Рощектаев Андрей Владимирович: другие произведения.

Рай и Ад

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-20
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    КНИГУ ИЗДАТЕЛЬСТВА ALTASPERA МОЖНО ПРИОБРЕСТИ ЗДЕСЬ: www.lulu.com/shop/andrey-roschektaev/heaven-and-hell/paperback/product-20657121.html /// "...И вот, на суд читателя выносится новая повесть А. Рощектаева "Рай и ад", во всех отношениях неординарная. В основе её сюжета лежит ставшая ныне популярной проблема жизни после смерти. Однако автор не повторяет ни известных представлений об этом американских врачей-реанимологов, ни тем более - традиционной трактовки этого вопроса средневековыми поэтами. Всё написанное кажется тем более убедительным, что подается автором через восприятие героя, по возрасту ещё не отягощённого всякого рода штампами с шаблонными постулатами. Словом, в предлагаемой повести читатель найдёт немало интересных умозаключений, которые заставят его ещё и ещё раз задуматься над вечным вопросам: для чего он живёт на Земле?" (писатель Владимир Корчагин).


Об авторе

  
   Андрей Рощектаев - член Союза российских писателей: принят в Москве в 2000 г. в возрасте 24 лет. Родился, вырос и живёт в Казани. Окончил исторический факультет и аспирантуру КГУ.
   Прозаик, автор нескольких опубликованных книг. <...> Публиковался со статьями и литературными отрывками в "Вечерней Казани", "Новой Вечёрке", "Провинции", "Звезде Поволжья", "Казанском университете" и журнале "Идель".
   Как читатель - любитель глубокой, философско-психологической литературы. Кредо его самого как писателя: душа человека - главная тема.

  
  

  
  
  
   Там, где находится южный край Земли,
   Там - край, где уже не свернуть...
   Там у причала стоят Твои корабли:
   В назначенный день мы тронемся в путь.
   А. Макаревич "Дорога в Небо"
  
   Всюду черти,
   Надави, брат, на педаль!
   Час до смерти -
   Да сгоревшего не жаль...
   А в чистом поле -
   Ангелочки-васильки.
   А мы на воле
   И нет ни гари, ни тоски.
   Ю. Шевчук "Просвистела"
  

Часть I. Саша

Пролог

  
   - Мам, ну когда же мы наконец поедем в то путешествие?..
   - Ну, не знаю, Сашик - как получится. Вот, дадут мне отпуск - сразу и поедем. Может, в мае, после Пасхи. Но только не раньше уж.
   - Ну-у! Ещё таку-ую кучу времени ждать!..
   - Да что ты как торопишься? Я же обещала.
   - А вот потому что я в путешествии... я не буду помнить никакие страхи: так наш дядя *** сказал. Он сказал, что они там меня не догонят. И даже не буду бояться умереть... даже не будет сниться!..
   - Ну Са-аш! "Умереть" да "умереть"! С ума ты меня сведёшь, Сашок! Откуда у тебя слово-то такое вообще в голову залезло! Выбрось его!
   - Ну... это же не матерное слово, а, мамуль?.. его-то говорить можно?..
   "Да уж лучше бы даже матерное!.." - подумала вдруг, вздохнув про себя, мама.
  

1. "Смертию смерть поправ!.."

  
   Саша, кажется, всегда, - и меньше-то был, боялся Смерти. И ещё много чего боялся - темноты и того... ну, того, который там в ней "прячется". Но ведь это всё одно и то же: она же - просто самый страшный вид темноты: темнотища такая, в которой вообще исчезает всё. Вот в прожорливую нору тянется-тянется и пропадает насовсем какой-то живой хвостик. Хвостик есть, головы уже нет... Нет нигде, даже в самой норе, потому что норы тоже нет. Там вообще ничего нет. И от этого детский мир переворачивается, потому что как же: я есть - и вот меня "нет"! Даже и самой-то черноты ведь тоже нет - оттого, что она слишком чёрная. Это не представишь даже закрыв глаза. Можно ещё вообразить, что ничего не видишь, что ничего живого вокруг, что ты уснул, в конце концов - но что тебя самого вдруг нет!.. Этого быть не может, не может... но оттого, что вот так точно и определённо взяли и сказали - нет, это есть! - земля уходит из-под детских ног, и чёрным сквозняком пробирает всего до костей.
   Но ведь главное - никуда от неё не спрятаться, не убежать, и не проснуться - потягиваясь и думая: "Какая мне жуткая и странная сказка что-то приснилась - как будто люди должны когда-то там как-то там "умереть", что ли, и совсем исчезнуть... ну и глупая же сказка!.. в жизни-то ведь всё не так - я уж большой и знаю: смерть - это ж просто... страшилка для взрослых, бабайка, в которого они все верят, как маленькие, что тот их возьмёт и унесёт. Смешные!.. Нет, так не скажешь. И - не смешно! "А может, это и есть всё-таки - взрослая сказка!? - говорила внутри Саши интуиция. - Или кому-то просто приснился страшный сон... и после этого все в него поверили". Но вот почему ж он сам от этого сна не просыпался и не просыпался, и дурацкий кошмар всё показывал и показывал, как будто люди на самом деле - умирают... и это действовало убедительно! Вот же сосед неделю назад умер - хоронили... так музыка жутко, до холодка в спине, играла, а бабушка ещё раньше умерла - воспоминания и фотографии остались, а её самой "нет"... и кладбища есть - он теперь знал, что это такое: туда возят неживых людей и закапывают в земельку, а они уже ничего не чувствуют.
   И всё-таки что-то в глубине души всегда говорило: "Это же всё понарошку! Не верь! Она - очень страшно, но она же - понарошку...". Это то же самое, что чудища в темноте, в которых Саша верить не верил (не маленький же!) - но бояться боялся. Правда, тех вообще никто не видел, кроме на картинках и в телевизоре, - и про них, наоборот, все уверенно говорят, что их нет, а вот про неё все говорят, что есть. И подтверждения есть, что она есть. Но действует всё равно по законам сна: неправдоподобно совсем.
   "Чу-удище идёт... чудище идёт... чудище идёт... чудище идёт!.." - если повторять так шёпотом много-много раз, особенно у поворота коридора, становится жутко, даже если не веришь, что идёт. И убедительно! Саша любил так играть... когда с друзьями. И совсем уж не до игры становилось, когда без друзей. Но о ней ведь, в отличие от чудищ, даже и думать было страшно - не то что говорить. "Смерть... смер-ть..." - само слово очень зловеще рычит и тикает на конце. Лучше его даже мысленно не произносить!.. Он называл её просто - она. От страха её ничуть не спасали ни друзья, ни взрослые ещё и потому, что она ведь невидимым газом владела всеми - и друзьями, и взрослыми: это же не чудище, которое не появится, пока много народу, а тихий заразный сквозняк, дующий на всех. Вместе... в отдельности - от него не уберечься. Объединяйся - не объединяйся, уединяйся - не уединяйся! Темнота, которая мерцает черным даже сквозь яркий день. А уж ночь и вовсе превращает в странную пасть с выпавшими зубами, готовую сомкнуться навсегда. Рассвет каждый раз становится чудом: вот будто пасть уже смыкается - но тут в ней самой звенит будильник, и от неожиданности (каждый раз это для неё неожиданность - хоть пора бы и привыкнуть!) она опять зевает, впуская воздух и свет. Саша слышал, что "умирают во сне" - и очень боялся взять и не проснуться. А просыпаясь - так радовался утру, как радуются только выздоровлению! Закат же, наоборот, вечно был зловещим: вот они - "похороны" Солнца! И эти-то похороны, они ведь тоже понарошку: Саша же точно знал, что Солнце воскреснет завтра утром и как же иначе... но до завтра, до утра надо ещё дожить. А чудища слетаются на любую смерть (смерть Солнца тем более!), как мухи на труп. Эти "мухи" были одновременно и автономны, и зависимы от главной боязни Саши. Они кишели стаями в его снах и пытались плодиться в дрожжах сумерек, как грибы. Противные это были грибы, чуть не тошнило от них! "Ты в них не верь, не думай, - говорила мама, - они и не будут сниться!.." Он в них не верил - но они продолжали сниться. А также копиться в углах фантазии. И с них быстро проецироваться-бросаться на тёмные углы квартиры. Чудища - всегда невидимки или "прятуны", и от этой их невидимости страшнее всего. Она ведь тоже невидимая и непонятная. Даже... чудищ-то хоть можно зрительно вообразить! А днём даже и рисовать, и смеяться: только ночью дрожать, чтоб уж ненароком не "утащили" - туда, где она. Они ведь все тоже "прячутся", тоже "утаскивают", тоже "поджидают" - всё как она. Но только гораздо слабее. Кроме, может быть, одного...
   Один-единственный раз в жизни Саше приснился Чёрт - и он-то не слабее... И никто, кому он являлся в кошмаре, не запишет его просто в разряд чудищ! Ему не подходят никакие разряды! Он - ужас, и этим сказано всё. О нём нельзя много говорить и нельзя много думать... Саша мигом понял это из чёрного текста мурашек, пропечатанных по всему телу. И с этой стороны упорно теснимый памятью страх больше почти не нападал. А вот её вытеснить как-то всё не удавалось.
   А ещё Саша слишком часто болел. От высокой температуры с чего-то - он так никогда и не понимал, с чего, - всегда какой-то мир делался - другой! Ближе к тому сну, где живет она? И мир чудищ всплывал на поверхность из-под покрова - даже если их самих напрямую и не видать. Кровать куда-то тихо, неотвратимо везла - за тёмный занавес, где всё другое?.. Где самое место только им, чудищам, и никому больше. Нет - где всё ещё пострашнее чудищ... где самое-то жуткое, что всё навыворот. И всё туда едешь-едешь - и не доедешь. Ползёшь на маленьких-маленьких ножках мурашек, катишься по склону, удобно накрытому зачем-то шершавым бельём постели. Если ноги поставить, согнув колени под одеялом, кажется, они всё равно едут-едут вниз по этому шершавому... от пробегающих по ступням "иголочек", что ли? И странный "чудовищный"-чудищный! - смысл чудился во всём стояще-происходящем... Мальчик всегда потом, после болезни, хотел об этом расспросить кого-нибудь - узнать точно: отчего так?.. отчего во время бреда всегда жутко, даже если ничего страшного вроде не видно... вообще откуда берётся страх? "Куда меня всё-таки везли те мурашки!" - подразумевался вопрос. Но некому было толком ответить на эти совсем недетские почемучки: взрослые-то ещё меньше в них разбирались. Только удивлялись! Для них ведь сам мир был другой - они как-то непонятно умели гнать из него все настоящие вопросы, которые кишмя кишели вокруг, как чудища... и, наоборот, искусственно создавать себе вопросы ну совсем не важные. Это было то ли очень хитро, то ли очень глупо с их стороны - но ни хитрости, ни глупости они сами тут почему-то ну никак не замечали! Словно играли без всякого уговора в некую ужасно скучную игру, сами её на каждом шагу проклинали и ненавидели (мальчик украдкой часто слышал как его мама отчего-то плакала без причины... отчего?). Сами в ней всё чего-то боялись, но зачем-то ну никак не хотели назвать игру игрой, страх страхом... и только всё убегали-убегали-убегали... не убегая.
   - Ну, мамуля, не уходи!.. - запросил вдруг Саша, опять больной, когда мать собралась из его спальни на кухню.
   Он чувствовал, что он один. С мамой, но - один.
   - Да я зде-есь, на кухню только...
   Это ему было - всё равно что в другой город. Здесь, на постели, царил совсем другой край, чем везде. Именно край.
   - Ну, уж ты капризуля какой стал!
   Ну пусть капризуля, пусть... если страх - это каприз? В комнате ведь или страх, или мама. Коктейль болезни и сумерек не оставил третьего варианта.
   - Ну сейчас, Саша, я через несколько минут приду...
   Шаги перемещаются за стену, на кухню. Там - жизнь: там сейчас зашумела вода, стукнула посуда. А здесь кто-то, что-то подкрадывается. Невидимо и неслышно, да воздух же сам чувствует всё невидимое и неслышное - как скопление электричества перед грозой. Но здесь не гроза (эх, была б она сейчас - и нестрашно: бушевала и шумела бы жизнь, вода, свет... небо! Он любил ливни и молнию, инстинктивно чувствуя в них что-то светлое, как открытое на минуту окно в небо. Но сейчас для грозы слишком рано... или слишком поздно! Начало весны и конец зимы - почти одно и то же: зима ведь не только - три месяца календаря). Темнее Темноты и Холоднее Зимы, оно идёт в темноте и холоде. Или уже подкралось и стоит у кровати. Волосы шевелятся, как от его дыхания...
   - Мама-а! - закричал Саша.
   Но весна ещё только начиналась, и это ещё не растаяло. Снег-смерть лежал плотно в слоях атмосферы.
  
