грохотом крови в висках, лишь тогда, когда убедился, что любимый жив, дышит, что если и ранен, то ничего непоправимого не стряслось!
  - Ты мог погибнуть! Или покалечиться...- тихо произнес Амир, опускаясь на колено перед сидящим на плаще настороженным Амани.
  Протянул руки, отводя от лица темные волны спутанных прядей, самыми кончиками пальцев - с трепетом очертил линию золотисто-смуглой щеки и дрогнувших губ, с укором и болью заглянул в ставшие растерянными глубокие очи...
  - Нари!
  Юношу затрясло, и он не смог бы сказать точно отчего именно: от того, что осознание насколько близко в очередной раз он был от смерти, и насколько глупой она была бы, - наконец пробилось к рассудку? Или же от того невероятного, еще не познанного и не осознанного, что происходило сейчас вопреки всем его ожиданиям?
  Чуткие пальцы отстранились, и тут же вернулись обратно, пройдя по линии роста волос и зарываясь глубже в живой поток черного шелка, набирая его в пригоршни, играя и позволяя причудливым водопадом спадать вниз, либо же прозрачной пеленой, - тоньше сверкающей на солнце паучьей сети, - оплетать крупные красивые кисти до самого запястья. Словно в забытьи, юноша откинул голову, и только опустившиеся ресницы вздрагивали, когда перебиравшие его волосы руки изредка, невольно касались плеч или шеи - в самой ямочке над косточкой позвонка... Он не понимал себя, но даже не пытался анализировать реальность, почти растворяясь во властных и нежных прикосновениях, - это было слишком прекрасно, неуловимо-несбыточно, сродни настоящему колдовству, чтобы посметь нарушить таинство даже неловким движением... И когда пальцы случайно задели вспухшую ниже затылка шишку, Амани лишь выдохнул тихонько, пропустив боль сквозь себя.
  Но все же, ласковые руки немедленно замерли, едва не сорвав с губ юноши стон острого разочарования, хотя опасался он зря. Мужчина просто сместился немного, чтобы было удобнее, и сместились немного пальцы, бережно разбирая густые пряди, мешавшие осмотреть ушиб.
  - Голова кружится? - негромко спросил Амир: крови не было совсем, но опухоль оказалась довольно большой, чуть ли не с яйцо размером.
  - Немного, - зачарованно отозвался Амани, не став скрывать очевидное.
  Он лишь опустил собственные подозрения, что в это мгновение оно вызвано скорее не столько падением, сколько волнующей близостью князя и его удивительной заботой.
  - Сними рубашку, я посмотрю остальное, и ссадины лучше промыть сразу, - попросил Амир, и юноша безропотно подчинился, радостно ухватившись за мысль, что болезненные ощущения помогут вернуть ясность рассудку.
  Зря! Невольно морщась от острой боли в боку, Амани стащил с себя пыльную рубаху, и вздрогнул всем телом от неожиданности, когда князь вначале мягко отвел его волосы со спины вперед, аккуратно уложив через менее пострадавшее плечо. Амир не торопился, откровенно любуясь безупречной линией гибкой шеи и плавными очертаниями гладких мышц - хотя в 18ть лет человеческое тело еще меняется, и меняется достаточно быстро, но Аман был уже в том возрасте, когда юноша гораздо ближе к мужчине, чем к мальчику, и пусть он никогда не походил на хилое изнеженное создание, но все же новые его занятия исподволь внесли свои неуловимые изменения, сделав линии тела более завершенными. Это был сильный, красивый молодой хищник, и Амир от души понадеялся, что спустя еще совсем немного времени и усилий он навсегда позабудет о золотой клетке, переступив ее окончательно.
  Непривычно, а потому неприятно нервничающий из-за заминки юноша слегка повернул голову, отчего стрелы долгих ресниц полоснули бритвенным лезвием:
  - Что-то серьезное?.. - опять лишаться танца, уроков с князем и Хишадом, и... к тому же, этого чертового выплодка от иблисового семени, названного почему-то конем?!
  - Нет, - теперь в тоне мужчины явственно скользнула улыбка, а голос разбавился низкими мурлычущими нотками. - Но пятен на тебе на целого леопарда.
  Юноша тихо фыркнул, и опустил голову, опрометчиво позволяя господину и дальше творить с ним, что заблагорассудится.
  Амиру понадобилось всего несколько скупых и точных движений, чтобы удостовериться, что Амани умудрился не сломать себе даже ребер, и сполна воспользовался невысказанным разрешением. Прикосновение прохладной влажной ткани обожгло нагретую солнцем кожу и сорвало дыхание... Юноша плавно повел плечами, опять поморщившись от боли в боку и, кажется из-за перемены позы еще решило заявить о себе бедро и колено. Его вновь поддержали. Следующее, скользящее вдоль позвоночника касание - заставило выгнуться дугой и охнуть... Притом, что мужчина в самом деле всего лишь осторожно стирал с него пыль и песок, затем более внимательно перейдя к ссадине вдоль локтя и тем, то на боку.
  Его спокойные размеренные прикосновения постепенно унимали ноющее напряжение в мускулах, и против желания успокаивали не только тело. Аман далеко не сразу заметил и еще позже осознал, что ссадины очищены от грязи, он сам - от засохших потеков крови из них, а платок уже забыт, и сильная горячая ладонь просто легонько поглаживает спину, завораживающе покружив у шеи, мягко очертив лопатки, и медленно спускаясь к пояснице. Что больное плечо удобно устроено, не доставляя хлопот, а он почти лежит, откинувшись на широкую грудь мужчины и вздрагивая в такт ее колебаниям... Костяшки пальцев прочертили бьющуюся под кожей венку, чтобы невесомым касанием подушечки пощекотать впадинку между ключицами, и юноша беззвучно всхлипнул, - разум демонстративно отказывался возвращаться и прерывать эти изумительные и такие опасные мгновения.
  - Шшш... Нари, огненный мой... мой... негасимое мое пламя...
  Если бы он стоял, то после почти опалившего его, тяжелого выдоха над ухом, и коротких быстрых касаний жадных губ рядом, по границе волос и у основания шеи, - Амани наверняка добавил бы себе синяков, потому что кости мгновенно превратились в плавящееся масло. Юноша резко втянул в себя воздух сквозь сжатые зубы, и схватился за запястье мужчины, невольно выгибаясь вслед движению ладони, свободно ласкающей его обнаженный живот. Пах сводило от накатывавшего душной волной возбуждения, но искусав себе губы едва не до крови, Аман все же неведомо откуда нашел силы прошептать:
  - Нет! - он выпрямился, пытаясь уйти от туманящей рассудок власти рук мужчины, и потерпев неудачу, неожиданно сбился на отчаянную мольбу. - Нет, прошу...
  Амани чувствовал, что князь замер, и сердце колотилось где-то в висках, а в следующую минуту, его крепко обняли, прижимая к себе и опять с нежностью гладя по волосам.
  - Хорошо, успокойся, Нари! Моя ясная звезда... Успокойся, - хотя голос князя звучал глухо и сдавленно, но щадя его гордость, он в самом деле отпустил юношу, ограничившись лишь тем, что осторожно придержал у локтя, чтобы тот не упал. - И нам действительно пора возвращаться!
  
  Амир осторожно помог ему натянуть рубашку обратно и прежде, чем юноша успел снова как-нибудь воспротивиться, собрал ему волосы шнурком вместо потерявшейся заколки. Мужчина неохотно отстранился, поднимаясь, отряхнул свою рубашку, которую подкладывал под голову потерявшего сознание юноши, и отошел к лошадям... Хмурый Аман безотрывно наблюдал за ним, и странное чувство ужалило сердце, оставляя после себя едко-кислую, как от незрелого плода, ноту нелепого разочарования.
  Амани затруднился бы определить, что вызывало его злость - что сам просил отпустить его, или что князь исполнил просьбу, как и те желания, что он разбудил чуть раньше... Даже самое невинное и мимолетное прикосновение мужчины обжигало, разливаясь по телу приятной дрожью, и было бесполезно отговариваться долгим воздержанием и привитыми с раннего возраста привычками, ведь он же не реагирует так на, допустим, Кадера или Сахара, изголодавшись по члену до умопомрачения... Справедливо опасаясь выводов, к которым вели эти мысли, Амани зло прикусил губу, заставляя себя отвлечься наконец от щекотливой темы, и тоже встал.
  - Почему он так спокоен сейчас? - спросил юноша, мрачно кивая на пофыркивавшего жеребца, которым Амир занялся в первую очередь, за неимением щетки или скребка воспользовавшись пучками травы.
  Вороной одарил его явно насмешливым взглядом, словно говоря, что пять минут назад он тоже не особо вырывался из таких умелых, крепких и ласковых рук. Юноша намек понял и негодующе фыркнул, заставив жеребца тряхнуть гривой и едва ли не издевательски стукнуть копытом. Коронным взглядом Амани пообещал шайтанову порождению сквитаться при первом же удобном случае за все, когда странный звук отвлек обоих: Амир едва не плакал от смеха, наблюдая за своеобразным диалогом.
  - Выбирай я тебе специально, и то не мог бы найти более подходящего коня!
  От смущения и досады у юноши слегка порозовели скулы, а черные глаза полыхнули молниями, но Амир никак не мог перестать улыбаться. Хотя смешного по большому счету было мало! Брат вторично при всех оскорблял Амани, вынудив пойти на опасное испытание, ведь не нужно обладать всей мудростью мира, чтобы понимать, что юноше просто негде было научиться держаться в седле и обращению с лошадьми, а при падении можно разбить не только самолюбие, но и голову... Это само по себе заставляло задуматься.
  Тем более, когда есть большая разница между высокомерным презрением к рожденному рабом, пусть даже тот одарен природой лучше многих свободных, желанием унизить и проучить, и тем, чтобы намеренно пытаться его убить! Джавдат обвинил Амани в том, что юношу целенаправленно делают центром интриги, искусственно создавая вокруг него соответствующий ореол и вводя в заблуждение простых воинов клана. Но было что-то неуловимо-настораживающее в поведении жеребца еще там, во внутреннем дворе... здесь, уже после того, как он сбросил Амана, - что наводило на подозрения о том, что как раз именно вороной, а не прочие лошади, подвергся какому-то воздействию, и сейчас Амир тщетно пытался определить какому.
  Жеребец еще заметно нервничал, но не бесился, не пытался укусить, и окончательно утихомирился стоило избавить его от упряжи, которую мужчина перебрал до последнего ремешка и кольца, после чего так же тщательно осмотрел самого коня.
  - Тебе лучше сесть со мной, - обратился Амир к юноше. Десны и углы губ вороного ему не понравились.
  - Если я вернусь не на Иблисе, то не стоило и браться! - возразил Аман.
  - Как ты его назвал? - изумился мужчина и хмыкнул. - А что, метко!
  Поименованный Иблис с ним согласился, благосклонно позволяя гладить себя по роскошной гриве, и опять утыкаясь мордой в ручей.
  - Но ты впервые садишься в седло, - Амир сразу же посерьезнел, - ты упал...
  - Именно по этому! - юноша упрямо сжал губы: раз он ввязался во всю эту историю, значит и завершить ее должен так же блестяще как и начал.
  Князь смерил упрямца тяжелым взглядом и покачал головой.
  - Я не могу вернуться в Мансуру иначе! - Амани до белизны стиснул пальцы на жесткой пряди.
  Амир еще раз взглянул в пылающие отчаянные очи своей строптивой звезды, и... сдался, против воли признавая его правоту, а заодно рассчитывая оценить реакцию остальных действующих лиц на триумфальное возвращение Амана, - сказать она могла о многом!
  
  37.
  Расчет Амира более чем оправдал себя! К тому времени, как двое всадников неторопливо въехали в распахнутые настежь ворота, напряжение в крепости достигло такой степени, что его можно было резать ножом, и оружие вот-вот вполне могло быть пущено в ход.
  Вокруг мрачного Кадера и еще более мрачных Издихара с Сафиром глухо переговаривались разведчики, Тамид и близнецы. Сахар нервно кусал губы поглядывая, из-за плеча невозмутимо оглаживавшего бородку наставника на них, на опасно щурившегося почтенного мастера Хишада, бледную мордашку потерянного Тарика, не отрывавшего глаз от пустой дороги, и пунцового после яростного спора с отцом Халида, чей зоркий глаз было не обмануть, - превосходный танцор князя впервые сел в седло...
  Если то, что вытворил Амани можно назвать сел!
  От сторонников хранившего многозначительное молчание Ризвана аль Амала сыпались насмешки и намеки, от которых сводило скулы от ярости, и надо сказать, что семена ее сеялись весьма искусно, хотя прямое обвинение в том, что Амир прикрыл свою сумасшедшую и недостойную страсть к постельной забаве, нечистому, погрязшему в похоти и скверне, прикрывшись судьбой и "звездами", играя на судьбе всего клана... пока не прозвучало!
  Как видно, до поры. И были те, кто просто не имел возможности определиться с выбором посреди разброса событий и мнений: те, кто признавали, что парень, в принципе, ведет себя достойно, и сам достоин многого, но осуждали некоторые его склонности, и те, кто вообще не видел Амани и знал о ситуации лишь по слухам, те, кто безоговорочно доверяли Амиру в малом так же, как и в большом, и те, кто рубил с плеча... Много было слов, но мало истины, а между тем, Мансура уже кипела!
  И как и князю, юноше хватило одного взгляда на собравшуюся толпу, чтобы понять - главное сражение еще лишь впереди! Впрочем, неожиданным это ни для кого из них двоих не стало. Аман заметил, как почти неуловимо подобрался мужчина, становясь как никогда похожим на хищного снежного кота, и в свою очередь горделиво выпрямился в седле, надевая привычную маску блистательного совершенства. Что до закатанных рукавов и растрепанных ветром волос - толика небрежности только придает образу пикантности, разве нет?
  Тишина упала снегом с ясного неба пустыни, только мерное цоканье копыт отмеряло время. Юноша склонил голову, взмахом ресниц на мгновенье приоткрыв темную бездну взгляда, и господин его улыбнулся в ответ, придержав своего коня. Под рукой Амана вороной выдвинулся вперед, с ленивой издевкой обошел спешно образовавшийся круг и остановился в центре, вскидывая голову и тряся густой гривой.
  - Ну, что... Условие выполнено? - высокомерно дернув губами поинтересовался юноша, глядя прямо в глаза подходившему Джавдату.
  Прежде, чем пауза стала неприлично долгой, навстречу выступил юноша одних лет с ним, но в отличие от блистательного Аленького цветочка, выражение надменной снисходительности у него не получилось, да и вообще не шло к лицу:
  - Не слишком ли долго тебя не было, о несравненная звезда пустыни?!
  Аман пренебрежительно фыркнул, поглаживая рукой с переливающимся на солнце алмазом шею согласно пофыркивающего жеребца и густую гриву. Иблис стоял как вкопанный.
  - Тот, кто слышал начало спора и видел его конец, подтвердит, если дорожит правдой и своей честью, что условия о времени - не было сказано... И тем более, кто ты такой, о достойнейший, чьего имени не могу назвать, что говоришь тогда, когда молчит твой... отец(?), заключавший само пари?
  Звонкий голос юноши отразился от стен и сводов, вслед тускло звякнула сбруя скакуна, и неторопливо спешивавшийся Амир бросил поводья метнувшемуся подростку.
  - Шафик! - раздался негромкий оклик будто очнувшегося Фархада. - Действительно, помолчал бы вперед отца!
  И без того омраченный возвращением "звезды", Джавдат резко выпрямился. Еще раз обежал взглядом застывшие в напряжении лица, и неохотно процедил:
  - Конь действительно твой... Если путь по ущелью был завершен!
  - Да я отыскал его уже у Наш"вуа! - небрежно, но веско прервал жесткую дискуссию Амир, потрепав на прощание своего Ахасифа.
  Аман слету подхватил игру, подбавив во вспыхнувшую улыбку толику смущения:
  - Я увлекся, и слишком поздно вспомнил, что не знаю окрестностей... Если бы не ваше благородство, мой повелитель, я искал бы обратную дорогу до заката, если не дольше!
  Влекуще-дерзкие алые уста щедро сыпали жемчугом слов, обильно лили густую патоку и тягучий мед, а черные очи говорили в жгуче карие глаза господина другое, иначе... и смысл против гордой воли упрямца оставался тем же, что и звучал.
  Да уж, Амани был не из тех, кто теряется в тени или безвольно бредет на поводу у событий! Но сейчас был не тот случай, чтобы спокойно отойти в сторону и любоваться как молодой зверь точит когти и сверкает клыками в свое удовольствие, и Амир в несколько весомых коротких фраз поумерил кипевшие страсти. Хватит на сегодня споров и скачек, а триумфальное возвращение юноши в очередной раз опрокинуло в пыль все пренебрежительные домыслы и сплетни на его счет.
  Аман добился своей цели и не уронил себя ни в чьих глазах, и теперь следовало разобраться с тем, чьи цели были прямо противоположными, для начала удалив юношу с линии огня, потому что каждый удар по нему без промаха бил в сердце. Отдав несколько тихих распоряжений Издихару, мужчина приблизился к кривившему губы "брату", с нажимом поинтересовавшись:
  - Что скажешь, брат? Хотя, понимаю - расставаться с таким красавцем жаль...
  Джавдат явственно скрипнул зубами, окатив ненавистью дожидавшегося его ответа Амани, и процедил:
  - Он твой! - он тоже не мог себе позволить терять лицо, даже если хотелось вместо того сбить нахального мальчишку наземь и заставить вымаливать о порке, как о милости и спасении, чтобы накрепко заучил свое место. И тем более, не смел вмешиваться в расстановку сил.
  Такие взгляды не проходят даром, заставляя спать с кинжалом под подушкой, но Аману было не до того, и Амир беспокоился о нем не зря. Выдержки юноши еще хватило на изысканную благодарность и удержать в себе крик, когда спешиваясь снова побеспокоил пострадавшие от падения колено и бедро, однако и она не была безграничной.
  - Вы позволите мне удалиться, не отвлекая вас дольше? К тому же, хотелось бы смыть с себя пот и пыль, - Аман склонил голову перед князем, будто нарочно подчеркивая кого здесь считает господином.
  - Ступай, - тепло улыбнулся мужчина, - о твоем подарке позаботятся.
  Их глаза опять встретились на миг, и юношу словно омыло мягкой согревающей волной от того, что он успел уловить и прочесть в их глубине, прежде чем князь обернулся к брату. Тугой клубок из нервов разгладился, распрямляясь и отпуская сжатую пружину внутри, стало чуть легче дышать... С облегчением подчиняясь невысказанному приказу, Аман развернулся и, больше не произнеся ни слова, удалился в сторону своих покоев.
  
  Как видно, что-то было такое в лице Амани, взгляде, что никто не решился обратиться к нему с вопросом или замечанием, и даже догнавший его Тарик, все еще бледный как полотно, кусал губы, но молчал. Пока они шли, спина юноши оставалась прямой, однако едва оказавшись у себя Аман буквально рухнул на низкий диванчик: падение было серьезным и по большому счету ему вообще не стоило садиться в седло, а на обратной дороге пришлось не только бороться с дурнотой и болью, но и запоминать советы Амира, чтобы не повторить свой плачевный "полет" и не ударить в грязь лицом перед всеми. Взялся за гуж - не говори, что не дюж.
  Только от последствий никакие умные соображения не избавляли, да и радость от своего успеха не пробивалась сквозь нарастающее недомогание. При попытке встать тошнота усилилась, юношу скрутило, и Тарик едва успел подскочить к нему, поддерживая и подставляя ведерко, в котором таскал воду для предполагавшегося умывания.
  Как ни странно, стало чуть легче. Аман взглянул на вернувшегося с новой порцией воды мальчика, на тяжеловатое для него ведро и произнес хрипло:
  - Молодец. И не вздумай никого звать!
  Он отослал бы и его, но теперь опасался, что не сможет вымыться сам, а вымыться было нужно. Тихий вскрик за спиной, когда он кое-как стянул с себя одежду, заставил юношу поморщиться и добавить резче:
  - Никому об этом не рассказывай! Вообще забудь, что у тебя есть язык!!!
  Князь и так все видел, а прочим знать не зачем, не зачем портить лишними подробностями такую красивую историю с черным бесом в образе скакуна и его укрощении, и вводить Джавдата во искушение. Аман подумал и добавил к тону грозный взгляд, добившись от мальчишки неуверенного кивка.
  - Я все сделаю сам, - тихо пообещал мальчик, с надеждой вскидывая глаза на обожаемого Ас-саталь, - я умею, я знаю...
  Юноша усмехнулся его порыву одними губами, но спорить не стал - сил не было, как впрочем и желания. В четыре руки удалось избавить волосы от набившегося песка, уже тщательнее промыть и обработать ссадины, да и вода немного уняла ноющую боль в мышцах и царапинах. Как всегда чувствуя себя несколько лучше после купания, Аман лег, понадеявшись, что вечера в постели и сна будет достаточно, чтобы вернуться в норму и не придется придумывать никаких отговорок для внезапной болезни.
  Он на самом деле довольно быстро заснул, выпив принесенное мальчиком снадобье, и проснулся лишь от приглушенных звуков голосов рядом. Чтобы узнать их не понадобилось утруждать себя, так что Амани даже не открывал глаз. Все еще находясь на грани яви и сна, и плавно покачиваясь на волнах дремы, он слышал, как Тарик сбивчиво и торопливо рассказывает князю то, о чем кажется обещал молчать, и усталый ответ Амира:
  - Хорошо, ты правильно все сделал.
  - Мне сказать, что вы пришли?
  - Нет, - почему-то юноша точно знал, что князь улыбнулся в этот момент, а кофейные взгляд затянула нежная дымка, - не тревожь его, пусть отдыхает...
  Звука шагов и всего остального Аман уже не слышал, ошеломленно распахнув глаза в ночь... Потому что пять простых слов - независимо от чьей бы то ни было воли - вдруг, внезапно и неожиданно, своим существованием перевернули весь мир в душе бывшего наложника, достойно завершая более чем бурный день!
  
  38.
  "Не тревожь его..." - Аман со вздохом прикрыл лицо рукой и отвернулся к стене, кусая губы.
  Не помогло. Мягкий голос, звучавший в ушах, как и теплые нотки в нем - никуда не исчезли... Сердце в который раз сжало на мгновение и, заставив перед тем предельно остро ощутить свою уязвимость, отпустило почти сразу же. Как и Амир его в оазисе...
  Отпустил. Как в спальне, на башне, после поцелуя... как в первую их встречу, и первым же шагом даруя хотя бы иллюзию, что он сам волен принимать решения. Неудивительно, что так долго не мог поверить!
  Так просто?! И все? И ничего больше? Невероятно! - губы юноши дернулись в ломкой усмешке.
  - Кхибар, вам дурно? - тихий голосок встревоженного Тарика сорвал еще один, уже досадливый вздох.
  - Нет, все в порядке, - Аман раздраженно развернул свиток с эпической поэмой, которую взялся читать, чтобы убить время и на законных основаниях не подниматься с кушетки, но не различал ни строчки, слепо глядя сквозь них.
  "Не тревожь..."
  Он в самом деле чувствовал себя нехорошо, и понимал, что хотя бы день следует отлежаться. Амани проснулся только к полудню с тяжелой головой, и несмотря на пожелание князя, сон юноши был болезненным и некрепким... А может быть, причина того - крылась совсем не в ушибе, а именно в пожелании!
  Кипевший рассудок никак не желал успокаиваться, ведя его обратной дорогой по собственной памяти. Твердые руки вновь поддерживали его в слабости, осторожно очищая ссадины, чуткие пальцы перебирали волосы. Прикосновения губ обжигали шею, движение ладоней разгоняло по венам сладкую отраву, заставляя плавиться тело... Аман задышал чаще, вспоминая поцелуи, что случились еще раньше: легкий, как освежающий ветерок на закате - на башне после урока мастера Хишада, мимолетный и яркий, как взмах крылов бабочки - у запястья, и тот, единственный его настоящий поцелуй!
  И как Амир успокаивал, утешая его позже... А затем, словно плотная завеса внезапно приподнялась среди воспоминаний, открывая одно из них - когда глаза их встретились впервые, не было никаких слов и обещаний, лишь терпкая горечь целебного настоя у губ раненного юноши-танцора, подаренного горному князю господином наместником...
  Глубоко погрузившись в свои мысли, Аман перебирал слова, поступки, прикосновения и взгляды, как жемчужины в четках. Юноша извелся, не находя себе места в буквальном смысле, едва ли не ужасом ожидая неизбежного визита князя, молясь, чтобы Амир не понял, не заметил того, что происходило с ним, и по крупицам собирая остатки былой решимости для противостояния. Амани едва не застонал в голос от отчаяния, понимая, что походя князь Амир, кажется, лишил его последнего щита, удерживавшего от падения, ибо как можно защищаться от того, кто не помышляет об ударе и сам становится для тебя щитом и опорой!
  Не в благородстве дело. Представить, что князь станет сам лечить наложника, подарит ему свободу, придет справиться о здоровье - трудно, но можно. Но вот искренне оберегать его спокойный сон?! Как и все остальное... Под взглядом Гнева Небес Аман опускался на колени, от взгляда Амира - его возносит на вершину мира!
  И до того занимавший добрую половину его помыслов, образ мужчины будто выжжен был на опущенных веках: обжигающая кофейная горечь глаз, в которой дразнящая цитрусовая кислинка сменяется ароматом специй над открытым пламенем. Соразмерные крупные черты, чувственный (милосердный Аллах, он в самом деле произнес это слово?!) рот в обрамлении аккуратной бородки, вороным крылом ложится на широкие плечи тяжелый сатин прядей. Движения исполнены уверенной грации опасного хищника с оттенком величия в осанке, влекущей мужественной силы и ее осознания...
  Амир... - юноша покатал на языке имя, придирчиво пробуя его на вкус, и поймал себя на крамольной мысли: каково это, быть с таким мужчиной? Вряд ли князь разделяет предпочтения наместника на ложе...
  Однако необычайно острое разочарование быстро вернуло Амани с небес на землю, и юноша посмеялся над собой, жестко встряхнувшись всяческих мечтаний - солнце уже клонилось к закату, а кроме Сахара и Луджина никто у него не появлялся. Непривычная окрыленнось сменилась обычной маской ехидства и язвительности.
  В самом деле, не слишком ли много чести, бегать за ним, трястись и дежурить у постели, не умирает ведь в этот раз! Ведя неспешную беседу о том, что происходило в крепости, Аман все же не удержался и ядовито бросил вскользь, что князь, вероятно, очень занят с гостями.
  - Джавдат и его люди уехали еще засветло, - простодушно заметил Луджин, - хотя князь Амир действительно отправился с ними.
  
  Испытанная волна необъяснимого облегчения пугала своей силой, и, запрещая себе думать, чем оно вызвано, юноша порадовался, что без всяких уловок у него будет пара дней, чтобы привести мысли и чувства хотя бы в некое подобие порядка. Тем более что спешный отъезд вызывал смутное беспокойство, а юноша привык доверять своему чувству опасности. Подумав, и по некоторым оговоркам Сахара, отсутствию Кадера, он предположил наиболее близкое к истине объяснение - терпение князя Амира истощилось, и он решил разобраться с родственничком всерьез, перед кланом и Советом. Так что скорого возвращения Амира Амани не ждал, а зря!
  Не ждал он и того, каким оно стало: против обыкновения, князь не ворвался к своему Нари, едва сойдя с седла, с каким-нибудь очередным безумным подарком, и о его возвращении юноша узнал от того же Сахара, случайно столкнувшись с ним в коридоре. Следующая новость заставила кровь отхлынуть от лица:
  - Ранен?!
  Пусть помощник лекаря пытался успокоить его, сказав, что рана не опасна, Аман только дернул губами: неопасные раны не укладывают такого человека как Амир в постель! И то, что князь на своих ногах до нее добрался, особо не утешало. Последующий разговор с Кадером тоже не прибавлял оптимизма, хотя бы потому, что как оказалось, именно его имя стало если не первопричиной, то поводом для поединка.
  Верный соратник князя не мог сказать многого, поскольку сам не знал полной картины, но и того, что услышал Амани, хватило, чтобы привести юношу в состояние холодного бешенства, разбудив намерение все же позаимствовать на всякий случай парочку специфических грибочков из коллекции Фархада. А что - игры в честь и доблесть, конечно, весьма увлекательны, но благородство не всегда бывает к месту! И уж само собой не с тем, кто, судя по всему, имеет о нем весьма смутное понятие.
  Кроме того, как бы ни приятно и лестно было полагаться на защиту и поддержку князя, Аман не мог позволить себе быть слабым местом Амира, да и желания подобного не испытывал. Джавдат беспокоил его тем больше, что наверняка у его позиции по отношению к князю Амиру есть сторонники, как и всегда есть те, кто до поры стоит в стороне, вмешиваясь лишь тогда, когда видит ошибки и слабость одного противника и силу другого... Быть орудием или того хлеще, переходящим призом - Амани не собирался абсолютно. Тщательно продумывая свою стратегию, юноша с насмешкой покачал головой: насколько проще сейчас была бы его жизнь, если бы он сразу смирился со сменой хозяина и остался не более чем наложником, пусть даже любимым, а точнее - единственным!
  О многом передумал Аман в тот день, не задумавшись лишь о единственном, - почему ранение Амира его так взбудоражило. А между тем, совсем не добрым огнем полыхали черные очи, пока юноша с пристрастием допрашивал Кадера и изумленно присматривающегося к нему Джинана, так что довод о прочной связи между князем Амиром и необычным юношей - уже не выглядел притянутым за уши.
  Не подозревая о том, Аман только укрепил это мнение, когда в сумерках без зова проскользнул в покои князя.
  