   Нет, день всё-таки сменил ночь. Весна двигалась вперёд.
   Снег дымил на прощание, и медленно-медленно в этом году приближалась-вырисовывалась вдали поздняя Пасха. Звенело-капало, как грибной дождь, за окном - это при ослепительно бьющем в комнату снопе. Саша весь балдел от живой дроби, похожей на стук клювиков смешных маленьких воробьёв Водяных! И от пышущего солнечного жара на рыжем ковре, как на пляже. "На курорте, мама!.." Он радостный, как оживающий, сидел в позе лотоса, поджав ноги, на кровати. Или даже в кресле - как же, ближе к свету!.. перебираясь туда уже сам, впервые за последний месяц. Птицы тучами носились за окном, как он взглядом. Небо было готово то ли провалиться в его глаза, то ли, наоборот, глаза и сам он весь - в весеннее небо. Чудища, что называется, отдыхали.
   Ревели, прощаясь, сосульки. И мама часто незаметно плакала, уходя на кухню. Тоже что ли от какого-то контраста: льда с солнцем, рождающего воду?
   - Господи, отчего он у меня весь... - и тоже боялась... суеверно боялась даже мысленно договорить. Сынишка, которого она после давнего развода воспитывала одна, рос... ну вот такой, какой рос. На улице - весна, а тут то ли квартира, то ли больничная палата. Есть же здоровые дети и счастливые мамы! Несправедливо так... когда не все! Когда - весна, а...
   Впрочем, всё должно быть хорошо! Иначе и быть не может, когда столько любимых Сашей праздников на носу. "На носу, мам, на носу!.." - хихикал-дурачился Сашок, сидя, как йог, в кровати. И вертелся, как юла - как здоровый! - нажимая на свой нос, как на кнопку. Потом пытался достать и мамин нос... Мама у него молодая и хорошая, они с ней друзья. Будет Вербное воскресенье, когда надо "непременно-безусловно!", по его ответственному заданию, купить букетик вербы и чтоб обязательно душисто пахла. Потом Пасха - праздников праздник - чего и говорить!.. А там уж 9 мая с разноцветным, как будущее лето, салютом.
   Верба в этом году перезрела и дышала как раз как надо - на радость Саше, мечтавшему, чтоб хоть дома понюхать весну. Серебристо-золотистый салют сладких "медвежат" взвился над вазочкой, как будто их выбросило с силой по рубиново-красным траекториям из пушки вазы. "Ты их не ешь!" - просила мама. Хотя они сладкие - и он, и мама из своего детства это прекрасно знали. Но ладно, лучше уж не портить такую красоту.
   И всё-таки главное: Верба - предупреждение, третий звоночек, такая присказка перед главной сказкой. За её беловатой чащей уже чудится зелёный можжевельник, бордовые прутики словно отражают крашеную скорлупу, а светящиеся пушинки - это такие снежно-скульптурные портреты пасхальных свечек. Настоящие восковые огоньки: внизу и внутри сквозит сереньким, как от фитиля, а к краям - всё светлей, огнистей и ярче. И ведь не чисто серо-белое, а с едва уловимым жёлтеньким медовым светом: тоже как бы изнутри - язычок из красной свечки прутика. На Пасху в церквях как раз будут алые и розовые свечи.
   И много чего ещё будет! А вот чудищ совсем не будет: даже побоятся высунуть нос, чтоб не обжечься на свечке... Даже носа-то у них нет. Потому что и их самих ведь нет... но это - единственный день, когда совсем-совсем понятно, что их нет!
   Почему всегда в этот день весь мир другой? Почему не страшно то, что "страшно"? Что он за один такой выпал в году, когда всё - другое... всё не такое!.. вернее, всё - такое, какое должно бы быть всегда, вечно!.. но, к сожалению, так не бывает... Саша даже запутался - даже в мыслях не хватило слов это толком выразить... вот как видишь огонёк свечи - но он же тебе - не вербная "помпошка": не можешь его взять в руку, погладить и скушать.
   Саша только знал, что это день-сказка. То есть когда сказка становится правдой, а вся неприятная "правда" о жизни и смерти - смешной сказкой. Ну, как же можно всерьёз принимать Смерть!? Он не совсем понимал слово "воскрес" и вообще много ещё чего не понимал - но достаточно ведь, что, когда говорят: "Христос воскрес!", от самой музыки этих слов всё остальное просто перестаёт существовать! Во всём мире нет больше ничего, кроме "Христос воскрес": сказочного ХВ в церквях и душе, ало-розового, как восходящее солнце (кстати, а "восход" и "воскрес" - чем-то похожи!). Всё встаёт на свои места, будто только этих-то двух слов и не хватало в тексте жизни, отчего прежде терялся весь смысл текста.
   Предвкушение праздника - лучший праздник. Уже накануне мир делался другой. Вечера вдруг стали нестрашными, как утро. Закаты над оттаявшей весенней землёй бестревожностью начали напоминать рассветы. Так всё мирно - тихо. Город и Земля теперь - одна сплошная огромная церковь. Или, наоборот, очень даже маленькая... Но снаружи, над её сводом, наверняка ещё лучше - и вот там-то уж точно простор без границ! Точно-точно! Его не видно, но он угадывается - особенно в такие вот дни. Когда окно открывается. Ведь Кто-то же эту церковь строил, не сама же она. А построить-то ведь что угодно можно только снаружи - как башню из кубиков. Только потом, чтоб внутри оформить, надо самому хоть раз зайти. Но Он ведь зашёл - давно-о заходил, жаль, что мы не застали!.. зашёл и вышел, но всё, что надо, успел преобразить и даже окно открыл, чтоб духоты не было, как всегда окна весной открывают... Вот Пасха нам на память о том Входе-Выходе и осталась - она же тоже всегда весной! Так чего ещё надо, кроме Пасхи и весны! А... ещё и Крест на память о Нём внутри остался - печальный, и даже чем-то "страшный" - для тех, кто не понимает, но светлый. Чем-то!
   Да, всё это просто подсознание лепетало без умолку то, чего ещё, конечно, и в помине не было на языке у мальчика. На языке не было - а чувствовалось примерно так... Под Пасху и правда весь мир похож на малиново-голубую церковь в огоньках. Как их с мамой собор - в центре города. Саша помнил его по прошлой Пасхе: тогда он был здоров и они с мамой туда ходили. Тогда Пасха стояла ранняя и всё купалось в воде и солнце. А они просто гуляли-гуляли и забрели.
   Шли зеркально-мокрыми улицами, мимо бредущих по колено в воде скверов и вот, увидав его вдали - как игрушечный, недавно отреставрированный (уж сколько лет смотрели издали - "проездом"), решили зайти. Красота словно сама взяла за руки, подняла по высокой лестнице и ввела за тяжёлую дверь. За ажурной от дымка бездной, как в космосе трепетно и живо мерцали галактики свечек, кометы позолоты. Позади небесно голубой... или озёрно-голубой трапезной, обросшей, как пруд, яркими каменными цветами, виднелся большой зал, за ним - распахнутые Царские врата, алое семизвездье лампад на престоле... великолепная анфилада с молящимися уходила вдаль. Казалось, входя сюда, утекаешь рекой вот туда, к престолу, в другой мир... бывают санатории для тела, а здесь - санаторий для душ. Гирлянды лампадок весёлыми зрачками встречают из светлого полумрака. Клюквы и незабудки перемигивают друг друга. А бутончики пламени на восковых стебельках (или златоверхие минареты: "Посмотри-ка - как похожи!" - сказала вдруг мама, везде учившая его наблюдательности) сомкнулись в неровные ожерелья, пунктирно играющие венки... Хоровод светящихся пчёл вокруг алого или синего мака лампады! Нежные отблески играют на ризах икон и покрывающих их стёклах. Всё здесь кажется одушевлённым... ну, просто всё. Лампады, лампады... В храме - огонь солнца, в его медовой дымке обычные огоньки ничего не освещают - просто сочные ягоды и цветы. Замерли, почти не шевелятся. Настоящие белые и красные цветы стояли перед иконами и на престоле. Пасха!..
   В этом году остались одни воспоминания. Недуг плотно защёлкнул двери... только в собор - не в сам праздник. Пасха же прорвётся и сквозь них, её не задержишь! Розовый свет снаружи отблеском достанет и здешний уголок: всё сейчас - храм... И в телевизоре он будет. А это уже - что-то! Телевизор ведь - заменитель жизни... Во сне-то он наоборот страшен - по нему часто передают "с того света": или "мелодию", или интервью с чудищами. Ну а наяву-то куда ж без него! Окошко в мир. А раз в мире - Пасха, то и в окошке тоже - Пасха.