  День уже подходил к своему концу, а спокойствия у юноши не прибавилось, как и ясности. Досконально продуманное объяснение с Амиром откладывалось, и это не располагало к благодушию. Разумеется, если бы князь даже просто спросил о нем, Амани уже давно передали бы, однако за ним никто не приходил, хотя остаток дня Аман безвылазно провел у себя... Значит ли это, что князь все же не в восторге от того, сколько внимания привлек к себе его "подарок" и теперь придется справляться еще и с этим?
  Или просто рана на самом деле куда серьезнее, чем сказал Сахар? - Аман сам не понял, в какой миг он уже оказался у дверей в покои князя, с напускной небрежностью оправдывая себя тем, что всего лишь хочет до конца разобраться в сложившемся положении, пока еще не очень поздно.
  Его видели, но Ихаб не стал вмешиваться, когда Амани тенью скользнул меж приоткрытых створок. Комнаты были погружены в полумрак, чтобы не мешать отдыху их хозяина, и сердце юноши забилось быстрее: значит все-таки второе!
  Аман медлил. Его опасения на счет немилости - не оправдались, к счастью. Мужчина очевидно спал, и беспокоить его не было необходимости... И все же что-то не давало отступить, отправившись безмятежно наслаждаться ужином. Амир был ранен из-за него, ведь мог попросту отмахнуться от нападок, заявив, что он - князь и повелитель, танцор - дар ему, и обращается он с этим даром как ему угодно. А вместо этого Амир позволил ему быть самим собой, не наступая на горло гордости.
  И теперь, убедиться, чем он может помочь - самое малое, чем возможно ответить на такое... Амани приблизился бесшумно, и наклонился над постелью, отмечая темные пятна на повязке на плече. Протянутая рука в последний момент замерла, но отдернуть ее юноша не успел: на запястье сомкнулись горячие пальцы.
  Аман поднял голову и наткнулся на внимательный взгляд повернувшегося мужчины:
  - Нари?
  Мысли метались, не в силах подобрать хоть сколько-нибудь подходящее объяснение своему поступку. Когда молчание затянулось, Амир неожиданно усмехнулся в растерянные черные очи:
  - Значит ли это, что моя жизнь все-таки имеет для тебя значение?
  Вопрос подействовал на Амани подобно пощечине, приводя в чувство.
  - Разумеется! Ведь от жизни господина зависит и моя собственная! - он резко дернул руку, тщетно пытаясь высвободиться.
  - Ах, так?!
  В мгновение ока Аман оказался распростерт навзничь на постели, в то время как мужчина нависал над ним, опираясь на локоть здоровой руки и придерживая уже оба запястья юноши. Близость полуобнаженного крепкого тела, собственная уязвимость и тот отклик, который она немедленно вызвала в нем, - заставили Амани рвануться еще отчаяннее.
  - Вы обещали, что никогда не станете действовать силой! - яростно прошипел юноша уворачиваясь от прикосновения губ.
  - Не совсем, - поправил его Амир и улыбнулся, когда поцелуй у ушка заставил Амани беспомощно втянуть воздух. - Я говорил, что ты придешь сам... Ты пришел!
  Аман замер, ошеломленно распахнув глаза, а затем отвернулся, с горечью закусив губу: верно говорят, добрые намерения как раз до добра не доводят! Так попасться... А возразить было нечего.
  Ощутив как застыло тело юноши рядом, Амир опомнился, гневно упрекая себя, что в кои-то веки не сдержался в ответ на очередную колючку Амани, и предшествующее бурное выяснение отношений с братом тут не оправдание! Однако, что сделано - то сделано, и остается либо идти до конца, либо снова отпустить юношу, разом сдавая все завоеванные раньше позиции, ведь он неизбежно замкнется, начнет отстраняться и защищаться от близости еще более рьяно.
  - Нари, посмотри на меня! - тихо попросил Амир, отпуская его руки и вместо того, укрывая в объятии.
  Аман не стал противиться и подчинился, демонстративно выгнув бровь. Он больше не сопротивлялся и не вырывался, вот только взгляд бил хуже кнута. Мужчина с трудом перевел дыхание.
  - Успокойся, хайяти! Ясная моя звезда, ты прав... я обещал, что не стану тебя принуждать. И никогда не сделаю такого! - Амир поглаживал спину юноши и плечи, стараясь прогнать из них напряжение, пропускал сквозь пальцы густые пряди, покрывая легкими поцелуями его лицо - скулы, виски, сведенные брови и опустившиеся веки...
  - Успокойся огненный мой... подумай сам! Хватит упрямиться, изводить себя и меня... Не нужно бояться, признай то, чего желаем мы оба... Я скорее умру, чем причиню тебе зло - верь мне, огненный мой! Отпусти себя... Просто позволь мне любить тебя...
  Аман рвано вздохнул, прячась от поцелуев на груди мужчины, и это стало роковой ошибкой. Ему действительно нечего было возразить Амиру, ибо разве не сам он задавался вопросом, каков князь в постели? Разве не его поднявшаяся плоть сейчас натягивала ширваль, и сладкая судорога скручивала пах, ощущая упирающуюся в него твердь... Его проклятое тело было приучено даже в беспамятстве бурно отзываться навстречу чужой страсти! Но разве не признавал он в здравом рассудке, что как мужчина - князь Амир до неприличия великолепен? Аленький ядовитый цветочек был непозволительно слаб в этот миг, вдыхая запах его сильного тела, смешанный с травяным ароматом бальзамов, но кроме того - случилось куда худшее, то, чего он так упорно старался избежать. Он желал этой слабости...
  Что ж, какова бы ни была эта его ночь - он о ней не пожалеет!
  ...И потому молчал, не протестуя, когда касания пробравшихся под одежду рук уже не столько успокаивали, сколько горячили кровь. Ладони плавно скользили, очерчивая линии тела - шея, лопатки, щекочущая дорожка вдоль позвоночника и мягкое прикосновение подушечек пальцев в ямочках чуть ниже поясницы... Юноша выгнулся, так и не определившись - пытается он уйти от этого до предела волнующего ощущения, или стремится к более острому, приникая к мужчине еще ближе.
  В следующий миг ткань одежд плавно стекла с бедер и ног, оставляя его в одной рубашке. Амир снова уложил его на спину, но куда бережнее. Аман был более чем уверен, что знает, что последует дальше, и посмеялся над собой - он впервые абсолютно не подготовлен к соединению с мужчиной!
  Он ошибся. Чуткие руки спустились по бедрам вниз почти до коленей и направились обратно, выглаживая нежную кожу со внутренней стороны, поднимаясь все выше - по плоскому животу и учащенно колеблющейся груди... Юноша лишь приподнялся, чтобы удобнее было снять рубаху, и вот он уже распростерт под ласкающим его мужчиной совершенно обнаженным, а к рукам присоединились губы. Амани изогнулся и забился, когда цепочка коротких поцелуев по ключицам, от шеи - оборвалась на соске. Прикусив затвердевшую ягоду, Амир принялся перекатывать и щекотать ее языком, и с губ заметавшегося юноши сорвался первый протяжный стон.
  - Я запомню, что тебе это нравится, - мужчина на миг прервал свое увлекательное занятие, обдав жаром дыхания ушную раковину.
  Аман всхлипнул - у него действительно была очень чувствительная кожа на шее и груди, соски, чем бывший хозяин любил пользоваться, однако Амир делал это совсем иначе! А потом широкая ладонь наконец добралась до паха, слегка сжала мошонку, накрыла напряженный член, сделав несколько движений вдоль - и у юноши пресеклось дыхание. Тяжесть мужчины сводила с ума, член скользил по его собственному, твердые пальцы сжимались вокруг, задавая ритм. Уловив отголосок нарастающей пульсации, юноша не выдержал и закричал, изливаясь в тесный промежуток между их тел, а через мгновение его семя смешалось с семенем князя...
  Сознание неохотно возвращалось к реальности, тем более что Амир не торопился его отпускать, по-прежнему крепко прижимая к себе и погрузив лицо в разметавшиеся длинные кудри. Сердце мужчины гулко билось, отдаваясь эхом в груди юноши. Вставать и вообще шевелиться - не хотелось, и казалось, что нет ничего правильнее, чем лежать сейчас так рядом друг с другом... Амани словно качало на прогретых солнцем волнах.
  Слишком похоже на сказку, чтобы долго оставаться явью! Юноша резко сел, высматривая на полу свою одежду. Ему нужно было остаться одному, чтобы осмыслить, что произошло и понять как поступать дальше, ведь подобного опыта у него еще не было, и в глубине души Аман пребывал в смятении.
  Однако следовало догадаться, что князь не отпустит его так просто!
  - Нари?
  Юноша промолчал, упорно пытаясь разгладить рубашку.
  - Нари... - Амир тоже сел, разворачивая его к себе и с тревогой вглядываясь в лицо. - Что с тобой? Ты в порядке? Я ничем не повредил тебе?..
  Последний вопрос заставил юношу очнуться от своих мыслей, и кружево ресниц изумленно всплеснулось:
  - Разумеется, нет! - вырвалось у Амани.
  - Тогда что? - продолжал настаивать князь, придерживая его за подбородок.
  Аман не выдержал, и отвел глаза в сторону, пряча взгляд. Ответ пришел сам собой:
  - Я все-таки проиграл вам!
  Он ожидал чего угодно, кроме того, что Амир начнет смеяться.
  - Так вот что тебя гложет! - мужчина сгреб возмущенного Амана, с яростным шипением принявшегося вырываваться из его рук, и опрокинул на простыни, обрушив сверху настоящий тайфун из поцелуев на все, что подворачивалось во время этой короткой и совершенно бесполезной борьбы, пока юноша не начал извиваться под ним уже от возбуждения. - Мое ярое пламя!
  Амир отстранился слегка, заглядывая в сверкающие черные очи, и с серьезной улыбкой сказал:
  - Я клянусь, что это поражение станет самой блестящей твоей победой!
  Этой клятве невозможно было не верить. Он - поверил, и неожиданно для себя тоже рассмеялся негромко:
  - Повелитель Мансуры уже доказал мне, неразумному, что всегда держит слово...
  Улыбка юноши была полна неосознанного лукавства с толикой вызова, и в этот миг становилось очевидно, почему первое его имя таково: воплощенное искушение, перед которым не устоял бы и святой! Амир не был святым подвижником, и тем более не собирался бороться с соблазном. Он выжег свой поцелуй несмываемым клеймом в нежной ямочке между ключиц, - юноша опустил веки и откинул голову, открывая пульсирующую жилку. Ладони плавно легли на плечи князя, очерчивая рельеф мышц - правда бывает разная, а истина только одна. В данном случае - одна на двоих... Здесь и сейчас он хотел этого мужчину до искр перед глазами, а поизводить себя сомнениями и пересчетом допущенных ошибок - успеет и завтра! Сейчас он хотел просто наслаждаться и любить, и Амир дал ему эту возможность, выцеловывая и выглаживая каждую жилку, каждую косточку, каждую венку выгибавшегося ему навстречу восхитительного тела.
  - Амани...
  От вибрирующих низких звуков, наполнивших его имя, ощущения пальцев, медленно и неуклонно спускавшихся по ложбинке меж конвульсивно сжимающихся ягодиц, юноша уже оказался на грани оргазма. Амир остановился, заставив Амана сначала застонать от разочарования, а потом, прислушиваясь к приглушенным ругательствам, пока мужчина что-то искал в неверном свете одинокой лампы, - прикусить разъезжающиеся в улыбке губы: он еще никогда не ощущал себя таким... таким желанным... Единственным!
  Он все еще улыбался, когда Амир шепнул, потянув губами мочку ушка:
  - Мне нравится узнавать тебя...
  Отзываясь на это, помимо воли пальцы юноши поднялись по шее, погружаясь в волосы мужчины.
  - Нравится видеть, что тебе хорошо со мной...
  Аман уже почти хрипел задыхаясь от желания, в то время как подушечка пальца кружила по сомкнутому колечку мускулов, массируя, расслабляя, слегка надавливая, но не проникая глубоко внутрь... У юноши вырвался истерический смешок: князь обращается с ним, как с девственником!
  "Хотя нет. Даже с девственниками так не обращаются..." - единственная внятная мысль мелькнула и опала шелковой ленточкой.
  Боль была неизбежна и желанна, Амани судорожно выдохнул, почувствовав, как напряженная плоть мужчины заполняет его. Амир почему-то остановился, и юноша сам двинулся навстречу, сжав коленями его бедра. Он кусал пальцы, чтобы не сорвать голос от криков, чтобы не сойти с ума от неторопливых и плавных движений внутри себя, и тонул, захлебываясь, в водовороте ощущений... Окончание было сокрушающим и изматывающе долгим. Аман беспомощно хватал ртом воздух, а тело вибрировало, как струна тара на кульминации пылкого лейва. Он лежал, слепо глядя перед собой расширенными глазами, и слушал, как под ладонями понемногу отпускает напряжение оргазма тяжелое тело мужчины, прижимавшее его к постели.
  В этот раз юноша никуда не вскакивал, только дрогнули уголки губ, когда Амир осторожно освободил его вход, использовав вместо салфетки подвернувшуюся под руку многострадальную рубашку, и переместился, опускаясь рядом. Дыхание, как и ритм сердца, понемногу успокаивались, но задумываться и рассуждать о последствиях по-прежнему не хотелось. Амани уже почти дремал, невероятно удобно устроив голову на крепко обнимавшей его руке, но тихий голос князя пробился к рассудку:
  - Я прошу тебя, огненная моя звезда, пообещай мне: если я сделаю что-то не так, что-то, что тебе неприятно... если не захочешь близости, если просто устал - не держи в себе, скажи мне сразу! Я не хочу принуждать тебя даже в малом! Обещаешь?
  Растворяясь в мягком движении в своих волосах, воздушных прикосновений губ у виска, юноша покорно выдохнул:
  - Обещаю...
  "С тобой совсем не трудно быть честным, господин мой!"
  - Спасибо, - почему-то он опять абсолютно точно знал, что Амир улыбается.
  Последнее, что ощутил Амани, прежде чем сдаться на милость сну, - было покрывало, бережно укрывшее его плечи.
  
  39.
  Просыпаться рядом с мужчиной было по меньшей мере непривычно, и прислушиваясь к себе, юноша даже не сразу понял, что это за странное ощущение. Было хорошо - тепло, уютно, спокойно, разве что мурлыкать не хотелось... Аман потянулся, отчего рука на его пояснице чуть сместилась, но не исчезла, и нехотя распахнул глаза.
   И тут же сел от неожиданности, потому что князь не только лежал рядом и ничуть не спал, а подперев голову, открыто и безудержно наслаждался видом безмятежно спящего в его постели юноши, цедя и смакуя это зрелище, как драгоценное вино по капле.
   - О... я... я очень долго спал? - умнее вопроса Амани не нашел, да и вообще не знал что сказать и стоит ли, ведь в подобной ситуации оказался впервые.
   - Долго и сладко, - Амир улыбнулся как сытый кот, слизывающий с усов последние остатки вкусной жирной сметаны, так что юноша вдруг вспыхнул жарким румянцем и не задумываясь потянул покрывало повыше на себя.
   Глаза мужчины затянуло обжигающей кофейной дымкой. Гибким слитным движением поймав в объятья принявшегося отбиваться Амани, он повалил гневно шипевшего юношу на спину, снова зацеловав все, куда смог дотянуться, и только потом отстранился, вздохнув с непритворным сожалением:
   - Ты сейчас так соблазнителен, что я почти схожу с ума и с удовольствием провел бы здесь с тобой всю оставшуюся жизнь, но... и правда уже довольно поздно, а дела никуда не исчезнут. Позавтракаешь со мной?
   Аман только в сомнении выгнул бровь на его слова: соблазнителен? Растрепанный, заспанный... Зато повод наконец вырваться из покоев князя и обдумать случившееся без помех, нашелся вовремя.
   - Я бы хотел привести себя в более достойный вид и переодеться, - Амани был вынужден признать, что как всегда в присутствии Амира не совсем владеет собой, поэтому улыбка вышла несколько ядовитой, и даже "мой господин" в конце не исправило положения.
   К изумлению окончательно сбитого с толку юноши, князь резко посерьезнел и выпрямился:
   - Нари, я все понимаю... Можешь язвить и шутить, играть. Титул есть титул, перед людьми можешь величать хоть солнцем на небосводе! Но когда мы одни и тем более в постели, - мне было бы куда приятнее слышать свое имя. Хорошо?
   Амир поднялся, не дожидаясь ответа, и принялся одеваться, оставив шокированного юношу растерянно следить за ним взглядом. Тряхнув головой, Аман все же привел себя в некое подобие порядка, и тоже встал, только для того, чтобы убедиться, что ровно через четверть часа вся крепость будет знать о случившемся между ними. Было достаточно одного взгляда охраны князя, когда он сейчас выйдет, потому что если штаны оставались в полном порядке и только слегка примялись, то испачканную их спермой рубашку он на себя одевать точно не будет, а в довершении всего на теле кое-где остались следы от губ мужчины... Ничего необычного, но ведь здесь не сераль, а он не наложник больше и последняя просьба князя подчеркнула это жирной чертой.
   Амир обернулся, присмотрелся к опасно задумчивому возлюбленному и фыркнул, признавая правоту предыдущего замечания Амани. Прежде, чем его пламенная звезда успел что-то вытворить в запале, он набросил на плечи юноши ту самую черную с золотом абаю, что была на нем в вечер их первой и самой сложной шахматной битвы. Аман благодарно улыбнулся, расправляя ее и запахиваясь: абая была ему слишком свободна и длиннее, чем следовало, но добраться до своих комнат не уронив лицо - хватит.
   - Я не смогу сегодня позаниматься с тобой, извини, - Амир не удержался и заправил за ухо юноше своевольную прядку.
   - Ничего, - Амани сам не понимал, что тоже улыбается, мир вокруг потерял свои краски, сжавшись до одного человека. - Разомнусь немного, и пожалуй, стоит проведать Иблиса.
   - Будь осторожнее... - плечи чуть сжало.
   - Да... - юноша опустил ресницы. Неожиданно вырвалось, - Вечером вы тоже будете заняты?
   - Да.
   Сердце почему-то неприятно сдавило.
   - Тем, что буду ждать тебя.
   Отпустило, и оно снова забилось ровно.
   - Я приду...
  
   Лишь благополучно добравшись до своих покоев, Аман задался вопросом, что на него нашло, и принялся приводить себя в чувство. Он только поморщился, когда явно не сомкнувший за ночь глаз Тарик тихонько охнул при его появлении и отвел глаза: да уж, это не вышколенные евнухи! Но, пусть и окрасив в свои цвета, суть случившегося мальчишка все-таки понял правильно... Хотя, трудно заблуждаться на счет его времяпрепровождения, если юноша вернулся только утром, кутаясь в княжескую абайю и с парочкой свежих засосов. Тут и дурак сообразит в два счета, что если он эту ночь не был в своей постели, то однозначно провел ее в чужой, и в чьей именно гадать не приходилось тоже.
   Помогая с утренним туалетом, Тарик следил за своим сосредоточенным кумиром, глазами избитого щенка, однако Амани было не до его рухнувших фантазий: во-первых, он ясно предупреждал, во-вторых, - со своими бы разобраться! Малейшие признаки небрежности в облике были убраны за считанные минуты без всяких усилий, которых, надо признать, не требовалось в принципе: юноше доводилось встречать новый день и в более потрепанном состоянии, а Амир был с ним до умопомрачения нежен... И вот об этом задумываться было попросту страшно.
   Потому что мысли, в отличие от волос, не хотели ложиться ровно и гладко! Аман перестал понимать себя, точнее наоборот - понимал слишком хорошо, но соглашаться с этим и признавать - упрямо не желал. Юноша посмеялся бы над собой, но побоялся, что с ним впервые в жизни случится истерика: стало любопытно почувствовать, каково быть с таким мужчиной как Амир? Что ж, он прочувствовал это сполна, чтобы знать, что не только не сможет сказать "нет" в следующий раз, но и сам будет искать внимания князя.
   Он придет к Амиру вечером... Чтобы снова метаться под ним, задыхаясь от вожделения, и подаваться навстречу, раскрываясь до предела возможного. Но не только, и в этом все дело!
   ...Он вновь заглянет в эти глаза, которые действительно видят его высокой звездой, сияющей и желанной, а не красивой подстилкой, лучшим образом подходящей к пышному дворцовому убранству. Снова отдастся во власть сильных и ласковых рук, которые касаются его тела как святыни, а не удобно настроенного инструмента, и губ, что пьют его, как приникают к прохладной воде источника посреди палящего зноя, и он впервые понимает, что значит чувствовать себя живым по-настоящему... За такое отдают не только жизнь, но и продают душу!
   По сравнению с прежними самыми дерзкими его мечтами - эта реальность как пламя факела, пусть ярое и жгучее, способное жестоко опалить неосторожную руку, и свет самого солнца, без которого нет жизни. От такого не способен отказаться даже неизлечимый безумец, обратной дороги нет. Невозможно однажды попробовав амброзию, забыть об этом и со спокойной душой до конца дней питаться простым хлебом! Аман знал, что проиграл, и теперь, в безжалостно-ясном свете дня пытался без помех осознать, насколько сокрушительным оказалось его поражение.
   Без всяческих пророчеств, о которых не имел ни малейшего понятия, он отдавал себе полный отчет, что его дальнейшая судьба тесно связана с Мансурой и ее князем. Только не был уверен, - о нет, не в том удастся ли, - а в том, как следует поступать, если он не хочет утратить одно сокровище, со временем растеряв и другое...
   Остаться свободным и равным, Ас-саталь, и вновь испытать изумительное безумие на ложе Амира, - Амани усмехнулся уже жестче, возвращая себя привычного: от скромности он явно не умрет. Все и сразу, лучшее и никак иначе!
   ...Но трудно верить, и особенно трудно для того, кто всю жизнь учился обратному так же успешно, как и прочим своим искусствам, а проигрывать пусть даже самому благородному и желанному противнику - одна из самых сложных наук. Он желал и боялся следующей ночи, так и не придя в своих рассуждениях к какому-либо выводу. Чувствуя себя как человек, который знает, что наркотик уже отравил его кровь, очищать ее будет - тяжело.
   Но когда Амир прямо задал свой вопрос, Аман честно и твердо ответил "да", и сам протянул руки, позволяя плотной ленте стянуть запястья...
  
  - Ты мне веришь?
   - Да!
   Амир только покачал головой, прекрасно видя, что хотя ответ прозвучал уверенно, юноша все же весь на нервах. Для него самого день прошел, как в тумане, вновь обретя четкость лишь тогда, когда Амани, как обещал, переступил порог его покоев, - и суть тревоги мужчины крылась отнюдь не в охватившем его вожделении. Теперь сдержаться, остановиться и отступить становилось куда труднее, потому что видения смуглого тела, изгибающегося на простынях со стонами страсти, больше не было игрой воображения. Но набрасываться на юношу, как хищник на схваченную наконец добычу было бы чудовищной ошибкой. Аман возлюбленный, а не трофей, и овладеть одним только телом - слишком мало.
   Прошлая ночь была даже не первым шагом к той близости, которой желал Амир с этим удивительным мальчиком, а скорее всего лишь рывком через один из барьеров, которыми отгородил свое сердце Амани. Справиться с ними было нелегко, но упрекать за них - просто грешно... Князь невольно поморщился, все еще глядя на перевязанные лентой запястья юноши в своих ладонях: их первое соединение принесло и неприятные сюрпризы, о которых он раздумывал, прислушиваясь к ровному дыханию любимого рядом - ему причиняли боль... Проникновение было болезненным, не могло не быть, к сожалению, ведь Амани давно не был с мужчиной и не готовил себя, а Амир был более чем не обделен в достоинстве, но то как быстро, почти мгновенно юноша справился с болью, отбросив от себя, - говорило о многом. О том, что он подразумевал и принимал нечто подобное, и сталкивался достаточно часто, чтобы научиться справляться с этим, даже не задумываясь.
   Амир долго думал о предстоящей ночи: как сделать так, чтобы юноша смог забыться, отбросить весь прежний опыт, до конца прочувствовав, что значит заниматься любовью. И вздохнул с облегчением, когда Амани дал ему такую возможность.
   - Не туго? - он привлек юношу к себе, второй рукой вынимая из его волос, сдерживающую их заколку.
   Не удержался и, исполняя давнее навязчивое желание, почти перецеловал пальцами каждую прядку, а затем и позвонки, которые они укрывали своим плащом.
   - Нет... - шепнул Аман, прижимаясь к груди мужчины и откидывая голову.
   - Расслабься, мой огненный... не думай ни о чем в эту ночь... - шептал мужчина, лаская гибкую спину, - она вся для тебя! Помнишь? Просто позволь мне любить тебя...
   Юноша долго выдохнул, когда ладонь спустилась ниже поясницы, проникая под ту часть одежды, которую он еще не снял. Позволь любить себя... Не за этим ли он сюда и пришел? Амани сам откинулся на ложе, заводя руки и позволяя привязать их к стойке: такие игры не были для него внове, наместник ценил остроту ощущений... Он только отметил, что князь, по-видимому, предпочитает делать все сам, поскольку даже ширваль все еще был на нем.
   Но Амиру опять удалось выбить почву у него из-под ног. Раздевшись, мужчина не торопился переходить в решительную атаку или к изощренным забавам. Опустившись рядом, он легонько гладил золотистую кожу, перебирал волосы, разбавляя все это невесомыми поцелуями и ласковыми прозвищами. Юноша не замечал, что через какое-то время он бездумно улыбается и выгибается, подставляясь под властные, уверенные и необъяснимо успокаивающие прикосновения. Когда растаяли последние признаки нервозности, касания стали более дерзкими, дразнящими - шея от границы под волосами до ключиц, плавное скольжение по груди, тем не менее минуя соски, живот, и только потом так же мучительно медленно все-таки освободили юношу от одежды полностью, отогрев ладонями и дыханием каждую клеточку бедер и изящных лодыжек до самых ступней.
   То, что юноша возбужден, откликается искренне, уже не полностью владея собой, не вызывало никаких сомнений. О чем-то задумываться, и играть в верю - не верю тоже становилось все труднее... Чуть придерживая любимого, Амир целовал его стянутые лентой запястья, ловил губами кончики вздрагивающих тонких пальцев, целиком зацеловал след от зубов пантеры на предплечье и шрам на груди - каждый раз при взгляде на него холодело сердце, что его драгоценный упрямец мог умереть, и они бы так и не узнали друг друга...
   Он не лукавил, когда говорил, что запомнит, что нравится юноше: Амани нравится, когда целуют шею и ласкают соски? А ему нравится, когда его строптивая звезда так стонет от наслаждения! К тому времени, как мужчина добрался до впадины пупка, юноша был готов разрыдаться... А когда ощутил прикосновения губ к члену, то почувствовал, что вот-вот сойдет с ума!
   - Господин!!! - но ноги были крепко прижаты, а руки связаны.
   - Еще раз назовешь господином, - вкрадчиво пообещал Амир, - завяжу и рот.
   И вернулся к своему занятию. Амани выгнулся и с жалобным криком кончил.
   - Нари, - уже серьезно говорил мужчина, нежно гладя вздрагивающие лопатки, прижавшегося к нему потрясенного юноши, - Аллах создал тебя целиком, а не какую-то часть по отдельности, и создал прекрасным. Тоже целиком. Почему я должен брезговать какой-то частью твоего тела и лишать нас обоих того, что приносит радость? Эта ночь и эта постель только наша, и никому больше в ней нет места... тем более святым мужам и их книгам. Иногда ты стыдливее девственницы, пламенный мой цветок!
   Юноша, уткнувшийся ему в плечо и млевший ласк, неожиданно фыркнул:
   - Ты все-таки варвар, господин мой!
   - Разумеется! - смеющийся Амир опять уложил его на спину, заглядывая в черные очи, подрагивающие как озерная гладь от ветра, и низко шепнул. - Дикий необузданный горец... Не жди пощады!
   Аман развел ноги и качнул бедрами, потеревшись о угрожающе упиравшееся в него орудие. Это трудно было принять за намек, но мужчина входил в него осторожно и медленно. Амани не ждал чего-то феерического - он испытал оргазм только что, и приятная дрожь еще сотрясала тело... Но мужчина входил все глубже, резкими толчками вонзаясь в жар упругой плоти и действительно не собирался щадить своего возлюбленного, целуя колени оказавшихся у него на плечах ног.
   Увы, собственное окончание наступило слишком быстро из-за долгого ожидания. Однако любоваться, как юноша всхлипывает и начинает беспомощно кусать пунцовые губы, если пощекотать у него головку подушечкой, как стонет и мечется, если сжать член, гладкую мошонку, перекатывая яички, бьется и кричит, когда кончики пальцев щекочут крохотный бугорок внутри разгоряченного тела... доставляло не меньшее удовольствие!
   - Мой!!! - голос больше напоминает низкий звериный рык.
   И Аман не протестует, он покорнее ленты, по-прежнему стягивающей запястья над головой, лишь бы слышать заклятье, страшнее и вернее которого не отыскать и в легендах:
   - Амани! Амани... Мой... Мое ярое пламя, моя ясная звезда... - и каждое слово из него причудливым узором выжигается прикосновением губ...
   Ягодицы горят под ладонями, ночь катится под откос огненным колесом. По угрозой смерти юноша не смог бы объяснить как, когда и почему он вновь подается вперед, толкаясь в ладонь, обхватившую его напряженную плоть, и сразу назад, насаживаясь на заполнившую его без остатка твердь - до стона, до крика:
   - Ами-и-ир! - вжимаясь потной спиной в его грудь, растворяясь в стальном объятии...
  
  Время остановилось ради них двоих, и даже луна стыдливо прятала лицо, не желая своим серебряным лучом разбить творимое колдовство. Мужчина опомнился только тогда, когда после пятого, а то и шестого, сухого и мучительного оргазма - Аман даже не смог свести ноги. Серая дымка предупреждала о том, что вот-вот солнечный диск вынырнет из бездонного океана ночи и займет свое место на небосклоне...
   И хотя тело юноши не несло на себе следов грубой похоти, у Амира впервые в жизни тряслись руки, когда он распускал пресловутую ленту, разминал пальцами и нежил губами ее исчезающие следы - он все-таки потерял голову! Не задумываясь, он поднял находившегося почти в обмороке юношу, закутав его в покрывало, и направился туда, где располагалось прекрасное средство от упадка сил.
   Амани вначале не понял, что происходит, а потом с тихим вздохом просто опустил голову на плечо мужчины. Надо ли говорить, что еще никогда у него не было такой безумной и такой упоительной ночи? На руках его тоже несли впервые, даже из детства он не помнил о себе ничего подобного... В затуманенный разум почему-то пришло сравнение с полетом.
   Прохладная вода приятно охватила измученное тело, убеждая в реальности происходящего. Собрав в тяжелый узел и аккуратно придерживая волосы юноши, чтобы они не намокли, другой рукой Амир осторожно обтирал его, смывая пот и следы их страсти. Пальцы бережно касались высокого лба и точеных скул, твердой линии подбородка, нехотя спустились ниже, к груди с горящими пунцовыми сосками, тщательно омыли вздрагивающий живот, послушно раздвинувшиеся бедра и ягодицы от липкого семени... Амани лишь тихонько охнул, когда рука мужчины опять дотронулась до его члена, а затем перешла к растянутому, опухшему анусу.
   - Очень больно? - в голосе Амира отчетливо слышалось раскаяние.
   - Нет... - почти беззвучно выдохнул Аман, качнув головой.
   Он действительно не ощущал боли и вообще почти не чувствовал своего тела, способный только цепляться за его плечи и шальными, абсолютно пьяными глазами всматриваться в тепло мерцающие глаза мужчины, который сотворил с ним все это и продолжал творить дальше.
   Обратно его тоже несли на руках, голова юноши покоилась на плече князя, а руки обвивали его шею, как будто не было ничего более естественного и правильного, чем держать его так.
   - Прости, - сокрушенно произнес Амир, - я совсем измучил тебя... Слишком давно, слишком сильно желал тебя и потерял рассудок!
   Амани не удержался и не открывая глаз, фыркнул в ответ:
   - Кажется, я не был против в этом участвовать!
   Последнее, что юноша услышал, прежде чем сдаться приятной истоме и погрузиться в сон, был смешок, за которым последовало легкое прикосновение губ.
   Амир крепче прижал к себе драгоценную ношу и с замиранием сердца понял, что Аман заснул прямо у него на руках. Улыбаясь, потому что ничего не мог с собой поделать, он отнес юношу в его покои, бережно уложив на постель, откуда одним взглядом была изгнана наглая кошатина, от удивления похоже забывшая, что она вроде должна рычать и кусаться, и сам опустился рядом. Во-первых, во сне Аман так и не разжал рук, продолжая его обнимать, а во-вторых, ложе в княжеских покоях сейчас походило скорее на поле боя и мало располагало ко сну.
   Амир лежал, пропуская сквозь пальцы черную прядку, слушая спокойное дыхание юноши, чувствуя тепло его расслабленного тела даже сквозь ткань наброшенной на себя галабеи, которую не стал снимать, чтобы не потревожить, разомкнув обнимающие его руки, - и понимал, что ради таких мгновений можно пойти на все...
   "Мой! Любимый..." - ведь судя по всему, не говоря уж о последнем замечании, Амани до конца принял их связь и перестал изводить себя страхом и недоверием.
   "Значит, мой..."
  