   Сегодня будет обычная ночная трансляция из московского Храма Христа Спасителя. Патриарх старенький будет алеть-мелькать в золочёных Царских вратах, как свечка с серебряным огоньком-бородой. И ещё целый подсвечник таких пасхальных бородатых дяденек-свечей вокруг него. И смешно отчего-то, как будто дяденьки играют в игру, и мило! И храм - как самый интересный на свете театр: наяву он - не такой, совсем другой, а в телевизоре - именно так. Наяву в Пасху празднично и торжественно, даже до страха какого-то (дух захватывает с торжественности...), а в телике - празднично и забавно... всё как понарошку. И опять будет этот смешной, блестящий, как зеркало, и отражающий все свечи, колобок головы толстенького дедушки Лужкова - уже 25 лет (страшно подумать - в три раза больше, чем сейчас Саше!) бессменного мэра и символа Москвы - "Его Превосходительства", как называет его патриарх... Оба такие дряхленькие.
   Христос разрешил смеяться. Он сам смеялся и плакал... но сегодня же невозможно плакать, сегодня единственный день, когда совсем-совсем нечему плакать - можно только смеяться: и сегодня всё на свете радостно... и смешно. И где-то щекочет в горле весёло-нетерпеливым комком, даже перехватывает дыхание - это ей, радости, тесно в теле. Тело ей только мешается, как совсем лишнее и бестолково-ненужное, так мало в себя вмещающее - а она же огромная, ей и всего неба-то мало! Она просит тело, распирая его... то ли плакать, то ли смеяться - чтоб уж вылететь, как пробка, наружу из тесноты. И для неё между слёзами и смехом, оказывается, и не видно разницы: и то и другое она одинаково любит... А тело, как говорит Христос - действительно храм: Храм-хранилище и смеха, и слёз. Не повезло только тем, у кого - ни того, ни другого: конченые люди, наверно!
   Нетерпение щекотало Сашу перед этой ночью: поскорей уж выглянуть в окошко телевизора! Пока-то он глядел в обычное окошко: ну что всё как закат не торопится... Первый раз в жизни он так ждал страшного обычно заката! Вот как не торопятся и не торопятся окрашиваться яйца в кастрюле с "луковым супом" - и в вышине точно так же красный суп не спешит окрашивать небо... То ли дело в том соборе: зашёл - и в одной комнате небо на потолке ещё голубое, а во второй - уже сразу пасхально-розовое. В храме всё возможно, там всё проще! Там и зимой - весна и одновременно лето, и всё цветёт.
   - Мам, а наш собор - красивее!
   Саше сейчас это вдруг стало - очень важно! Он был шалун и спорщик и любил родной город: он скучал по своему собору и не очень-то любил шумную Москву с её лакированными куполами и башнями... а сейчас, в болезни - когда хотелось одной какой-то пасхальной тишины, - ещё меньше её любил. Она вся по телику казалась ему смешной и игрушечной, как и сам дедушка Лужков. Как и его детище ХХС (Храм Христа Спасителя, если кто не знает). И как, к сожалению, почти такая же по размерам современная "дурында" - уже в его, сашином любимом городе, в любимом кремле: тоже - седло на корове, как говорил его дядя.
   - Ну, там ведь тоже красиво. Смотри как! - дипломатично ответила мама, кивнув на экран.
   - Красиво... А у нас красивее! - упрямо сказал Сашка. Всегда вообще, а в Пасху в частности, справедливость должна торжествовать!
   Огромный храм, появившийся наконец на экране, со всеми тысячам людей-мушек в интерьере, привычно поражал сашино воображение и - не трогал душу. Людная площадь, накрытая сводами. То ли дело тот родной собор, который он видел внутри один раз в жизни!
   - А если б ты зна-ал... какой собор я тоже один раз в жизни видела! - вспомнила вдруг мама, заразившись его настроением и уносясь невидимыми глазами куда-то в розовые соборно-пасхальные дали. - Тоже в детстве - кажется, чуть постарше тебя была... он тоже стал моим собором - навсегда, до сих пор! Хоть я его больше никогда и не видела... Надо ещё съездить: с тобой, Сашик - прямо сразу как только поправишься. Хочешь?.. Обязательно!.. Ну, ведь ты у меня ещё попра-авишься, Сашонок ты мой... скоро... скоро... Ещё побываем везде, всё объездим с тобой!.. Я так чувствую.
   - А я уже поправился, мам! Поедем! - поспешил Сашок. И потому что хотел порадовать маму, и потому что сам ведь в праздничную ночь верил в то, что говорил. - А что за собор?
   - А вот - пусть тебе будет сюрприз, когда увидишь. Да я его сейчас даже и не смогла бы описать! Поедем - увидишь...
   - Неужели он даже ещё красивей моего!
   - Какого твоего!? - задорно-ревниво переспросила мама.
   - Ну, нашего! - поправился Саша, обнимая её. - Он что, красивее? чем тот, который мы в том году видели?
   - Увидишь - сам оценишь... Мне-то тогда в детстве казался красивей всего на свете!.. Сто-олько было впечатлений... Надо в Троицу съездить, Бог даст... я тогда как раз в Троицу его видела!
   - А что такое Троица?
   - Праздник такой, он всегда через семь недель после Пасхи.
   - Через се-емь... - посчитал-прикинул в уме Саша, уже ставя себе задачу взять и выздороветь к тому времени! - А Троица, она красивее, чем Пасха?
   - Ну уж всё те надо сравнить - "красивей или нет"! Пасха, про неё недаром говорят: "праздников праздник"... а Троица... ну тоже красиво. Всё красиво! В Пасху всё красное, в Троицу всё зелёное.
   - Яйца зелёным красят?
   - Да нет... хотя можно и попробовать, это ты идею подкинул! - засмеялась мама. - Зелёное - это просто берёзки там живые всякие в церквях ставят, веточки там всякие... цветов много-много - "праздник цветов" его ещё называют! Все церкви в листьях, в цветах, в траве... Съездим - обязательно съездим!..
   - Да, краси-иво! - живо увидел перед глазами Саша. - Мам, а почему люди... во все-все праздники всегда стараются сделать - красиво?..
   Это мальчику опять пришёл вдруг в голову очередной его "философский" вопросик.
   - Ну уж... - не нашлась что сказать мама. Всегда так! А потом вдруг подумала: "Да просто, чтобы... не умереть от тоски!.. Сашенька ты мой, Сашонок!.. в грязи ведь все мы, взрослые, живём и все украсить эту грязь пытаемся - и умерли бы, если б не украшали... да ещё если б вас, детей, Бог не давал в утешение... Ох, Сашок, что же со мной будет, если ты... если с тобой что случится..." Но это она, конечно, не вслух.
   - Мам, а что такое "Смертию смерть поправ..."? - задал вдруг опять очередной свой "лёгкий" вопрос Саша. Крестный ход как раз вытек из храма в тысячах свечей, которые гасли на ветру и их снова зажигали, и - снова гасли... и снова вспыхивали звёздочками: одним огромным мерцающим Млечным Путём, текущим к воскресшему Небу. И у Саши задрожало что-то в душе от ощущения беспредельности... нет, не самого зрелища, а вот того, что за ним... или, наоборот, впереди него - как сказать?
   - Это значит... - задумалась мама. - Значит, Христос умер и этим победил саму Смерть. Потому что... потому что потом-то Он ведь воскрес и Смерть проиграла. И после этого Смерти уже нет... говорят, - добавила она неуверенно.
   Саша первый раз в жизни услышал: "Смерти нет...". Хотя бы и так нерешительно. До этого ведь все говорили, что есть! "Как это - она есть и её нет!? - замелькало в его голове. - Как бы это так узна-ать: что значит - она есть и её нет?..". Он уже чувствовал, что сама мама ну никак не сумеет ему ответить на этот второй и главный вопрос.
   А голова крестного хода уже стояла у замкнутых ворот храма и пела, как великий призыв... призыв открыть всё закрытое на свете!
   Христос воскресе из мертвых,
   Смертию смерть поправ
   И сущим во гробех
   Живот даровав!..
   Гулко и много звонили колокола - но всё никак не могли заглушить этих непонятных, таинственных слов - только аккомпанировали им. И душа, не понимая их, почему-то про себя уже плакала от радости. Детская радость как-то опять опережала детский ум!..
   Последнее, что он помнил, засыпая в тот вечер, под тот трезвон по телевизору - это то, что они с мамой обязательно-обязательно поедут... и туда, и туда, и туда... в общем - везде-везде!
   А потом... потом Пасха, конечно, прошла. Болезнь - нет. Везде опять стало темно. И Саша опять лежал в кровати в сумерках. Опять часто звал маму, и даже один раз по ошибке - покойную бабушку...
  