  40.
   Это пробуждение было куда менее приятным, чем предыдущее, потому что еще не открывая глаз, юноша понял что лежит один, и Амира нет рядом, что необъяснимым образом испортило настроение даже прежде, чем Аман окончательно проснулся. Он едко напомнил себе, что привыкаешь к хорошему быстро, а потому это особенно опасно, и нет ничего необычного в том, чтобы просыпаться в одиночестве. Скорее вчера случилось волнующее исключение, а теперь все потихоньку должно войти в привычное русло, ведь князь уже добился своей цели, - то есть его, - утолил первый "голод", и вполне понятно, что страсти слегка поутихли. И без того, окончание вчерашней ночи было как в чудесной сказке... Однако все эти разумные доводы не отменяли непонятного разочарования, горечью разлившегося внутри и отравившего душу: вот так! Не настолько он и интересен оказывается...
   Это мы еще посмотрим! - Аленький цветочек не имел привычки отступать и сдаваться, передав это полезное качество Ас-саталь.
   А по опыту он мог судить, что не так трудно завоевать, как удержать завоеванное, поэтому определил, что самое время приступить к осуществлению своих стратегических планов, и для начала хотя бы встать с постели. Благодушия к настроению не добавляло и другое обстоятельство: вчера он даже не столько заснул, сколько почти потерял сознание от захлестнувшей его волны удовольствия, но теперь тело спохватилось, сообщая своему хозяину, что это было несколько чересчур! Амани зашипел, когда попытался подняться, чтобы добираться до заветного сундучка.
   Впрочем, в том все равно не было большой необходимости, - юноша с иронией подумал, что составляя внушительный список Сахару, предусмотрел, кажется, все случаи жизни, кроме того, что ему опять придется вспомнить, как избавляться от последствий бурной ночи.
   - Проснулся, соня? - Амани едва не подскочил от голоса князя с необидной насмешкой в нем, и ощутил, как сами собой вспыхивают румянцем щеки, а на губах расцветает улыбка: а ведь Амир все-таки здесь!
   - Я опять проспал целое утро?
   Юноша приподнял брови - чуть смущенно, чуть лукаво - и развернулся к сидевшему у окна с каким-то свитком князю. Глаза мужчины вспыхнули. Он отложил свое занятие, пересев к Амани, и погрузил пальцы в бурные кудри, водопадом спадавшие на обнаженные плечи.
   - И даже полдень уже миновал, - произносил Амир, в то время как взгляд говорил совсем иные и более значимые слова, - но ты так сладко спал, что я не стал тебя будить...
   - Думаю, у меня были причины для долгого сна, - веер угольных ресниц всплеснулся и опустился.
   Амир с усилием перевел дыхание, и золотистую ракушку ушка обжег яростный шепот:
   - Ты понимаешь, что я хочу сейчас с тобой сделать?!
   - Да... Амир? - последнее слово прозвучало почти беззвучно.
   Мужчина резко выдохнул и поднялся так поспешно, что Аман забыл про увлекательную игру - игру ли? - ошеломленно и непонимающе распахнув глаза.
   Не такого отклика он ждал, и судя по всему князь это понимал.
   - Ну уж нет! - вместо поцелуев Амир ехидно усмехнулся, глядя сверху вниз на разобиженное воплощенное искушение, и бросил, борясь с желанием. - О, отрок, взглянув на которого, ты примешь его за жемчуг рассыпанный... Мы подождем до вечера!
   - Отдыхай, огненный мой, - закончил мужчина уже серьезно, очертив тыльной стороной ладони контур его лица, - тебе ведь нужно это...
   Князь Амир ушел, Амани же бездумно откинулся на подушки, довольно потягиваясь: утро, хоть и позднее и благополучно пропущенное, - все же было из рук вон замечательным!
   Но отдыхать? Валяясь в кровати в ожидании "господина"? Как бы не так! Он давно уже не просто украшение для постели!
   С хищной улыбкой Аман вскочил с ложа, забыв о недомогании, которое сменилось охотничьим азартом и неодолимой жаждой деятельности. Быстро и тщательно приведя себя в порядок при помощи подавленного Тарика, явно видевшего их с князем спящими на одном ложе, юноша выкинул это из головы и в первую очередь навестил Сахара, попросив о некоторой необременительной услуге. Не забыл о Бастет и скучающем в стоиле, а потому особенно злом, Иблисе, хотя об обещанной Луджину и Халиду прогулке по окрестностям речи быть не могло... Отыскал Кадера, увлекая его в обсуждение нового танца, а так же незаметно вытягивая из него и присоединившегося к ним Исхана - детали и подробности долгого противостояния Джавдата Ризвана с князем Амиром.
   Заодно узнал, о том, откуда шрам у Халида. Молодой человек получил уродующее его увечье еще ребенком в тот же день, когда из-за небрежения одного, вероломное нападение бывших союзников обернулось гибелью князя Файзела и многих его воинов. Женщин и детей, которых они защищали. Становище не крепость, у него нет стен, только полотно шатра, который к тому же запросто может загореться... Тогда же погибла первая жена Амира, получившего титул после смерти деда и вместо старшего Джавдата. Молодой князь, принявший управление родом, именно тогда заслужил прозвище на весь прочий мир - Черный Мансур. И страшную славу благодаря кровной мести, а клан полностью перешел в долину, на страже которой века незыблемо стояла цитадель... Аман долго раздумывал над этой историей, пока еще не записанной, рассчитывая как сможет ее использовать. Услышанное не тронуло и не взволновало его - решения Амира были оправданными и четкими, и само собой, что у врагов правитель должен вызывать боязливое уважение. Собственно это даже историей назвать было трудно, Амани просто сопоставил несколько замечаний и фактов, расставив их в логическом порядке.
   День его выдался коротким, зато насыщенным, а потому необычайно утомительным. Расположившись, на кушетке со свитком стихов, чтобы передохнуть перед визитом к князю, юноша вынужденно признал его правоту на счет отдыха, благодарный к тому же за то, что Амир не поддался на его совершенно неуместную провокацию: насколько он желанен для мужчины Амани убедился сполна, так что последствия ночи еще существенно сказывались. Если говорить прямо, он не был уверен, что выдержит нынче нечто подобное, но отказывать в себе в мгновениях счастья? Ни за что! А Амир будет с ним чуток и ласков.
   Подгоняя про себя минуты, Амани смотрел сквозь витиеватые строчки, похожие на пышные распускающиеся бутоны, не замечая, что улыбается с несвойственной ему мечтательностью, перебирая в памяти бесценные мгновения любви и нежности, каких ему не случалось даже представить раньше.
   Амир... - юноша прикрыл глаза, чтобы ничто не отвлекало его от образа, словно выжженного под веками. - Мой благородный ирбис...
  
  Мысли Амани были полностью сосредоточены на приближающейся встрече и мужчине, с которым она предстояла, но и Амиру приходилось прилагать серьезные усилия, чтобы отвлечься на повседневные заботы, и хоть на миг забыть беззаботную улыбку юноши, обращенную к нему с утра.
   Признаться, реакция Амана на события ночи, когда тот окончательно придет после нее в чувство, продолжала беспокоить мужчину. Он отпустил себя только увидев, что юноша доволен, весел, и более того - без тени стеснения, переживаний или гнева, не стесняется его дразнить! Что последние преграды между ними действительно рухнули, и можно двигаться дальше, - к тому, чтобы быть вместе не только в постели... Мужчина с нетерпением ожидал восхода своей ослепительной звезды, постаравшись подготовить все так, чтобы и этот вечер оказался для него незабываемым, хотя и более спокойным. Они не виделись всего несколько часов, но с каждой минутой ждать становилось все труднее, а между тем Амани уже не на шутку запаздывал!
   Это было столь же удивительно, сколь и неприятно. Раздумывая, что еще могло придти в голову его взбалмошному возлюбленному, Амир потратил некоторое время на бесполезное ожидание, после чего решительно направился к покоям юноши. Он сразу отпустил Тарика, невнятно лепетавшего, что да, мол у себя, чтобы мальчик не мешал предстоявшему по всей вероятности объяснению, однако... так и застыл на пороге ко внутренним комнатам.
   Юноша свободно устроился на кушетке, и самым обыкновенным образом спал, свиток, который он читал до того, чтобы отвлечься, выпал из откинутой руки. Бесшумно приблизившись к нему, Амир все-таки принюхался к содержимому чаши на столике, попробовав на язык, покачал головой: Аман явно тоже готовился к их встрече. Волосы были собраны в привычный хвост, но перед тем от висков уложены по-особому. Кажется, он слегка подвел глаза и подкрасил ресницы, свободная домашняя одежда была выбрана из дорогих подарков, а кроме того, плавно обтекала линии тела и... хм! должна была сниматься куда проще, чем то, что юноша обычно надевал на себя к князю.
   Аман несомненно ждал их свидания и хотел его, это грело сердце, но накопившаяся с ночи и за день усталость взяла свое, а глоток вина с травами сыграл дурную шутку. Погрузившись в мечтания, юноша, по-видимому, не заметил, как задремал, и теперь крепко спал, улыбаясь чему-то своему.
   Опустившись рядом на колено, Амир не торопился его будить, вглядываясь в расслабленные, необыкновенно открытые сейчас черты - что ты видишь в это мгновение, кальби, что твоя улыбка, как солнечный луч среди холодных скал на дне ущелья?
   Каким бы сильным духом и телом не был человек, но бывают моменты, когда в заботе нуждается каждый. Даже не подозревая, к чему приведет, его поступок, Амир убрал свиток, а затем, улыбнувшись пристально наблюдающей за ним пантере, осторожно снял с ног юноши шитые бисером туфли. Распустил шнурки, которые могли бы помешать и стеснить его, разомкнул и вынул из волос заколку, расправляя густые пряди. Аккуратно поддев руки, поднял Амани, так же как и вчера относя его на кровать и укладывая.
   Покрывало ресниц чуть дрогнуло, но даже увидев над собой князя, Аман лишь вздохнул, по-прежнему улыбаясь продолжению своего сна... Сердце в груди сжало. Быстро сбросив с себя все лишнее, мужчина лег рядом, и юноша, не просыпаясь, придвинулся к нему, устраиваясь поудобнее желанных объятиях. К чему просыпаться, если сновидения так сладки?
   Однако все имеет свое окончание и вполне понятно, что в отличие от князя, не сомкнувшего глаз едва ли не полночи, на этот раз Амани встретил новый день первым. Он с изумлением обнаружил, что почти раздет и вольготно расположился на обнаженной груди спящего мужчины, закинув ногу ему на бедра, Амир крепко прижимал его к себе у поясницы, а вторая его рука накрывала ладонь юноши. Но... но... но вчера... - Аман замер, словно у него к шее было приставлено острие кинжала, понемногу осознавая, что произошло.
   Что-что! Травки оказались коварными - вот что, и в облаках витать надо меньше! А Амир... он... Ооо!
   Он не сразу понял, что с ним, почему очертания комнаты в предрассветной дымке расплываются еще больше, только плечи вскоре начали вздрагивать.
   - Нари? - мужчина спал чутко.
   Слезы прорвались еще сильнее, как юноша не пытался их удержать, выворачиваясь из рук.
   - Нари, что с тобой? Что случилось? - всерьез испуганный неожиданными, необъяснимыми слезами своей неукротимой и довольно-таки колючей звезды, Амир тщетно пытался добиться хоть сколько-нибудь внятного ответа, а когда это не удалось, прижал его к себе, шепча в растрепанные кудри, что все хорошо. - Успокойся, хаяти, драгоценный мой... Я с тобой!
   От последних слов, юноша буквально зашелся в рыданиях, уткнувшись лицом в раненное плечо князя.
   - Нежный мой...
   Амир пытался успокоить его ласковыми поцелуями и прикосновениями, и мало-помалу слезы иссякли. Только тогда мужчина отпустил любимого от себя.
   - Ты в порядке?
   Аман вздохнул, промокая пальцами мокрые дорожки, и со стыдом за свою истерику отвел глаза:
   - Не знаю... - тихо признался он, - я никогда раньше не плакал.
   Горло перехватило, Амир бережно собрал губами последние капли с его ресниц:
   - Значит, тебе это было нужно.
   Юноша вскинул на него взгляд, но не нашелся с ответом, поэтому просто вернулся в кольцо надежных рук.
  
  - Сколько ты за меня заплатил? - тихий вопрос, заданный голосом, в котором уже было всхлипов, раздался внезапно, и заставил мужчину вздрогнуть.
   Амир приподнялся, вглядываясь во все еще заплаканное лицо юноши, но не заметил ни вызова, ни злости, ни даже всегдашнего щита из упрямой гордости, если не гордыни... лишь странную задумчивую сосредоточенность во взгляде.
   - Зачем тебе?
   - Сколько? - настойчиво проговорил Аман.
   - Много! - парировал в тон мужчина.
   Кофейные глаза князя начали темнеть, но пока возможная гроза была еще далеко, Амани упорно повторил свои слова. Нависавший над ним Амир, слегка наклонил голову, так что упавшие на лоб пряди не позволили различить выражение его глаз, но ответил честно:
   - Всю свою часть за тот поход, и... кое-что из хранилища... - внезапно тон его стал непривычно жестким, и мужчина веско завершил тему. - Если понадобилось бы - отдал больше! Или выкрал бы тебя.
   У Амани даже дыхание прервалось от последнего признания. Он прислушался к себе: не так давно Аленький цветочек точно взбесился бы от подобного расклада, но после всего, что было между ними и есть сейчас - именно в этот день и в этот миг...
   - Что если я однажды захочу уйти? - вырвалось само собой, прежде чем новая мысль успела оформиться.
   Он почувствовал, как напряглось сильное тело рядом, с неосознанным полностью страхом утраты увидел, как до хруста сжались челюсти и до белизны губы, но - в первом луче рассвета, на перекрестье клинков ночи и дня - можно было быть лишь откровенным, и Амир это тоже знал.
   - Ты уйдешь... - тяжело уронил мужчина.
   Прозвучало четко и ясно, весомее, чем любая клятва.
   И снова "но"! Почему-то услышав его ответ, юноша ощутил не столько торжество от осознания абсолютной своей свободы, тем более не азарт от возможности достичь возвышенного положения, сколько - необъяснимую, нелепую и никому не нужную обиду, которой трудно было найти оправдание.
   - Но это не значит, что я не стану пытаться вернуть тебя обратно!
   Низкие мурлычущие ноты сопроводил поцелуй у виска, поскольку, оказывается, несравненный Ас-саталь успел позорно уткнуться носом в подушку, и - такая же глупая и нелепая, как и предшествующая злость, на ярких волнующих губах немедленно проступила улыбка. Пьянящее чувство - быть тем, кого завоевывают, а не продают!
   Не тем, чем пользуются, а тем, кого лелеют и берегут... и внезапно действительно захотелось быть нежным - только для него, с ним... Кончики пальцев сами по себе чертили на коже мужчины прихотливые узоры и остановились только у бинтов, не решаясь пока их коснуться.
   - Если пожелаешь, - Амир зарылся в разметавшиеся волны черных волос, одновременно предусмотрительно сжимая юношу так, чтобы лишить его любого намека на сопротивление, - украду прямо сегодня!
   И приблизившись к губам, чтобы смешалось само дыхание, спросил:
   - Хочешь, проведем этот день вдвоем?
   В черных глазах бесчисленным отражением переливалась утренняя звезда, а в карих - уже золотом пылал рассвет...
   - Да! - просто выдохнул Аман.
  