2. При свете торшера

   Где там воля? - бродит солнышко
   от угла и до угла.
   С подоконников мелованных -
   до бормочущих дверей,
   от иконок зацелованных
   до хохочущих сеней...
   Елена Шевченко
  
   Саша вспомнил, как частенько сидел у бабушки - "городской бабули", тогда ещё живой, - в такие же сумерки в её единственной комнатушке под двухголовым торшером. И тени, казалось, шуршали вокруг - столько их скопилось за этими кольцами света. Клонились-валились с тонюсеньких шеек-стебельков Бледно-Зелёный, как тростник, и Розово-Кремовый, как каша - матерчатые раструбы, сея один пыльный конус света на бабушку с вязанием, другой - на него, Сашу. Дышал светом пыльный горячий дракоша. "Пахнет лампами", - как он говорил: воздух в абажурах был какой-то особый от ламп, которым там тесно и жарко. Свет и мрак, отскочив, как бойцы перед поединком, разграничились очень резко - казалось, рубеж можно потрогать. Света - намного меньше: он тоже как Саша съежился, он сидел в осаде за стеной этого рубежа и словно ждал штурма. Или - это замер батискаф внутри тёмной впадины. Даже не впадина, а аквариум для жути. Это они, пыхтя-шевеля невидимыми жабрами в контрастных жёлто-зелёных сумерках, окружили-замерли и изготовились к атаке. Однако... сами тоже чего-то (или Чего-то) боялись - так пока и сидели в засаде: время остановилось, и кадр чёрного победного прыжка замер в объективе на самом его начале. Пружины лап - или чего у них там?.. - расправились было... но так и не вынесли мрак из его исконных углов на полусвет вокруг торшерного жёлтого кольца. Сонмище скопилось-глазело под кроватью, и ещё сонмище бесшумно - все звуки они сами съели! - напирало из прихожей в невидимые створки распахнутой двери. И под креслом, и по окопам плинтусов, и под тикающей батареей... Ноги на пол со стула не опускать ни в коем случае - даже на свету и при бабушке: пол - их вотчина! А вот торшер они и любят, и боятся... Боятся, как всякого света, но, как ко всему, чего боятся, тянутся: очень любят ту аквариумную игру полумрака с тенями, которую абажуры создают в комнате. И слетаются на них, как мотыльки на свечу. Проявляются как раз в такой атмосфере - как фотография проявляется только при красном свете (Саша часто видел, как это делал его дядя).
   Только на рубеже слабого света и неполной темноты видны чудища, как живые пограничные столбы. Что за ними, откуда они - вопрос самый страшный! Саша и не умел на него ответить, и не не хотел ответить. Но этот вопрос - тоже где-то за мозгами! - отравлял всю его детскую жизнь. В дополнение к миру бреда и снов, как раз и намекавших, откуда они (Так во-от с чего от бреда всегда жутко: бред же - вечный намёк... а к намёкам прибегают только когда слишком страшно сказать правду).
   Нет их - нИт на земле, но тут-то при торшере, начинаешь верить, что есть. А им только этого и надо! Чтоб поверили! Поверить в них - всё равно что поглядеть на Вия. В жизни тоже всегда есть свой "круг". Почти всегда. Сейчас он видимый: отсвет абажура - на полу. Монета великана. А монета поменьше - на потолке.
   Круг: "Не гляди за него!" - вечный внутренний голос нам, как Хоме Бруту. Нормальная логика страуса. Не увидишь - и они не увидят. Жутко - а ты не поддался! Поглядел - поддался: заиграл в их игру: притянули. Жуть всегда затягивает. А пока не видишь, их и нет! То есть, конечно, мурашки на затылке со всеми их таинственными мурашечьими перемещениями говорят, что они есть, но пока не глядишь, те как бы ещё не реализовались, что ли? Не вынырнули в явь... Больше всего на свете боишься убедиться в их существовании, то есть узреть глазами. Получить доказательство.
   .....................................................................................................
   В комнате сейчас тоже - как туман. От торшера. Тихо щёлкают спицы бабушки (Той самой бабушки, которой сейчас, три года спустя, уже нет). Смесь покоя и чего-то потустороннего.
   - Бабуль, а включи верхний свет...
   - Да зачем, внучок - и этого хватает! Зачем же ещё лишний свет. Экономным надо расти - учись.
   - Стра-ашно...
   - Страшно-о!? Да чего ж страшного!
   - Темно...
   - Ну уж ты, милушка, не маленький - темноты-то бояться. Да и где же темно! Я вот старенькая, плохо вижу - и то хорошо вязать при такой вот лампочке... А красиво-то как с таким торшером - посмотри-ка! Сейчас уж таких не продают.
   - Краси-иво, бабуля... Но - страшно очень.
   - Ну как же это - красиво и страшно! Да какой же это страх с такой красотой! У него весь свет-то - вон как золотой... как на рассвете - от этого-то вот абажура, смотри-ка. А от того - зелёненький, как в лесу. Я вот так отдыхаю от вязания - смотрю на них, любуюсь! И всю жизнь, бывает, вспоминаю так глядя... А ты, миленький, просто наблюдать ещё не умеешь. Поживёшь с моё - как раз полюбишь торшер! А то всё подавай тебе яркий свет... Тихий-то свет лучше, старые люди сумерничать любят.
   - А вдруг там кто-нибудь... прячется?
   - Где?
   - В сумерках...
   - Никто не прячется, бог с тобой! Дверь - на замке, никто к нам не зайдёт, не бойся. Скоро молочко попьём и спать ляжем.
   Нет, не понимает бабушка... Причем тут дверь! Разве через дверь приходит к нам страшное! Для него стен и запоров нет - только вот так: свет кое-как защищает. А "спать ляжем" - это значит, и этот свет погасим. Что же будет! В кровати защищает только одеяло, если накрыться с головой - но не так надёжно... да и бабушка ворчит, не разрешает с головой укутываться: спи как нормальные люди спят!
   Как ни боязно сейчас, Саша с ужасом ждал самого момента выключения света. Ему казалось: с каким-то свистом и рычанием всё сразу взметнётся, заполонит комнату и схватит - от одного щелчка выключателя.
   Когда же этого не происходило и после щелчка оставалась тишина - казалось, тут какая-то их хитрость. Чёрная кошка с белой мышью играет, охотник с жертвой. Но почему они так долго не нападают! Уж лучше бы скорей!.. Нет-нет, не надо, не слушайте... лучше уж совсем не надо! Мысли их, что ли, отпугивают. "Эники-беники ели вареники..." - кто-то вот говорил, что эта считалочка, если так повторять-повторять про себя, отпугивает чудищ. А "эники-беники" - может, это ещё большие чудища? Тогда ещё хуже! И - хоть бы какой звук, что ли... Машина бибикнет на улице, дверь хлопнет в подъезде - уже хорошо: уже хоть весточка из мира нормального в этот.. А здесь - нет, лучше не надо никаких звуков: не должно быть звуков в пустой тёмной комнате. Бабушка ещё зачем-то любит занавешивать окна... а шторы же очень то-олстые. Всё-то у неё - по правильному, словно не понимает, что от этого... может вдруг произойти... ну, совсем не по-правильному. По-потустороннему! А вдруг к ней придёт Смерть, а к Саше - чудища... Тут мальчик зарывался носом в подушку, подбирал-забирал ноги - и от такого шороха собственных ног там, "вдали", чудилось: кто-то уже запрыгивает на постель... хотя это ведь им запрещено. Кровать словно колышется от тех, кто там скопился под ней - в маленьком подкроватном аду, ограниченном четырьмя ножками. Чёрный потухший торшер вырос, а потом коварно склонился над изголовьем - сейчас он, наоборот, их союзник. По нему можно забраться и напасть сверху... Один раз Саше в полусне, под утро, показалось, что кто-то чёрный-чёрный сидит у него на груди и хохочет - и нет никакой возможности пошевельнуться, даже хотя бы рукой!.. или хоть закричать, что ли. Сейчас он от того воспоминания не выдержал и всё-таки нырнул под одеяло.
   Жарко, душно и... хорошо. Ничего не видно! Стук сердца, отдаваясь в тихом уютном коконе, успокаивает сам себя. И скоро становится почти неслышным, как шум мотора у машины, переставшей буксовать. "Я - в крепости... И бабушка рядом: можно даже дотронуться, хи-хи... но лучше не надо - а то ещё проснётся, опять скажет: ну-ка вынь голову из-под одеяла!..".
   Тикают часы... Всё хорошо! Даже от "угрозы", таящейся снаружи - хорошо. Страх из тёплого безопасного уголка становится приятным острым ощущением. "Всегда так" - сделал для себя открытие Саша. Значит, страх... он тоже хорош - тоже зачем-то нужен! Зачем? Чтобы, победив и повалив его, можно было на нём попрыгать... Но ведь спрятаться под одеяло - это ещё не победить? И всё-таки... - очень хорошо... Каково же будет, если совсем победить!!! (ну, как Христос победил смерть в Пасху). Только вот как совсем победить? Через три года после этого вечера у бабушки он узнал - как. Но об этом - вся дальнейшая история.
   А пока... пока он и не заметил, как уснул, и не заметил, как - уже утро. Всегда-то оно приходит долгожданно, но незаметно: вот открыл глаза - и оно! Тоже тайна - как это так? Вроде Ночь густеет-густеет, так долго готовится, колдует - и вот раз, её уж нет! Солнце сильнее. Опять победа!
   Вся комната другая. Та же - но уж ни капельки не похожа! Торшер отдыхает под бьющим в окно солнцем, как сложенный зонтик: дождь будет не скоро. Во все самые-самые дальние углы летят стрелы и копья солнечных зайчиков... ох, не трусливые эти зайчики! Ангелы-зайчики. Все чудища сражены наповал. Люстра блестит - уже не паук, а пучок воздушных шаров-абажуров. Кажется, мрака и даже полумрака - нет и не может быть на свете. На свете - только свет, недаром слово такое.
   Вывод - одно и то же место может быть совершенно разным и даже... непохожим само на себя! Попадись кто-нибудь - такой же наблюдательный и чувствующий как Саша, но со взрослым, философским умом, - он бы сформулировал: и Ад, и Рай - совсем не далеко, оба прекрасно помещаются параллельно нашему тесному миру, рядом и вокруг нас. Мы их не видим - только чувствуем иногда, попадая случайно на их волну. Радио ада вопит громче, рая - тише, но убедительней, что ли... Аду для внушительности требуются спецэффекты, раю - ничего. Просто - солнце: и ночь проходит, страхи разбегаются, а снега по весне, не спросясь у ада, тают...
   Вот, видно почему Саша всю жизнь так любил утро и весну!
  

3. Окно открылось...

  
   Печальная страна,
   а в ней - Твоё окно...
   Ю. Шевчук
   "Летели облака"
  

I.

   Потом, после Пасхи как-то быстро-быстро покатилось: хуже и хуже, будто каждый день - новая ступенька вниз. Уже и врачи ничего не обещали, и кажется, даже мама почти ни на что не надеялась!.. "надежда нелегка" - от надежды тоже - устают ещё как... и любимый дядя на неделе завалился вдруг пьяный, страшный. С таким видом, как заваливаются на похороны... или - так Саше почему-то почудилось. Впрочем, пить дядя начал, по своему обыкновению, ещё с Пасхи - и как раз в её честь. Но сейчас можно было подумать, что ещё и от сочувствия... ну, "как бы что ли", - как любил говорить сам дядя, оправдываясь. А когда слишком уж "сочувствуют" и оправдываются, тут и ребёнок сумеет догадаться, что что-то такое... неладно.
   Пасхальные дни быстро прошли. Даже как-то... слишком уж быстро! А в первый же вечер другой недели Саше вдруг взяло и почудилось что-то очень-очень... Он ещё помнил один раз такое же в более раннем детстве - но тогда было... всё же не так!..
   Задремывая, забываясь, словно проваливаясь куда-то, он внезапно почувствовал, что кто-то, как тогда, деловито и хитро уселся на грудь, и этот кто-то был - Чёрный. Цвет сразу виднелся, даже сквозь закрытые глаза. Ужас и чернота расходились от того ореолом, как лучи от синей лампы, холод из открытого глубокого погреба, звук от радио или телевизора. Вспомнилось: "интервью" с того света с ним - как раз с ним самым!.. однажды уже передавали во сне "по телевизору"! В ещё более давнем сне мальчик убегал от него же под стучащую музыку: "тут-ту-ду-ду-ду-ду-ду-дук!.." а он приближался-развевался сзади - на коне что ли?.. Саша, кажется, тоже был на коне, но не таком быстром - расстояние стремительно сокращалось... Но вот так на Саша тогда и выскочил - еле успел! - из сна в явь... Спасся!
   Но теперь-то - не сон? Мальчуган рванулся из всех сил, и страшнее смерти оказалось, что ни руки, ни ноги - не шевелились. Отнялись и всё. Он хотел закричать, позвать, но и рот не шевелился... А Чёрный, кажется, хохотал наклонясь - но тоже ничего пока не делал... будто время из мира вообще исчезло.
   И Саша решил про себя: "Пусть уж это будет сон! Раз это сон, то я должен сначала представить, что я шевелюсь, а уж потом шевелиться... И ещё, надо отдаться страху - чтобы от него проснуться... А ещё... надо помолиться - и хотя бы представить, что я крещусь... так бабушка давно-давно учила". Он мысленно рванул из-под Чёрного руку и перекрестился... а потом уже на самом деле рванулся и - с диким, отчаянным усилием открыл глаза. Никакого Чёрного не было.
   Бедный мальчик с колотящимся где-то в горле сердцем полусидел в кровати, ошарашенно пялился в темноту - и только через несколько секунд уже сообразил, что теперь-то по-настоящему проснулся. Только груди почему-то и вправду было тяжело-тяжело, как придавленный, и ту же он осознал... что впервые в жизни с чего-то вдруг взял и разучился дышать (хотя так не бывает - но так было...). То есть - и делал вдохи, но всё оставалось так, как если бы и не делал. Воздух куда-то выветрился. И вообще он, Саша, чего-то разучился - чего раньше умел в жизни и что было само собой разумеющимся. Он что, чего-то потерял?
   Хлынуло из глаз и мальчик, как мог, позвал: "мама!.. мамуля!..". Или это только показалось, что позвал?
   Но это было ещё только начало... ночи и того, что с ним сегодня происходило.
  

II.