  41.
   Словно сдвинулась какая-то незримая ось мироздания, меняя знакомые до мелочей очертания предметов и смысл событий. То, что раньше казалось незыблемым, вдруг покачнулось, дрогнуло, сорвалось и покатилось в пыль, как изъеденный червями прогнивший плод. Амани не хотелось сейчас думать об этом, о своих недавних слезах, о том, что они значили, и что Амир сделал для него в тот миг: на это еще будет время.
   Сейчас - он желал просто жить, дышать, наслаждаться каждой минутой радости, пронизывающей все вокруг подобно золотым лучам солнца и звенящей прозрачным горным ручьем... Аман даже не стал спрашивать, куда и зачем они направляются - похищение, так похищение, да и усилий, чтобы приноровиться к Иблису, для настолько "опытного" наездника как он, требовалось еще много.
   Несмотря на вредную бестию, доставлявшую немало хлопот в пути, спроси его кто - юноша не смог бы назвать еще какой-нибудь момент в своем прошлом, когда ему было так хорошо и легко, как рядом с Амиром! Было неловко и странно, позволять кому-то, причем тому, от кого напрямую зависит твоя судьба, - увидеть, что в чем-то он может быть неопытен и неумел. Слаб и уязвим... Только теперь, превосходно разбираясь во всех возможных постельных тонкостях и хитростях - неожиданно узнать колдовское очарование и силу случайных прикосновений, как например, когда князь помогал своему Нари впервые самому седлать нетерпеливого жеребца!
   А после чувствовать, как с головой тонешь в огненной купели взгляда мужчины, полного горделивым восхищением, - почему?! Просто потому, что ты - есть... Аман впервые не понимал, как ему нужно вести себя и следует поступать, поэтому с осторожной готовностью передал все в надежные руки своего повелителя.
   И не пожалел! Юноша искренне наслаждался обычной прогулкой, полюбовавшись издали мощными бастионами Мансуры и разломами скал, постепенно переходящими в бесконечное царство пустыни. Конь пока слушался его, и Амани не удержался, пустил его вскачь к самому горизонту, где слепящая синь сливалась с белой рябью песков... Правда, почти сразу он вернулся к остановившемуся на бархане князю, но Амир, видимо, как всегда лучше него самого понимал, что происходит с бывшим мальчиком-наложником, поэтому смолчал, только покачал головой в ответ на чуть смущенную улыбку в черных глазах возлюбленного.
   Они опять свернули к горам, выйдя к неглубокой прозрачной заводи среди немногочисленной зелени. Ключ бил из-под камней, чтобы тут же, в нескольких шагах от своего рождения, исчезнуть под ними снова, оставив после себя мерцающее прохладой зеркальце... Вода - это дар, означающий жизнь! Позволяя утолить жажду лошадям, Аман опустился у источника и убрал платок, проводя влажной ладонью по лицу, шее, спускаясь по груди почти до рубца, а затем - с трепетом пригубил живительной влаги из протянутой ладони Амира.
   Он думал, что они задержатся здесь немного, чтобы потом вернуться в крепость, но оказывается, путь их еще был в самом начале. Князь без труда отыскал тропу, уводившую казалось в самое сердце гор. Она была узка, так что приходилось следовать друг за другом, поднималась все выше и петляла по краю каменистого обрыва, на дне которого, судя по шуму, текла река. Броские виньетки зелени, становившиеся все ярче по мере того, как громче звучал плеск стремительного потока, оживляли склоны, а река неутомимо точила камни, разделяясь на рукава, огибавшие наиболее крупные скалы, и то и дело спадавшие с них по каскаду порогов. Ключи сбегали по склонам тонкими струйками, и как бы прозрачны не были воды, их насыщенный цвет говорил о том, что неширокое русло реки достаточно глубоко.
   Тропа сошла на нет у невысокого водопада, буквально уперевшись в кипевший на камнях поток. Проехать дальше было невозможно, а вот пройти, как оказалось, вполне.
   - Настоящее похищение! - рассмеялся юноша, привязывая вороного, рядом с невозмутимым Ахафисом князя.
   - Разумеется, - хищно усмехнулся в ответ Амир, подавая ему руку, чтобы помочь подняться на скалы над водопадом. - Как дикий горец, я просто обязан увезти свою добычу в тайное и недоступное убежище, чтобы сполна насладиться доблестно добытым сокровищем!
   Мужчина тоже категорически не желал, чтобы его драгоценный загрустил, позволяя теням прошлого вновь завладеть собой.
   - А добыча последует в убежище самостоятельно, или ее уволокут, закинув через плечо? - озорно поинтересовался Аман, стараясь изо всех сил сдержать томящую дрожь, пробегавшую по телу, потому что запрыгнув на высокий валун, оказался в крепких объятьях князя.
   Амир весело фыркнул, и с явной неохотой отпустил юношу.
   - Ты грациознее легконогой серны и стройнее кипариса на склоне, огненный мой! Но боюсь, что здесь мы так не пройдем.
   Амани выразительно выгнул угольную бровь, и последовал за скрывшимся в расселине мужчиной, чтобы через короткое мгновение задохнуться от восторга, благодаря открывшемуся зрелищу.
   Вправо не получилось бы сделать ни шага, наоборот пришлось огибать еще один вросший в недра огромный валун, так что если бы не вновь протянутая рука Амира, юноша оступился бы от неожиданности. Он по инерции сделал несколько шагов по пологому склону, и замер в восхищении от увиденного: почти у самых ног плескалась вода!
   Они стояли вначале узкого и длинного ступенчатого языка, который шел вдоль одной из стен и исчезал, постепенно сливаясь со скалой у самого водопада... Водопад! Каскад пенных струй широким веером ниспадал с высоты около трех человеческих ростов, и нырял в настоящее озеро, которое, по всей видимости, питало его меньшего брата, где они оставили лошадей, и всю реку ниже. Значительная часть площадки скрывалась в тени от нависающей над нею, изъеденной ветрами и сыростью скалы, однако спуск к воде и само озеро было залито ярким солнцем, отчего озерцо отливало золотом - ровным спокойным оттенком света там, где вода едва достала бы до колена, и яркими слепящими искрами на поверхности, где глубина уже была куда большей...
   Аман очнулся от наваждения, только осознав, что пока он глазел на нерукотворное чудо, созданное природой и богом, Амир успел вернуться с парой седельных сумок.
   - Мы останемся здесь? - с долей растерянности спросил у него юноша. Чувство было такое, будто он еще спит или очутился в сказке!
   - Ты против?
   Амани лишь молча покачал головой: какими словами возможно было передать, что как бы близко он не успел узнать князя, чтобы перестать удивляться его поступкам, каждый раз ожидая чего-то невообразимого и все равно благополучно ошибаясь, да, все равно - разве мог он представить, что за обычными словами "день вдвоем", кроется все это, и Амир окажется способен подарить своему любовнику настоящий Рай, пусть даже всего на один день?.. Чтобы хоть как-то справиться со смятением, юноша резко развернулся, опускаясь у воды и погружая в нее руку:
   - Теплая... - уронил Аман, потому что так и не смог подобрать подходящих слов.
   А может, любые слова здесь были бы чуждыми и неуместными... И разумеется, озеру было далеко до нагретой ванны, но ведь горные источники должны быть холодны так, что сводило бы кости, разве нет?! Тут же вода была всего лишь немного прохладной, и юноша вполне был способен представить, что его может потянуть купаться!
   При определенных условиях. Особенно если захочется немного остудить пылающее сердце, бедовую голову и разгоряченное от ласк тело... - Аман едва не застонал в голос от непередаваемой смеси бессильного отчаяния, и восторженного предвкушения.
   - Она немного успевает прогреться. Здесь солнце весь день, а ночью отдают тепло камни, - ладони мужчины мягко легли на плечи. - Нари?
   Юноша обернулся к нему, и показалось, что далекое солнце утонуло в бездонных очах цвета непроглядной тьмы, заставляя их кипеть бурным течением, чья порой обманчиво спокойная гладь - сейчас мерцает и дрожит искрами непривычной робости:
   - Амир...
   Почти неразличимый выдох обрушился на обоих стремительным горным потоком, сметая все на своем пути! Звезда рождалась заново, глаза его были отражением бездонного неба, со слепящим черным солнцем в зените, а в широком карем ободе по краю двух медных чаш - тягучей спиралью вязко плавилось золото на колдовском огне...
  Руки сами легли на крепкие плечи, чувствуя, как вокруг сплетаются ответные объятия. Юноша подался вперед, настолько, что щека теперь касалась щеки, и каждый мог ощутить малейшие изгибы тела другого - и возбуждение, само собой! Но то, что росло между ними сверх простого влечения плоти, наконец явило себя в полную силу. Ничего излишнего: только легкие осторожные прикосновения и неровный ритм биения сердца рядом, который для каждого из них заглушает даже звук водопада...
   - Не будем торопиться, - Амир заправил буйно змеящуюся прядку, и Аман понял, что не заметил, когда он оказался без платка, и куда делась очередная заколка. - У нас впереди весь день!
   - Хорошо... - просто согласился Амани, бездумно пропуская рассыпавшиеся по плечам волосы сквозь пальцы.
   Действительно, каждое из этих дивных мгновений вместе с князем, хотелось растянуть как минимум в часы, а то и на целую вечность.
   - Что в сумках? - спросил он, чтобы хоть что-то сказать.
   - Настоящее похищение должно быть тщательно организованно, - поддразнил Амир притихшего юношу. - Немного еды, вина, и... это!
   У Амана уже не осталось сил удивляться, и при виде уда в руках мужчины, он только тряхнул головой с нервным смешком.
   - Ну, я в самом деле никогда не писал стихов, - с мягкой усмешкой отозвался Амир, располагаясь на расстеленном плаще, - но льщу себе, что умею ценить чужие...
   - Не нужно никаких стихов, - негромко прервал его юноша, пряча пылающее лицо и полный смятения взгляд, - иногда даже самые красивые слова кажутся убогими, потому что и они не способны передать того...
   "...что творится в сердце!" - так же молча закончил за него мужчина, когда Амани остановился поодаль и осекся, - "Неужели, бесценный мой?.."
   Амир коснулся пальцами щеки юноши. Тот отстранился, но словно бы отвечая на так и не прозвучавший вслух вопрос, и разрешая все возможные сомнения, Аман грациозно опустился на прогретый солнцем камень, оказавшись почти у самых ног князя.
   Мужчина не произнес больше ни слова, но это молчание между ними было крепче любых уз. Сильные чуткие пальцы перебрали прижатые струны, рождая первые скупые ноты грядущей мелодии, а затем она потянулась тонким зеленым ростком к высокому небу, оплела собой застывшего юношу, цепко прорастая корнями вглубь. Музыка билась прозрачным ключом среди нагромождения острых скал, звенела стремительными ручейками, сбегавшими в подставленную чашу открытых ладоней. Глотком прохлады унимая мучительную жажду внутри, заполняя собой сосущую пустоту разлома. Омывая собою душу и навсегда унося из нее последние остатки яда. Очищая и исцеляя...
   Амани сидел не шелохнувшись, лишь густые ресницы чуть вздрагивали, отбрасывая на скулы причудливое кружево теней. А когда мелодия смолкла, как родник снова скрывается под камнями, не давая иссушить себя обжигающему светилу и питая полноводную реку, - юноша плавно качнулся, уложив голову на колени своего князя... Амир на миг даже задержал дрогнувшую руку, прежде чем запустить пальцы в темный поток волос, растекшийся у бедра, и Амани невольно улыбнулся: несколько фанатичное отношение мужчины к ним - в чем-то забавляло его. Что особенного? Да густые, длинные, блестящие, потому что ухоженные, - всего лишь волосы! Он уже забыл про всяческие украшения и изыски, но Амир, казалось, часами готов был перебирать тяжелые пряди: как истинный художник любуется переливами цвета и красок на крохотных кусочках смальты в мозаичном узоре.
   - Хайяти!
  Что-то было в его голосе, отчего сердце завибрировало тугой, самой тонкой и звонкой струной под ударом плектра. Амани обернулся на князя... и подался выше гибкой лозой, бутоном цветка, раскрывающегося из утреннего сумрака среди листвы и трав навстречу дневному светилу. Чуть задержав руку, он кончиками пальцев прочертил контур лица его мужчины от виска до самого подбородка, и ниже, ладонь плавно легла ему на грудь, на мгновение замерев снова, прежде чем заскользить к плечу. Не отрывая взгляда от бездны черных глаз, Амир отложил уд в сторону, откидываясь к скалистой стене, чтобы опереться спиной, и одновременно чуть придерживая взволнованного возлюбленного, чтобы оставить ему больше простора для действий.
   Впервые он видел Амана таким и готов был поставить оставшуюся половину своего состояния, что никому не удавалось еще разделить с ним подобное! Медленно, заворожено, словно под действием чар - узкие красивые кисти продолжали свое движение по его телу, то останавливаясь, то пускаясь в путешествие снова, постепенно пробираясь сквозь одежду князя. Веки юноши были опущены, лишь иногда мерцающие омуты мелькали за пологом ресниц, а руки замирали, - затем, чтобы снова прочитав в потемневших от желания глазах мужчины единственно возможный ответ на пока еще не осознанный до конца, но жизненно важный вопрос, - продолжить свой путь... Аман как будто пытался увидеть, узнать, запомнить каждый изгиб мышц под смуглой кожей с резкими росчерками шрамов на теле воина. Услышать, прочитать и понять отклик на каждое, самое невесомое свое прикосновение... Пальцы юноши блуждали по груди, по плоскому животу, нерешительно, но неуклонно спускаясь к паху, и отражением случайного луча на дрожащей озерной глади - по лицу, вдоль шеи, по контуру распущенного ворота - им вторили короткие и робкие касания обычно дерзких губ.
   Горячие ладони князя огладили его бока, вначале от висков зарывшись в волосы, не торопясь спустились причудливым пылающим узором по шее и выгибающейся вслед спине, - и Амани с трудом перевел дыхание, наконец сжимая пальцы на напряженном до предела естестве мужчины. И застонал беспомощно, уткнувшись лбом в откинутую шею, в то время как Амир ласкал его там же...
   - Амир! - резкий выдох.
   - Амани, мой...
   Это уже после, - после всего. Когда время снова начало свой бег, когда следовало бы стереть с себя белесые капли страсти... сделать хоть что-то! Или навечно остаться так, обивая друг друга, как ветви двух деревьев, растущих на узком и крутом обрыве. Затухающим отзвуком мелодии, настолько прекрасной, что ее не дано расслышать даже избранным, эхом в горах.
   Юноша открыл глаза, взглянув на мужчину, в объятиях которого лежал, - Амир улыбнулся, проведя костяшками вдоль виска. И, кажется, только в этот момент Аман осознал, что на самом деле произошло между ними.
  
   42.
   Господь, взгляни на созданный тобою мир, - он полон света! Он воздает Тебе хвалу теченьем вод. Ручьем сбегая по камням и склонам в тихую долину - звенят Тебе во славу голоса ключей. Изломом скального хребета - смиряется пред властью Судии, не требуя Твоих ответов на свою молитву... Он дышит, он живет, он бьется ритмом сердца, сгорающего в вечном пламене любви.
   "Твои глаза, хаяти, - опрокинутая бездна, ночь перед рождением луны..."
   "Твои глаза, мой благородный князь, как переполненное магмой жерло, предрекающее извержение вулкана..."
   "Взгляни на меня, кальби! Кудри твои, как раскинутые сети на бурном море. Ложатся они как пелена сумерек в ущельях на излете вечеров..."
   "Несравненный повелитель мой, губы твои как угли, что нещадно жгут мое тело... в своей милости утешь ими эту сладкую боль!"
   "А-нари! Кожа твоя под ладонями как тончайший шелк под иглой... Дай мне украсить ее письменами страсти!"
   "Господин мой, твое тело под пальцами моими как глубокое дно для ловца-жемжужника, полотно ковра под руками слепой ткачихи - будь снисходителен ко мне... Дозволь одарить тебя, чем могу!"
   "Звезда моя неугасимая, познать тебя, - как познать Небо!"
   "Мой неистовый барс, быть с тобой, - как разделить откровение о нем..."
   "Прости меня, пламенный мой, я солгал тебе! Ибо никуда не смогу отпустить от себя..."
   "Пощади, Амир! Разве смогу теперь когда-нибудь оставить тебя по своей воле?!"
   ...Плавно колыхнулись густые ресницы, приоткрывая два темных омута, улыбка юноши, обращенная к мужчине, была тягучей и ленивой, чувственной до остроты клинка. Пальцы князя слегка поцеловали его у виска в ответ на этот взгляд:
   - Ты создан для любви, Нари! - само сорвалось с губ.
   Улыбка стала чуть лукавой, и Амани сильнее откинулся ему на грудь, устраивая голову на удобно подставленном плече, в то время как пальцы бездумно гладили сильное запястье обхватившей его у талии руки.
   - Как пожелаете, мой господин!
   Какими словами можно было описать и этот день, навсегда впечатавшийся в память золотым сиянием, и этот дар, навстречу которому душа раскрывалась лепестками водяной лилии в сезон дождей, как будто заново рождаясь... К чему слова, когда молчание становится откровением?
   И единением. Связующим уже не столько два охваченные страстью тела, сколько куда большее, что огненной искрой заключено в смертной плоти. Они отдыхали в объятиях друг друга и занимались любовью - медленно и вдумчиво, заглядывая друг другу в глаза, а чуткие руки уже не столько владели юношей, сколько поддерживали и направляли, позволяя творить сообразно его желаниям. Давая возможность расслышать их, а не слепое вожделение...
   Возлюбленный - сосуд, зачерпнуть из которого возможно только то, чем ты его наполнил, и что сохранил. И каждый миг их рая, Амир наполнил тем, что так долго теснилось в груди, не оставляя и с нетерпением дожидаясь своего часа. К чему все обещания и клятвы, когда так ясен взор? И свет его звезды пылает ровно, снежинкой на вершине пика - собственное имя, вдох жжет гортань...
   "Нет ни вчера, ни завтра, ничего... Быстрее, солнце! После такого впору только умереть, чтоб ненароком не осквернить подаренного чуда..."
   По счастью, струи водопада не обманули, оказавшись ледяными! Но и они не помогли очнуться от наваждения, вернув себе рассудок... Амир же - уже нес его обратно, отогревая бережным движеньем рук и своим дыханием.
   - Амани... Мой нежный, мое пламя... мой...
   Но веер угольных ресниц - надежно сомкнут, чтобы ни лучика, ни отблеска негаданно обрушившегося чуда - не растерять!
  
  К сожалению даже самые прекрасные мгновения невозможно заставить остановиться! День неудержимо клонился к закату, заходящее солнце все гуще окрашивало пески, скалы, вздымающиеся из них мощные стены - в оттенки розового и пурпурного, а сумерки теней уже растягивали свои полотнища.
   - Не печалься, пламенный мой, - от порога обратился Амир к юноше у стоила, задумчиво поглаживающему шею довольно фыркающего Иблиса, - таких дней у нас будет много. Сколько пожелаешь!
   Повода не верить своему повелителю у него не было, как сказал князь, так и станет, но все же, не оборачиваясь, Аман возразил негромко:
   - Они будут другими...
   Сердце сдавило в груди от того, как это прозвучало: Амани даже в мыслях уже не оглядывался в прошлое, смотря прямо вперед, а главное - в этом будущем видел их вместе.
   - Они будут! - и добавил веско. - Жду тебя.
   Черные очи ожгли взглядом искоса, горделиво вскинув голову, юноша наконец покинул конюшню, и вслед раздался тихий смешок: да, Аман не из тех, кто позволит заскучать, погрязнув в рутине!
   Распахивая двери в свои покои Амани тоже еще улыбался, и при виде этой улыбки, пылающей на губах нестерпимым жаром, вскочивший было при его появлении Тарик - отшатнулся, бледнея как полотно. Юноша же вдруг сделал то, что никогда не входило в его привычки: на ходу сорвав с себя верхнюю, запылившуюся часть одежды, упал на постель, сгребая в охапку ошалевшую от такого натиска Баст, мирно дремавшую до эффектного появления хозяина, и от растерянности даже забывшую, что она вообще-то хищная и страшная кошка, а не обычная мурка. Правда, когда смеющийся Амани, перевернулся на спину, почти затащив ее на себя и принялся почесывать нежные ушки, пантера благосклонно заурчала, видимо решив, что в такие моменты последнее обстоятельство не принципиально.
   - Я пьян! - подвел итог своему шокирующему поведению Амани. Подрагивающие в улыбке уголки губ противоречили сокрушенному тону.
   Пьян от счастья. До сегодняшнего дня он даже представить себе не мог, что может быть так хорошо! Так не бывает, - твердил опыт, так было только что - безжалостно заявляла память, рассудок - мудро молчал.
   Аман резко сел, намереваясь привести себя хотя бы в подобие порядка, и наткнулся на полный ужаса, страдальческий взгляд мальчишки: а вот и первая ложка дегтя! Он подошел к мальчику и сказал так терпеливо, как только был способен:
   - Послушай, я кажется не давал тебе повода питать иллюзии и объяснил все сразу. Возьми же себя в руки наконец! Мужчина ты или кто? В нашем подлунном мире много всего невозможного, и твои желания из их числа. И если что-то ты не можешь изменить, то следует просто принять это, осмыслить и идти дальше! Иначе, - Амани помедлил, и жестко продолжил, - почему бы тебе просто не спрыгнуть с башни?! Один шаг и все, все беды позади...
   Да если б Амир не заботился о племяннике, то несчастный фантазер действительно отправился бы... коз пасти, никогда не оказавшись в Мансуре!
   - Вы говорите по собственному опыту? - неожиданно отчаянно и зло выдохнул Тарик, уворачиваясь от руки, пытавшейся взять его за подбородок.
   Аман изумленно вскинул брови - ого, да в мальчишке просыпается норов?! Ну, дай Бог!
   - Нет. Я никогда не прятался от жизни за пустыми мечтаниями. Прятал мечты... но и то до добра не довело! Что касается этого, - молодой человек привычно скользнул пальцами по шраму под рубашкой, - лучше быстрая смерть, чем долгий позор перед ней!
   Это мальчишка понял, в конце концов понятия о чести среди горцев точно соответствовали сказанному. Слезы сбегали дорожками по щекам, но Тарик отступил, твердо произнеся:
   - Спасибо за науку, муалим аху! Я... я сейчас принесу вам умыться.
   Аман только тяжело вздохнул ему вслед, прекрасно понимая, что один разговор еще погоды не делает. Но начинать-то с чего-то надо, если он хочет не только наслаждаться в постели князя, но и приобрести в клане реальный вес и уважение.
  
  Жалобный вид удрученного мальчишки был слишком слабым облачком, чтобы хоть сколько-нибудь омрачить для Амана сияние этого без преувеличения волшебного дня. Он собирался долго, ловя себя на вроде бы давно забытой суете, и останавливаясь то и дело - подвести ресницы или не рисковать перепугать на утро князя безобразными разводами по векам, тем более, что Амир давно привык видеть его совсем без красок... И не чересчур ли мрачен ставший обычным черный для вечерней трапезы вдвоем? Его - любимый цвет был цвет листвы, но в алом или золотом Амани всегда выглядел эффектнее всего... Оставить волосы свободными, как нравится Амиру, или пойти на маленькую хитрость, заинтриговав мужчину узорчатым переплетеньем шпилек, чтобы тот мог сам вынимать их по одной, любуясь как высвобождающийся каскад кудрей стекает вниз по спине, играя в приглушенном свете ламп... Амани посмеялся над собой, хотя, - что смешного в желании нравиться и вызывать восторг мужчины, которого желаешь, тем самым крепче привязывая его к себе?
  Тем более, когда весь опыт юноши внятно говорил, что поддержать интерес куда труднее чем просто пробудить его, ведь если для последнего хватает любопытства, то в первом случае необходим упорный каждодневный труд.
  Такие мелочи ни теперь, ни прежде - не могли смутить всерьез ни Аленький цветочек, ни теперь уже Ас-саталь! Однако когда все еще опьяненный и окрыленный юноша почти ворвался горячим пустынным ветром в княжие покои, то открывшееся его взгляду зрелище сразу же заставило Амани нахмуриться, окончательно возвращая из райских кущ на землю. Он прихорашивался и собирался, размякнув почти что хлеще наивного Тарика, размечтавшись о продолжении свидания, зато Амир успел едва лишь сбросить плащ, и очевидно, что вечер для мужчины выдался далеким от спокойствия.
  Князь в задумчивости смотрел на развернутую перед ним на столе, испрещенную многочисленными пометками карту, сжимая в пальцах свиток, и юноша припомнил, что только что идя по коридору, видел Салеха, этого, как его, Джинана и еще одного, незнакомого ему воина.
  - Дурные вести? - уронил настороженно подобравшийся Аман, раздумывая насколько сейчас уместно его присутствие и расспросы.
  До сих пор он не вмешивался во внутренние дела Мансуры, за исключением тех случаев, когда это затрагивало его самого. Да, он не собирался останавливаться на малом, но несколько ночей в одной постели с князем - далеко не причина вот так сразу, настырно лезть в вопросы управления кланом. Скорее основание удвоить осторожность, не дав даже заподозрить себя в корысти и нечестии!
  Впрочем, Амир как и прежде, не осадил его за дерзость. Вскинув голову, он отозвался без тени недовольства, но и без улыбки:
  - Нет, пока всего лишь тревожные, - князь отложил послание, отошел к окну, устало потирая переносицу, и спокойно продолжил, прежде чем юноша успел продумать и задать следующий вопрос. - Мне пишет старый друг о том, что здоровье эмира оставляет полагаться только на молитвы. Это не удивительно, повелитель правоверных отнюдь не молод, так что сам понимаешь, Фадил не стал бы посылать гонца ради обычных сплетен...
  С минуту Амани тоже бездумно глядел в ночь, а затем осторожно перевел дыхание: вот как! В стенах сераля внешние бури безразличны, сводясь к отъезду или возвращенью господина, ведь уготованная жизнь коротка и без того. А в Мансуре он вовсе позабыл, что за ее стенами существует что-то кроме царства песка и камня, чересчур увлекшись собственными переживаниями и переменами в судьбе... Опрометчиво и неосторожно, недальновидно!
  - И если бы даже у эмира был достойный наследник... - между тем продолжал Амир.
  - Власть мало взять, ее необходимо удержать! - мрачно закончил Аман: в этом законы сераля ни в чем не отличались от дневной половины дворцов.
  Мужчина красноречиво усмехнулся в ответ:
  - Послание Фадила значит, что он уверен - мы тоже не сможем остаться в стороне, хотя Аллах ведает, как я всегда старался избегать подобного!!!
  Амани дольше задержал взгляд на разложенной карте, и - понял уже до конца:
  - Франки! - коротко вырвалось у него.
  - Усобица очень ослабит нас, только дурак не воспользовался бы этим.
  Амир благодарно принял из его рук наполненный кубок, и неожиданно улыбнулся, остывая от мгновенной вспышки гнева на обстоятельства, из-за которых благополучие рода оказалось под угрозой. Он от души любовался юношей, стоявшим рядом с ним: острый ум, недюжинное самообладание, практически инстинктивное владение не только телом, но и словом, точное ощущение момента... Зная своего Нари, он и не ожидал увидеть замешательство или страх взамен на откровенность, но даже на страсть и ярость, против воли прорвавшиеся в последней фразе, - черные очи вдруг замерцали... восхищением?
  "Мое неукротимое пламя!" - не верь он никогда в предначертания звезд, одного взгляда нынче на сосредоточенного посерьезневшего возлюбленного хватило бы для самых безумных предсказаний об их связи!
  Амани же не думал о своих поступках, позволив руководить собой привычке и желанию. Тем более что ничего для себя необычного он не делал: да, он не наложник больше, но Амир - его князь и повелитель. Его любовник, наконец! И он встревожен и устал. В этот момент никто из них не может изменить что-либо, а значит нужно просто набраться сил для нового дня.
  К тому же, в очередной раз заметив, как Амир неловко поводит плечом, юноша напомнил себе, что рана, пусть даже не опасная, за пару дней не зажила бы. Амир все еще носит повязку, хотя который день таскает его на руках, а в близости князь был нежен и осторожен настолько, что даже обратный путь на Иблисе не вызвал неудобства в... "нижней части" тела.
  Аман не мог не признавать, что идя на встречу, мечтал о продолжении солнечного дня наедине, впервые чувствуя себя в действительности ненасытным! Однако, самые драгоценные дары достаются не только настойчивым, но одновременно терпеливым.
  Он покачал головой и тихо улыбнулся своим мыслям, предлагая мужчине помощь отойти ко сну.
  
  43.
  В это утро проснуться Амани довелось от непонятного, но волнующего чувства, происхождение которого он понял только тогда, когда подушечка пальца сместилась, продолжая вместо ареолы легонько теребить напрягшийся сосок. Не до конца стряхнув с себя остатки сна, юноша чуть шевельнулся, откинувшись на спину, чтобы дать больше простора ласкающим его рукам и выгнулся невольно, когда ладонь скользнула ниже, поглаживая шелковистую кожицу яичек и поднявшегося члена. Теперь уже губы мягко пощипывали сжавшуюся бусинку соска, щекоча его дыханием, отчего у Амани вырывались лишь бессвязные вздохи. Обвив руками шею и плечи князя, он раскинул ноги и задохнулся от непередаваемого ощущения цельности, когда твердая плоть мужчины плавно вошла в него, заполняя без остатка.
  - Ами-и-ир...
  Мужчина отстранился, вновь принимаясь гладить член возлюбленного в том же ритме, что двигался сам в жаркой глубине его тела, наслаждаясь зрелищем, как вздрагивает юноша, сжимаясь внутри, и словно в забытьи выстанывает его имя. Аман вскрикнул, случайно оставляя ногтями на бедрах любовника несколько довольно глубоких царапин, в то время как белые вязкие капли стекали на живот, а туго охваченная его мышцами плоть, пульсировала, изливаясь семенем в него.
  - М-м-м! - мурлыкнул Амани, позволяя себе гибким кошачьим движением свернуться на груди улегшегося рядом мужчины.
  - Я же обещал будить тебя так, - вкрадчиво шепнул Амир, прижимая к себе затихшего юношу, и просто радуясь долгожданной близости того, кого любил, перед началом нового дня.
  Нелегким он обещал быть для обоих, но если князь в мыслях уже возвращался ко вчерашнему посланию, то Амани заглянув в глаза рассвету - ужаснулся прежде всего себе и своим порывам! Юноша лежал, молча вслушиваясь в биение сильного сердца, движение ладони, которая неторопливо спустилась по его спине, мягко очертила ягодицу, огладила бедро, вернулась выше, к плечу... И думал.
  - Отчего ты так нежен со мной? - совершенно серьезно вдруг проговорил Аман.
  - Разве для этого нужна какая-то особая причина? - явно удивился его неожиданному вопросу Амир. - Я говорил уже, ты дорог мне, и мне нравится видеть, что тебе хорошо со мной.
  "Мне слишком хорошо! Никогда еще не было так хорошо, как с тобой... Это-то и опасно!"
  Все умиротворение слетело разом. Аман осторожно высвободился из объятий, и мужчина не стал удерживать его, с тревогой наблюдая за задумчивым юношей. Конечно, рано говорить о пылкой и взаимной любви с его стороны, но Амани не таков, чтобы ложиться под кого-то только лишь из страха, выгоды, похоти или любопытства. В душе, для себя - всегда он занимается любовью, а не обслуживает господина, иначе не сопротивлялся бы так долго и отчаянно-упорно.... Продолжение последней мысли заставило нахмуриться:
  - Нари, - все еще не поднимаясь, окликнул Амир медленно одевавшегося юношу, - ответь, пожалуйста... Правда ли, что у тебя был только один мужчина?
  Он проклял себя за неловкие слова, когда ошарашенный Амани даже замер на мгновение, так и не запахнув тонкого узорчатого халата: не то чтобы вопрос совсем был неожиданным, однако почему теперь? Амир ревнует или беспокоится, а если беспокоится - о чем?! Амани показалось, что он уловил ход мыслей князя, и уточнил, демонстративно выгибая угольную бровь:
  - Мужчина?
  Уголки губ дрогнули в многозначительной усмешке, и юноша весомо подтвердил своему повелителю:
  - Мужчина - один!
  А в следующую минуту, дико полыхнув очами, - он выскочил за двери, готовый в буквальном смысле надавать себе по губам, осознав, кому и в чем только что признался.
  
  Проговорился, как сопливый недоросль! Когда Амани влетел в свои покои, - на нем на самом деле не было лица. Прошипев нечто, не переводимое на любое из человеческих наречий, он рухнул на свой облюбованный диванчик, полосуя ногтями вышивку подвернувшейся подушки не хуже озадаченной и перебуженной пантеры: ИДИОТ!!! Плод связи слизня и креветки! Да по сравнению с ним - Тарик воплощенное самообладание и самодисциплина! Аллах, за что, за какие прегрешения, ты помутил рассудок одного из несчастнейших своих созданий?!
  И как теперь быть со своим признанием... Он ни на йоту не покривил душой: рядом с Амиром меркло все! Таких мужчин не существует, а о подобном господине даже не мечтают!
  Мудрый правитель, у которого, скорее, следует требовать справедливости, а не молить о милосердии. Терпеливый и вдумчивый наставник, заботливый надежный товарищ и защитник, великодушный повелитель и внимательный собеседник без тени снисходительности или спеси по отношению к тем, кем распоряжается... Азартный, опытный, интригующий манерой игрок, и - человек, благороднее которого не стоит даже пробовать искать, а уж любовник... В том, что сейчас Амани испытывал к князю, было все - и уважение, и благодарность, и даже преклонение, и восхищение, и страсть, почти безудержное влечение... - юноша поперхнулся вздохом, обреченно разглядывая растерзанную подушку.
  Не далее как вчера, перед тем как заснуть и наблюдая из-под ресниц за князем, он поймал себя на мысли насколько тот красив - резкой, властной, быть может, несколько тяжеловесной, зато истинно мужской красотой. Все тело до тончайшей жилки, от ногтей до кончика волос - пело звонкой струной саза под властью его сильных рук, а собственные ладони, казалось, еще горели, помня малейшие изгибы крепких мышц под смуглой кожей, опаленной жаром пустыни... То, что он вчера исполнил, трудно было назвать массажем! Он увлекся, практически впав в транс, еще немного и стал бы тереться о предоставленную в его полное распоряжение спину мужчины, как кошка в течке... И не был уверен, что стало лучше, когда Амир повернулся, уже привычным жестом привлекая его к своей груди, целуя, нежа, как будто в его руках билось и горело сердце мира, лелея, как драгоценнейшее из сокровищ...
  Что же ты делаешь со мной, мой господин!
  И что теперь со всем этим делать мне?
  Амани замер на мгновение, уставившись невидящим взглядом в пространство перед собой: он понимал, что с ним сейчас творится то, чего не так давно, он клялся себе избегать любой ценой, но было поздно. Он знал свою главную беду: пожалуй, единственное, чему он так и не научился, - это довольствоваться малым и ограничиваться полумерами.
  Разве его история с наместником Фоадом не лучшее подтверждение тому?
  "Такими темпами - ты в самом деле быстро сравняешься с Тариком", - ядовито уведомил себя юноша. - "Ах, нет! Конечно, превзойдешь его, раз уж привык быть превосходным во всем, в чем только можно и нельзя!"
  Бессилие перед сокрушительным и неизбежным поражением, привычно обратилось в ярость. Амани раздражало даже солнце в небосводе, он загонял себя на тренировках, доведя мальчишку до слез, а составившего ему компанию Сахара до изнеможения. Вместо обеда он метался по комнатам, как зверь в ловушке, пока Баст не принялась рычать, а услышав голос Амира, который, очевидно, хотел зайти к нему и все же поговорить об утренней обмолвке, - тихонько выскользнул из своих покоев, не будучи уверенным, спасается ли бегством от него или все-таки от себя.
  Бешеная скачка на Иблисе окончилась у источника, который они с князем проезжали вчера, ведь он действительно окрестностей не знал. Амани пробыл в столь желанном одиночестве до заката, а мерное журчание потока немного остудило пылающую голову. Увы, хватило выдержки его ненадолго! Едва услышав, что князь уже многожды спрашивал о нем и желал увидеть сразу, как юноша вернется, Аман пришел в еще большее неистовство, хотя казалось что такое невозможно.
  - Значит ли это, что теперь я не волен даже прогуляться без разрешения хозяина? - обрушился он в ответ на хмурый вопрос Амира, где он был.
  - О чем ты?! - мужчина искренне не понимал причину столь резкой и внезапной перемены.
  - О том, что с ошейником или без, я все равно принадлежу тебе, а его отсутствие немногое меняет! - бросил юноша, горечь прорвалась в голосе, а черных очах полыхнуло отчаяние. - Мое предназначение по вызову являться к господину, да еще так, чтобы вся крепость знала... Моя покорность стоит даже больше, чем удобство: потом игрушку можно и на руках носить, но дверь между комнатами остается запертой!
  Он продолжал говорить что-то еще, щедро осыпая мужчину всеми своими страхами, и не обращая внимания на его попытки остановить беспорядочный поток обвинений, пока Амир не оказался прямо перед ним, вынуждая посмотреть себе в глаза:
  - Нари! - в который раз повторил князь, наконец заставляя юношу умолкнуть, и произнес слова, которые разом выбили опору из-под его негодования. - Эта дверь закрыта с твоей стороны!
  Повисшее молчание прервал лишь растерянный выдох юноши. Амани беспомощно взглянул на мужчину, затем тихонько высвободился из удерживавших его рук и медленно, как будто через силу, вышел.
  Амир тяжело вздохнул, устало поведя плечами, но прежде чем он собрался с мыслями и пришел к какому-нибудь решению, раздался неясный звук. Пресловутые двери между их комнатами, которые Аман помянул в запале как пример своего положения, тихо раскрывались. Стоявший меж ними юноша поднял голову, взглянув на мужчину с непривычной, несвойственной робостью и неуверенно улыбнулся... А в следующий миг он оказался в объятиях князя, уткнувшись лицом ему в шею, и сильные руки успокаивающе гладили его вздрагивающую спину.
  - Хаяти, неужели ты все еще думаешь, что я способен поступить с тобой так?! - шепнул Амир в темные кудри.
  Амани молча качнул головой, прижимаясь к мужчине еще теснее. Силы оставили его, не хватало даже сказать "прости", но его поняли без слов. И без лишних слов истаяли последние тени недоверия.
  "Твой..."
  