   Ближе к полуночи - где-то в двенадцатом часу, Саша вдруг почувствовал, что полностью выздоровел. Да-да, в этом не было никаких сомнений! Организм же не обманешь! После нового рывка он как-то освободился и от удушья, и вообще от каких-либо следов болезни. Стало так легко, что будь он взрослый и читай он медицинскую литературу (а кто из нас, взрослых, её по мнительности не читает!), он вздохнул бы полной грудью: "Ну, кризис прошёл!.. Выздоравливаю - теперь уж дело на поправку!".
   Но отчего-то он выздоровел сразу, в миг - без всяких "на поправку..." - организм это заявил без обиняков: громко, весь ликуя - и не то что потягиваясь, а даже как бы расправляясь, что ли. Крылья расправляя - если бы они были. Неужели так бывает?.. даже и без холодного пота. Ведь какая борьба только что шла!.. Он помнил недавний ужас свой и ужас в мокрых, прячущихся каких-то маминых глазах при взгляде на него. Помнил Чёрного... но сейчас всё то уже совсем не страшно, всё то - как понарошку! Было и прошло. Одно блаженство осталось. Здоровей здорового и счастливей счастливого! Скоро они поедут с мамой в тот собор!.. и вообще... везде-везде!
   Он бодро вскочил с кровати - не лежалось и даже не сиделось от какой-то летучей радости. Скорей сказать маме, что всё уже хорошо! Даже спать не хочется! Но увидев прилегшую вздремнуть маму, сразу решил не будить. Она-то ведь только что просто чудом каким-то уснула после таких хлопот с ним, непутёвым своим Сашком, так замучившим всех своей болезнью! Но теперь-то уж наконец всё прошло!.. Ура! Он вприпрыжку (и как-то так легко вприпрыжку, как будто бы счастье прогнало даже закон притяжения!) вернулся к своей кровати. И в темноте было впервые в жизни (за исключением Пасхи) нестрашно - тоже от счастья, что ли...
   Но... кто-то лежал в его кровати. Это оказалось тоже - не жутко, а удивительно! Кто-то, главное, маленького роста - но в очень странной, неестественной позе...
   - Кто тут? - крикнул Саша, останавливаясь как вкопанный.
   Странно! Но всё было дико знакомо: будто эту сцену уже где-то видел - сцену очень важную, многозначительную... только не помнил, где. Это как какая-то загадка - тоже из сна: если он её разгадает, поймёт, то что-то в его жизни сразу изменится и решится! Главное, почти и не страшно - хотя, по логике, должно бы быть страшно... что ли...
   Саша нагнулся и увидел, что лежит - мальчик его примерно возраста. Удивительно: темнота не мешала всё чётко-чётко видеть... Вдруг - откуда-то! - стало совершенно ясно видно, что это - он сам.
   Саша растерянно протянул руку пощупать, даже потрясти - словно этим мог вытрясти ответ, как монету из автомата: ну что же тут всё-таки произошло!? Стоит ли добавлять, что пощупать, конечно, не получилось. Рука легко проходила сквозь, ничего не ощущая. Но лежащий мальчик не был призраком, иначе пришлось бы признать, что тогда и сама "кровать" - призрак кровати: она тоже никак не прощупывалась и вообще ничем не давала о себе знать, кроме одного вида... который, как выясняется, обманчив. И вдруг всё - "понялось".
   "Это же только что был я?.. Но я ведь здесь, а не там! Я - не он... Он-то умер - но я-то живой!.. Мне теперь ни чуточки не страшно говорить "умер" - я не умру никогда... теперь-то точно знаю!.. Это здорово... но плохо, что он там лежит! Зачем он там валяется!? Он - больше не я! Зачем он нужен!? Мама только зря испугается, как увидит!..". Но тут пришла мысль, от которой он уже сам испугался! Да, мама увидит того, лежачего - а его-то, Сашу, больше не увидит. Произошло, действительно, страшное: "Я же исчез из этого мира - меня здесь больше нет!.. Я куда-то попал! Я один! Я... одни перед чем-то!.. Я... Ма-ма-а!.."
   В панике он бросился так же, как того мальчика, тормошить маму, и она тоже так же - не слышала. А он - не чувствовал... Они оказались в разных мирах. "По разные стороны" - как и он со своим телом.
   Сашок заплакал над "мамулей", как будто это не он, а она умерла. Его ведь все раньше называли - мамин сынок. Теперь уже... никак не будут называ-ать! В этом, другом, мире, оказывается, тоже плачут - только как-то по-другому, иначе. А Сашок ведь и при жизни был в чём-то - как девочка. Нежный, чуть трусовато-храбрый (если так бывает), и - сентиментальный (если бы знал такое слово!). А в общем мальчик как мальчик, восьмилетний как восьмилетний, даже - шаловливый как шаловливый - только без мужского воспитания и снами всякими, и историями всякими в голове. Сначала уж думал - и эта история ему не снится ли?.. А может, наоборот, "жизнь" все те 8 лет просто снилась?.. кто-то из старушек-соседок говорил про него - за глаза и сочувственно качая головой: "Вот ведь мальчишка - как все на вид-то - а вот не от мира сего, сразу видать! Не наш - божий. Ох бы-ыстро такие уходят! Господь забирает. Не жилец он, миленький - по глазам уже видно...". И мама, наверно, тоже что-то даже и "видела", но верить, конечно, всё не хотела. Вот сейчас разговаривала с ним во сне... но не с настоящим - со сновиденческим. А настоящий Саша, которого уже "не было", невидимо плакал возле.
   И вдруг мальчик почувствовал... ещё чьё-то присутствие. Это было хорошее присутствие - не тот Чёрный, что перед его уходом сидел на нём. Окно было физически закрыто, но было такое ощущение, будто его открыли. Или тут - какое-то другое окно? Через которое - вон тот, что за спиной, столб света... и через которое Саша "уйдёт" - он это сразу понял. Когда мальчуган до этого, несколько дней назад, смотрел в весеннее небо - уже тогда и ему, и маме буквально чудилось, что если бы не мешало стекло, он провалился-улетел бы туда, притянутый этим кругло-выпуклым, родным, голубым магнитом. Сейчас разделяющего стекла уже не было.
   Саша, мысленно вытерев слёзы, обернулся и увидел совершенно знакомого и родного ангела, сидящего в кресле - и ничуть не удивился, как будто так и надо! Ведь вся картина была удивительно знакома и понятна - не потому, что он где-то до этого видел её... не потому, что вообще когда-либо думал или мечтал... а просто - родная картина и всё. Нет, он её никогда и нигде не мог видеть, но непередаваемо соскучился по ней. Знал: она - его... и ничего другого больше не надо... и плакать больше не о чем. Смешно плакать! Сразу перестал - и забыл, что плакал.
   Прежде чем Саша решился заговорить, ангел вдруг... поднялся, словно прислушиваясь. Подошёл к двери на балкон... там, действительно, вдруг раздался какой-то неприятный шум, как от нескольких крыльев... он шугнул эти невидимые крылья: "Щ-щ-щ!.. Кы-ыш-ш!.." - прямо как покойная бабушка гоняла обнаглевших голубей, садившихся на карниз с громким шелестом и царапаньем. И, как тогда, что-то быстро упорхнуло там, снаружи... "Какие-то ночные голуби?.." - подумал Саша, зачем-то вздрогнув. Почему вздрогнув - и сам не понял.
   - А... кто там был? - доверчиво спросил он у светлого и родного, до сих пор ещё стоявшего у балкона.
   - Голуби, а кто же ещё! Саша... - ответил он - прямо как если бы отвечала сама сашина мысль. - Голуби! - а сам улыбнулся как-то, почти по-земному. - Ну совсем поглупели - в окна лезут, как так не видят!..
   - У меня бабушка тоже всегда шугала голубей... боялась, что стекло разобьют!
   - А я знаю твою бабушку.
   - Видели!?
   - Ну конечно. Я всех видел. И - тебя...
   - А я вас - люблю! - вдруг сказал Саша - так наивно говорят обычно дети более младшего возраста. Но разговор ведь шёл на каком-то мысленном языке и здесь всё можно. - Я тебя люблю! - поправился он.
   - А я тебя... Я ведь за тобой пришёл, Сашок!
   Ну вот, прямо как мама всегда приходила за ним. Раньше, в детский сад... Вот здорово!
   - А ты - ангел, да?
   - Да как бы тебе сказать... Это - рассказать надо. Я потом расскажу, Сашок.
  
  

4. Давай не сразу... ещё полетаем!

  
   Как юная душа
   в сгоревшей паранже...
   Ю. Шевчук
   "Летели облака"
  

I.

   - А ты за мной прилетел, чтобы нам вместе... - спросил Саша.
   - Да.
   - К богу?
   - Ну конечно... А все дороги - к Нему... ты разве не знаешь?
   - Там у Него - рай?
   - Да. Царство Небесное.
   - На небе?
   - Ну... Наверху, Саш. "Наверху" - не по-вашему, земному... а просто наверху. Если Небо с большой буквы, то - и на небе...
   - А оно красивее нашего неба?
   - А ты уже знаешь!.. у?.. Сашок ты мой дурачок... шалун ты мой милый! Ну, скажи-ка сам всё, что ты знаешь про Небо!
   Саша с изумлением понял, что оказывается - знает.
   - Вот тот вот луч... ну, который тоже, как ты, за мной пришёл...
   - Ну?
   - Я в той жизни никогда таких не видел, как он! Но всегда ждал...
   - А ещё?..
   - А ещё - если бы вот как марками меняться... или пробками - я шучу, конечно, таким не меняются! - но всё равно бы... я бы ты-ысячу... нет, даже миллион-сексильон солнц... нет, я даже считать не умею - сколько ещё!.. я бы обменял бы их всех на один вот такой вот лучик... хоть он и такой маленький. Но ведь он мне - просто так!? без всяких обменов! Да?
   - Да, и ещё не забывай - целое Небо просто так!.. А теперь представь, что тут только крошечный-крошечный лучик-ниточка - он как в дырочку из того мира, а там - не лучик, а бесконечный Свет. А ещё там - всегда Пасха, это ты тоже уже знаешь - правда, да ты и любил это всю жизнь! Любил и знал.
   Саша не спросил, откуда он, Саша, это "знает", но уже знал, что правда - знает. Он и спрашивал-то всё только потому, что действительно - шалун уж такой, что ли? Здесь ведь, оказывается, всё знакомое и родное - не только один ангел. "Я... я всегда хотел тут быть, тосковал об этом, только никогда не знал, что об этом... Потому-то всё такое знакомое - моё... Я это любил - не зная" - понял Саша.
   - А теперь не только узнаешь, но - увидишь, - улыбнулся ангел и мальчик стиснул его от радости, как раньше обнимал только маму.
   - А мы туда - сразу? сейчас? да!
   - А ты как хочешь?
   - Я хочу... не совсем сразу. Ладно? Я хочу подождать, чтоб было... ну, ещё лучше. Ну как там в жизни я долго-долго ждал Пасху, целый год - и от этого она... ещё праздничней бывала. А здесь... хотя бы одну эту ночь, можно? И... попрощаться с землёй!
   - Можно, конечно. Даже не одну. Целых три дня, до дня похорон, даётся - всем, кто хочет попрощаться... или кто, как ты - подождать, чтоб "ещё праздничней" было.
   - А остальных - сразу в Небо? Кто сразу хочет.
   - Конечно. Тем более, сейчас там всё самое открытое - от Пасхи до Вознесения... Но дети все, такой уж ваш брат, от любопытства, что ли, хотят сначала полетать по своему свету.
   - Ура-а! Я тоже хочу... летать. С тобой! Давай полетаем! Я так соскучился по тебе. Я тебя всегда-всегда ждал... только не знал! И так соскучился в комнате. Весны не видел, даже Пасху только по телику видел!.. Но ждать я - почему-то люблю.
   - Не ты один любишь! Это великая тайна. Это же Его дар - всем, кто на земле: что самый большой земной праздник всегда - ожидание праздника. Это людям... чтобы хотя бы сумели дождаться: прожить земную жизнь, не засохнуть с тоски - дождаться самого большого Праздника... Тебе повезло - ты прожил-то там восемь лет... не успел ещё "заскучать"... и с одного праздника попадёшь сразу на другой - из детства в Рай. Вот потому-то ты и хочешь подождать... ещё несколько часов.
   - Да... а я и не знал там, что здесь сразу начинается такой праздник... Хи! А я ведь там даже боялся, как дурачок, Смерти... Надо же!
   - А я скажу тебе потом, откуда этот страх. От кого он!.. Тоже, своего рода, "подарочек"... Но пока не будем...
   - Да, пока не будем о нём... А знаешь... я ведь тебе здесь всё могу сказать?.. Знаешь...
   И Саша что-то рассказал ему - но то, что никогда и никому не рассказывал там... и мы можем только догадываться, что... но что-то очень откровенное... чего и на языке мыслей у него в том прежнем мире не было... но что нужно было сейчас сказать... Прорвало плотину, и много-много детских и недетских тайн и секретов, непонятных и непонятых там, обрели свободу здесь...
   - Ну, а теперь... полетели! - с улыбкой сказал после всего этого ангел. Как священник там, отпускающий уже взрослым грехи, - (только в тысячу раз теплее было Саше, чем "там" бывает людям после исповеди).
   - Полетели!.. Только я беспокоюсь!... нам окно надо будет потом как-то за собой закрыть, только вот как?.. а то маму продует, я за неё всегда боюсь.
   Это - Саша опять забылся...
   - А нам окно совсем не надо открывать. У нас-то с тобой другое окно... оно... всегда открыто!
   - А-а! Ну да! Ну и хорошо! Я поцелую маму на прощанье, ладно... Ой, а с ней-то мы ещё увидимся?.. - вспомнив вдруг, чуть не испугался мальчик.
   - Ну конечно... больше уж никогда не расстанетесь - потом... Хорошая у тебя мама!.. и она тоже потом - с нами... потом, в свой час!
   - Ну и хорошо!.. - теперь Саша чувствовал, что всё правильно - всё так и надо... а время - когда? - его совершенно не интересовало и земное вообще понималось как-то по-другому.
   Он попрощался с мамой, которая не слышала - и тут же доверчиво взялся с ангелом за руку: "Пойдём".
   - А давай пойдём... через шкаф!.. - пришло вдруг ему в голову по-детски и даже подпрыгнулось от радости. - Я очень люблю шкаф - любил... ну вот играть (как в одной сказке, мне мама читала), что в нём... за ним какая-то новая страна... начинается. Я даже залезал там в него, часто. А нам ведь всё равно, как отсюда лететь - давай через него. Просто чтоб сказка исполнилась.
   - Давай, - улыбнулся ангел и открыл шкаф, как ворота.
   - Во-от! Пусть наше окно будет в шкафе...
   - В шкафу, - поправил ангел.
   - Да... Как краси-иво!..
   И они выскользнули в эту красоту. Им было действительно ведь всё равно, через что в неё выскользнуть. Так перед Сашей исполнилась ещё одна его "тамошняя" детская мечта. Сейчас исполнялись они все - сознательные и бессознательные... ни одной не было, которая не свершилась бы сама собой. Все разорванные ниточки жизни сами собирались и срастались, и одной получившейся большой нити не было конца.
  

II.