  44.
  "Мой!
  Нежный мой, гордый мальчик, бесценный... моя сияющая звезда... ярое пламя... Создатель, благодарю Тебя за драгоценнийший из даров, который только может дать судьба!"
  Устремленные в ночь, черные очи мягко мерцали в плотном кружеве ресниц, затягивая в свою глубину, и яснее слов говорили, что своенравный упрямец наконец поверил, полностью открылся, отпустил из тисков на волю свою беспокойную душу.
  "Аллах, пусть же никогда не угаснут звезды в его глазах и огонь в сердце! Ибо любовь - воистину единственная возможность для смертных Твоих созданий узреть и постигнуть вечность... Пусть каждый шаг возлюбленного остается легким, а вздох прерывается лишь от страсти. Пусть неизбежные для любого, минуты печали его - будут короткими, а грусть светлой, кровь не остынет от разочарований, не загустеет в жилах, и никакие бури не занесут песками горестей прямую дорогу рожденного блистать! Амани..."
  Словно услышав беззвучный зов, юноша стряхнул с себя задумчивость и поднял голову, окунувшись в как никогда отливающие золотом глаза мужчины. Придвигаясь ближе, улыбнулся тихо: да, ты действительно колдун, мой князь... Даря свободу выбора рожденному рабом, ты сам стал для него свободой и единственным возможным выбором. И что может быть ценнее знания, что ласкающая его в этот миг рука - не хозяина даже, но господина его сердца, которое словно проснулось от долгого сна после тяжелой болезни. Только теперь забилось ровно и в полную силу, отчего дышать становилось немного трудно, точно с непривычки... Многое было в его жизни, но все оно стоило этих мгновений!
  Сумасшествие! Аллах ведает, как он старался совладать с нахлынувшим безумием, с головой окунувшись в заботы своего нынешнего дома, и не оставляя себе ни минуты на бесплодные рассуждения... Бесполезно.
  Тем более что центром всех мало-мальски значимых событий в жизни юноши по-прежнему оставался князь Амир. Он продолжал тренировать его, стал брать с собою на разъезды, благодаря чему Амани уже вполне сносно не только разбирался в обращении с конем, но и ориентировался в окрестностях. Вечерами за шахматами они говорили об устройстве клана, возможной расстановке сил, союзниках, мерах, которые следовало бы принять, чтобы максимально упрочить положение рода. Амани больше слушал, однако затем припомнил то, что доводилось уловить во дворце наместника, да и все глубже вникал в дела и организацию крепости.
  Конечно, желание добиться признания, уважения, влияния среди окружавших его людей - никуда не исчезло, а Амани всегда тщательно подходил к осуществлению поставленных перед собой целей. Буквально за несколько недель, юношу привыкли видеть подле князя, в его покоях, причем не на ложе, а вместе над картой или свитками, даже Старый Лис Фархад уже говорил при нем открыто, а с самим Аманом на равных. Однако странным образом все это отходило на задний план по сравнению с возможностью быть рядом с Амиром как можно больше, слушать его густой низкий голос, купаться в теплом океане его глаз... И вновь вдоволь наехидничавшись над собой, юноша сдавался на милость своих желаний, куда более далеких от честолюбия.
  "Твой..." - вглядываясь в лицо склонившегося к нему мужчины, Амани невесомым движением очертил линию его лба, затем зарывшись пальцами в свободно спадающие волосы. Рука скользнула ниже, по шее, легла на грудь, ловя ритмичное биение, и снова устремилась вверх, самыми кончиками ногтей, подушечкой обводя широкую дугу брови, скулу, а затем по краю бородки, так и не решившись коснуться губ. Вместо того, юноша тихонько усмехнулся:
  - Я слышал, как говорят, что нас связали звезды...
  Амир слегка нахмурился:
  - Я верю в это! - совершенно серьезно признал мужчина. - Но если хочешь, когда вернусь, достану таблицы, и вместе проследим небесные пути?
  - Нет, не нужно, - Амани решительно качнул головой, бездумно поглаживая метку затянувшейся раны от клинка Джавдата на его плече. - Я хочу думать, что все решения были только моими!
  - Я тоже, Нари! Я тоже...
  Тремя тугими струнами золотоголосого тара - страсть, нежность и любовь переплелись в чарующей мелодии ночи, а на рассвете князь Мансуры отбыл, чтобы начать переговоры о будущем возможном союзе, оставив сонного возлюбленного грезить наяву с алеющей улыбкой счастья на губах.
  
  Разлука для любви, - что ветер для огня: гасит слабую, а большую раздувает еще сильнее. Любовь... - кутаясь от гуляющего меж зубцами башни ветра в черный шелк абайи, которую без всяких угрызений опять "позаимствовал" у отсутствующего владельца, - Аман про себя повторил это слово и понял, что в нем нет ничего страшного.
  И уж конечно оно не обдерет язык и губы, если произнести его вслух! А вот думать о том, что же вынудило его все-таки признать давно очевидное, - страшно по-настоящему было, и совладать с собою пока что получалось плохо.
  Поначалу расставание его не слишком опечалило: венец правителя нелегок, а Амир князь. Разумеется, у него полно важных забот помимо личных, да и он сам давно уже не мальчик для постели, так что не могут же они там проводить все время, как бы это не было увлекательно! И Амани сполна воспользовался предоставленной возможностью показать всем, что не зависимо от того, близко Амир или далеко, - он намерен принимать в жизни Мансуры самое активное участие, к тому же на первых ролях.
  Это был тяжкий труд, требующий постоянного внимания и усилий, но работал он как всегда упорно, рассудив что для его целей людям мало будет видеть к нему доверие Амира. Они должны доверять ему сами, без такого влиятельного посредника, и если получилось добиться этого от Кадера и Сахара например, то следует не останавливаться на достигнутом.
  Стараясь все время держаться на виду и ловить мельчайшие детали, Амани очутился в родной для себя стихии, а ответный пристальный интерес только подстегивал азарт, который превосходно помогал справиться с тоской. Он даже танцевал для всех несколько раз - испытанное средство снять собственное напряжение, и самое надежное его оружие! Как ни странно, его союзником оказался не кто иной, как Седой Фархад, помогая понемногу собирать в своих пальцах невидимые нити к душам тех, кого Ас-саталь желал покорить. Однако время шло, миновал самый долгий срок, назначенный Амиром для возвращения...
  Юноша не собирался истерично впадать в панику. Переговоры могли затянуться по многим причинам, к тому же они не раз обсуждали положение, князь часто отмечал, что Али Захид аль Максуд - человек тяжелого и непредсказуемого нрава, что не меняло того факта, что выяснять позицию столь сильной фигуры следовало в первую очередь.
  С завидной периодичностью, тревога сменялась яростным гневом: о конечно, кто он такой, чтобы ради его спокойного сна слать гонца с известием о причинах задержки!
  Но какие бы доводы не приводил Амани, как бы активно не убеждал себя, - тревога лишь усиливалась, а тоска все сильнее сжимала сердце. Уже ничем не получалось отвлечься, вечера он проводил над развернутой картой князя, вновь и вновь перебирая все их беседы, чтобы понять могла ли Амиру угрожать реальная опасность в этом путешествии, возможно ли, что они упустили что-либо?
  Впрочем, все равно. Ситуация способна ухудшиться в любой момент, а Аман никак не мог узнать об этом, да и от случайностей не избавлены даже мудрейшие! Эти земли никогда не были настолько мирными, чтобы как в присловии даже девственница спокойно могла пройти из одного города в другой с мешком золота. Амир не из тех, кто прячется за спинами, да, он опытен, умел, но... любая стычка могла оказаться роковой. Что если сейчас Амир опять ранен, что если на этот раз серьезно?!
  А еще Амир князь, и не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться - есть люди, которых его смерть обрадовала бы весьма и весьма! С удвоенным рвением и забыв об обычно присущей осторожности, Амани посвятил свои дни тому, чтобы любыми путями собрать даже самую скудную информацию о возможных врагах, недругах и друзьях, каждый которых мог оказаться сомнительным. Ночи же он снова стал проводить в опустевшей постели князя.
  Если после его отъезда, юноша запер двери меж их комнатами и вернулся к себе из соображения элементарных приличий, логики, нежелания лишний раз бередить и без того бурное воображение и отличную память, то теперь попросту не мог заснуть иначе. Так же, - ему казалось, что подушки и простыни впитали ставший родным запах, позволяя обмануть себя и ощутить присутствие мужчины чуть ближе, чем это было возможно в действительности.
  "Бисмилля! Бисмилля Рахман Рахим! Алла Карим! Что же ты сотворил со мной, мой господин..."
  Он был свободен, он знал и верил, что в полном праве распоряжаться своей жизнью, в любой момент покинуть крепость на все четыре стороны, но понимал что с некоторого незаметного момента, неуловимого мгновения - принадлежит Амиру больше, чем если бы в самом деле сидел на цепи, а на теле горело клеймо. Право! Это было бы досадной мелочью по сравнению с тем, как пылало сейчас сердце, и Аман приходил в его холодную постель, - как раненный зверь, истекая кровью, прячется в логове.
  Просыпаясь утром, он холодно уведомлял себя, что явно сошел с ума.
  
  Амир не раз восхищался выдержкой юноши, и надо признать, что возможностей поупражняться в этом похвальном качестве в прошлой жизни у него было достаточно, да и в новой не убавилось. Вот только склонностью к смиренному ожиданию Аман не обладал никогда, и сейчас казалось, что сам воздух вибрирует от напряжения в унисон с его перетянутыми нервами. Он даже не услышал, а скорее почувствовал, что что-то все же произошло, и замер, пытаясь по отдаленным звукам предугадать само известие.
  Двери распахнулись. Амани медленно выпрямился от карты, судорожно ища в себе решимость обернуться навстречу... А в следующий миг стремительным рывком его развернуло, и юноша оказался лицом к лицу с князем, которого хватило лишь скинуть на ходу плащ и отбросить пояс с оружием. Без всяких предисловий Амир обрушил на него бешеный шквал поцелуев и ласк.
  Обида и гнев разом вылетели из головы, не устояв перед сокрушительным тайфуном и неумолимо захлестывающим Амани осознанием, что Амир здесь, вот он! Живой и судя по тому, что слышали его собственные ладони, - абсолютно невредимый. Аман вжимался в крепкое тело мужчины, как будто был не существом из плоти и крови, а водой потока, просачивающейся сквозь трещины меж камней и заполняющей пересохшее русло. Как будто пальцы его были корнями, а сам он - побегом на продуваемом ветром скалистом склоне. Чтобы разгореться пламени нужен воздух, и сейчас он наконец дышал своим воздухом... Все потом! А в это мгновение Аман желал ощутить мужчину так тесно и полно, как только возможно.
  Ни один из них не смог бы точно определить момент, в который юноша уже сидел на столе, обвивая ногами бедра князя, в то время пока тот так же лихорадочно высвобождал их из одежды - ровно настолько чтобы сделать доступным проникновение. Обычная нежность без сопротивления уступила место дикой страсти, которая в полной мере давала проникнуться долгожданным присутствием.
  Поцелуи обоих - больше напоминали укусы, оставляя на коже наливающиеся багровым следы, несмотря на рубашку, плечи мужчины выглядели так, будто об них долго и с упоением точил когти ближайший родич Баст, а от оргазма потемнело в глазах. Дыхание никак не желало восстанавливаться, и Амани все еще трясло после эмоционального и физического взрыва подобной силы.
  - Нари! - то ли рык, то ли стон, и уже обычным своим тоном Амир шепчет приникшему к нему юноше. - Прости, соскучился.
  "И я! Безумно!"
  Уткнувшись лицом в шею Амира, Амани понемногу приходил в себя, чувствуя как князь легонько поглаживает его спину и растрепавшиеся в беспорядке волосы, но не торопился разжимать рук и ног. Ну и что, что он окончательно рехнулся? Еще ни одного сумасшедшего это не волновало, так что следует быть последовательным во всем! Аман поерзал, устраиваясь удобнее и неожиданно фыркнул, давясь от еле сдерживаемого смеха, вдруг сообразив на чем таком сидит и что именно колет влажные от семени бедра:
  - Мы испортили карту!
   Ладонь на его спине остановилась. Амир слегка отстранился, глянув с боку на смятый и испачканный пергамент, и кофейные глаза заискрились лукавством.
  - Не мы, а ты, - поправил он.
  Черные очи маняще мерцали.
  - Накажи меня, мой господин, - низко шепнул юноша, закусив разъезжающиеся в улыбке губы.
  "Мой князь, любимый мой!"
  Словно завороженный, Амани потянулся навстречу, и прежде чем их губы впервые соприкоснулись, навсегда связывая не столько тела, сколько души, уже вслух - коротким выдохом из самой глубины сердца - прорвалось сокровенное:
  - Хабиб...
  
Оценка: 7.76*7  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Завадская "Архи-Vr"(Киберпанк) Н.Зика "Портал на тот свет. часть 2"(Любовное фэнтези) С.Панченко "Ветер. За горизонт"(Постапокалипсис) Е.Вострова "Канцелярия счастья: Академия Ненависти и Интриг"(Антиутопия) В.Кретов "Легенда 2, инферно"(ЛитРПГ) В.Соколов "Мажор: Путёвка в спецназ"(Боевик) М.Атаманов "Искажающие реальность"(Боевая фантастика) Н.Зика "Портал на тот свет"(Любовное фэнтези) К.Федоров "Имперское наследство. Забытый осколок"(Боевая фантастика) W.Beast "Багровый демон"(Научная фантастика)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Батлер "Бегемоты здесь не водятся" М.Николаев "Профессионалы" С.Лыжина "Принцесса Иляна"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"