   Шли по воздуху, а крыльев не было. Земного притяжения тоже не было.
   - А где притяжение? - потерялся Сашок - как там иногда спрашивал: "Мам, а где мой носок?.."
   - Да нет притяжения. Тут только к Богу притяжение есть.
   - Это значит, я не упаду? - догадался Саша.
   - Разве что к Богу на руки упадёшь. А так никогда больше не упадёшь, не заболеешь, не устанешь, не затоскуешь. Падения и болезни - это всё - там осталось.
   - А город почему-то другой!? Наш - но совсем другой.
   - Это его душа. Ты видишь у всего в мире тело и душу - там ты видел только тело, а её только чувствовал.
   - Я никогда не думал, что наш город такой красивый! Знал, что красивый, но не думал, что - такой...
   - Помнишь, "самое главное - то, чего не увидишь глазами"... Так было там. А здесь - и видишь тоже.
   - Это я где-то чита-ал...
   - Это тебе мама по вечерам читала "Маленького принца"... чтоб ты лучше засыпал и не боялся.
   - А-а... да!.. вот и пригодилось!
   - Но теперь-то ты всё это - видишь! Глазами - только другими.
   - Дядя ангел... а можно... плакать! - робко прошептал вдруг Саша. - Это... не грешно? На меня здесь не обидятся?
   - На что!?
   - Ну, что я здесь... опять почему-то плачу... А я не знаю - отчего!
   - Ты же плачешь от радости, малы-ыш! И никто здесь не может не плакать, пока идёт!.. Это невозможно, уж я-то знаю. Это только у вас, там, где ты был раньше, стыдятся слёз... мальчишки... а девочки, умненькие, не стыдятся, вот.
   - А мы их за это... плаксами дразним!.. дразнили, - поправился он.
   - А я знал одну девочку, которая... не любила плакать даже когда больно! - задумчиво, словно вспоминая, сказал ангел.
   - А я зато всегда там плакал, когда больно...
   - Значит ты пошёл... не в эту девочку. Но теперь уж совсем не придётся плакать, когда больно - потому что больно здесь не бывает. Осталось разве что плакать по дороге от счастья - а это тебе понравится...
   - Уже... нравится!..
   И город внизу вовсю радостно плакал - всеми своими пролетающими огнями. Светлые зелёные и оранжевые слёзы терялись в ресничках и бровях весенней листвы. Облепившей фонари во дворах. Свет рассыпался в тополях нимбами. Другие мерцали совсем открыто. Мерцали от колышущихся рядом веток, как обычные свечи колышутся от сквозняка. Перемигивались галактики неба и земли. Звёзды ведь тоже были какие-то другие. "Таких больши-их и счастливых не бывает!" - подумал Саша... и осекся, потому что как же "не бывает" - когда вот они. И месяц висел больше и радостней, чем "бывает". Саша теперь знал, что он совсем-совсем рядом - туда, к Нему всегда можно перенестись за секунду, если только захочешь. И там можно дышать, как и под водой можно дышать, и на Солнце можно не сгореть, и ничего не страшно. А Солнце ночью, пока плывёт по другую сторону Земли - он тоже знал это совсем не по географии или астрономии (в первом классе ещё не проходили), а просто знал и всё... и знал, что в любую минуту перенесётся на ту дневную сторону, если захочет.
   Но пока интересней всего была ночь и незнакомый город. То есть знакомый. Ангел вёл "экскурсию" - помогал его вспоминать. Саша здесь был всегда и не был никогда! Слышал соловьёв на пустырях, как раньше, но теперь-то мог разглядеть каждого. Одного, самого лучшего, он неслышно погладил. Тот понежился, как кот, и запел ещё чище... и, наверно, подумал... или соловьи не думают?.. Грязные болотные пустыри вдруг стали - красивые. Вербы - много, а каждую "помпошку" можно стало не только потрогать, но и обнимать. Все расстоянья и размеры делались какими он хотел. Ночь не владела над красками и оттенками - они оставались сами собой в любой темноте. Или могли спрятаться в неё, если Саша того желал. Транспортные проблемы были - а сейчас от центра до окраин стало рукой подать. Город лежал весь как на ладони, но можно было на выбор видеть каждого его жителя. Сашок и повидал всех друзей... а прошло всего одно мгновение. Или вообще нисколько не прошло...
   Они с ангелом решили прогуляться в центр "пешком" - и пошли по залитой светом без фонарей улице реки... и никто на этой улице не дёргал Сашу за руку: "Без меня ни-ни, а то машина собьёт!". Или: "Не заплывай далеко - утонешь..." - хотя плавать Саша нисколько не умел, а купался на пляже последний раз два с лишним года назад - когда был здоровее... Но сейчас-то - совсем здоровый! И глубина не страшная, и машины на ненужном мосту - смешные. "Зачем же меня мама от всего берегла!.. Умереть же нестрашно... хорошо!..". Он жалел маму, но теперь была одна приятная жалость. Он мечтал об одном - как бы так сообщить, чтоб вот и ей стало нестрашно и совсем не грустно... что он умер. Как бы - чтоб не ругалась, что он ушёл без спросу погулять. Ему ведь здесь здорово - только "больно" было бы, если бы она плакала! Хотя дядя ангел и говорит, что тут не бывает больно. Но она ещё не проснулась и поэтому не плакала. И всё пока было хорошо!
   В городе стояли храмы. Сейчас они больше всех-всех домов, хотя в той жизни казались меньше. Пасха продолжалась, хотя там - позавчера кончилась. Кресты светились - как там во время службы светились всю неделю буквы ХВ... и ещё будут светиться до Вознесения. А у него, Саши, вознесение будет завтра или послезавтра - утром или днём... как захочет. А завтра - Радуница, когда умерших поминают. Как раз мама его помянёт... порадуется. Это же праздник, чего плакать! Пусть мама пойдёт в церковь и любуется. "Да, так лучше, мамочка! ты теперь меня слушайся, как раньше я тебя... теперь пусть всё будет наоборот, ладно... Какой всё-таки красивый у нас с тобой собор! Ты теперь... будешь вспоминать меня всегда, как только его увидишь...".
   Любимый собор плавал двумя башнями - потолще и потоньше. Над морем крыш с их угловатыми волнами и пеной ночной майской листвы в провалах. И два кувшина - над этими вот двумя башнями. Корона и луковка над кувшинами, кресты-антенны - над короной и луковкой. Антенны что-то задумчиво ловили в небе. Жестяные расписные ангелы хороводом окружали 8-гранную крышу, как голуби - фонтан. Сидели, приткнувшись, на карнизе - таинственно расправив крылья. Для обычных глаз не шевелились, но Саша явственно увидел их шелест, разгонявший вокруг храма темноту. Он ведь чуть-чуть светился. Со всем своим виноградом, яблоками и грушами. С дышащими листьями ждущими расцвета цветами. С вертикальными клумбами и грядками. С нишами святых. Со спящим, не гудящим органом колокольни. Саша, пролетая, дотронулся до креста.
   - Я его первый раз понял. Собор! - сказал убитый красотой Саша. - Это же почти рай.
   - Это не рай - это только памятник раю, его бюст. Как души умерших - в небе, а памятники им на Земле. Так и рай - в Небе, а памятники ему - здесь.
   - Как много памятников! - воскликнул Саша, озираясь. - И если даже памятники - такие!.. то какой же он са-ам!
   Памятников было много - и тех, что с куполами, как с застывшими язычками пламени, лижущими Небо... и тех, что - там дальше, за серебристым спящим озером и мостистой протокой... которые - другие, которые со шпилями, как ракетами, но ракетами тоже - в Небо. Те и другие - светлые в темноте. Вот пять куполов - зелёными и густеющими в ночи майскими почками, выпустившими крестовидные побеги греющим звёздам. Монастырь... Вот рядом - купола шахматные, клетчато-весёлые... а чья тайная, гигантская, никем ещё не разгаданная, но какая-то игра идёт на них от века? Не шахматы... И наклонилась падающая - но она же никогда не упадёт, Саша знал! - башенка колокольни. Тоже, может, нагнулась именно рассказать "живущим" какую-то тайну Неба... Они не пойму-ут! Саша знал по себе, что они не поймут. Им этого ещё не объяснишь! Они - другие. Они - непонятливые. Им непонятны даже эти памятники. Памятники не срабатывают потому, что у тех нет памяти о будущем. "Всё, что было не со мной, помню..." - это не для них. "Слышу я тишину, что молчит в тишине..." - это они тоже, за немногими исключениями, не умеют. Но когда-нибудь найдут... сумеют в свой час. и медленно, как в подтверждение, пробили куранты два часа ночи.
  

III.

   - Время идё-от...
   Саша хотел, чтоб эта ночь никогда не кончалась!
   - Да, здесь оно ещё - идёт, согласился ангел. - От него все там, в той жизни, страдают... А мы с тобой скоро от него эвакуируемся.
   И правда - будто так само Время, как на вокзале, прощалось с уезжающим Сашей, а не просто часы пробили. Ему было радостно от этого расставания!
   Но раз время ещё существует и бежит по-земному - приходится, отдавая ему последнюю дань, немного спешить.
   - Давай тогда быстрее посмотрим - за городом... - Саше хотелось именно этой ночью на природу. В лес! В ночной лес - потому что сейчас там всё нестрашно! Хотелось же ему отпраздновать полную победу над страхом. Вот ведь она победа - пришла наконец! Пользуйся!..
   И мига хватило, чтоб они окунулись в леса, на север от города. И - то плыли над их чёрным морем и тихим океаном... то соскальзывали как с волны под ветки, к неведомым тропинкам или - совсем без тропинок, в таинственный папоротник и в зелёные паникадила кустов, к лиственным цветам, пробившимся из почек, как из бутонов... или как языки из свечных фитилей... И - тысячи, миллионы таких фитилей в весеннем лесу, а люди там, на Земле, не знают, что они, листья, тоже рассеивают темноту: каждый кустик - люстра. И - печать Неба на каждом дереве. Леса - Его заиндевелое дыхание. На шарике-стекляшке Земли. Живой зелёный иней, хранящий в застывшем виде Его дух. Блажен. Кто даже и так его чувствует... И - ни капельки не страшно! Ночь - она ведь всё тот же день, только его обратная сторона.
   И ещё... Саша видел: всё обнимало всё. "Мы и не задумывались, что города обнимают нас, леса обнимают город, реки обнимают леса, суша обнимает реки, моря обнимают сушу, космос обнимает море и сушу...". Всё - во взаимном перепутанном венке объятий. Мы сами обнимаем всё. Они нас душили - мы не замечали. Они нас радовали - тоже не замечали, тем более не замечали. Мы же не видели их Первоисточника. Не видели душу в теле, и Его в мире... День без Него был скучным, а ночь страшной... Не находя его, мы не находили себя.
   Лес ожил и дышал. Нервами и венами проходили по нему дороги. Микробами скользили в нём души Саши и ангела. Ни то, ни другое не беспокоило Лес сейчас. Он зажёг по весне свои свечи! Он отпраздновал Пасху. Он воскрес, потому что так повелел Христос. Смерти нет - и лес со знанием дела поздравлял в этом Сашу! Как поздравлял ещё миллиарды убедившихся в этом раньше, каждого в своё время. Он готовился встречать рассвет - как встречал это таинство всегда, потому что - знал...
   "Знаешь, отчего хороша пустыня? Где-то в ней скрываются родники..." - вспомнил опять Саша "Маленького принца".
   В лесу скрывались игрушки монастырей. Вот матово засеребрился внизу в бархатно-чёрной оправе, как в футляре, двухкилометровый полумесяц лесного озера, отражавшего, как стружку, месяц небесный. В чаше-изгибе водного полумесяца белел-перекатывался - сыр в масле - игрушечный кремлик со стенами и башенками. Монастырь. Второй городок - городок кувшинок, - Венецией раскинулся на озере. Что-то тихо плескало в тихой воде. Комары с писком пролетали сквозь Сашу, когда он начал снижаться. Лениво как-то журчали лягушки - голос самой ожившей воды. Пахло цветущими яблоками перед монастырём - как мамиными духами. Всё спало в свете чуть гудящих прожекторов подцветки, только комары - метелью в этих прожекторах. От мирной тишины хотелось умереть... это слово уже стало теперь для Саши высшим выражением восторга!
   Поблизости, километров за двадцать, виднелся другой монастырь в венке ив и пересохших озёр. И тоже пищали нестрашные комары...
   Как комар, Саша полетел над огромной рекой. На одном её берегу армией стояли леса, притиснувшие к самой воде вражеские плацдармы посёлков, на другом неуклюже горбатились "горы", как их называл раньше Саша, никогда не видевший настоящих гор. Тоже заросшие лесом, как мхом или волосами. Некоторые деревья упали, как спички, и пили верхушками воду - но верхушки эти всё-таки по майски зеленели! Жёлтые и красные бакены лампадками подмигивали небу... словно и река - не река, а длиннейшая галерея огромного собора. Саша прошёлся по его полированному полу. Мимо в огнях проплыл-промерцал странный светильник теплохода. Тихо - как кошки иногда ходят-мелькают в церкви... Саше вот так понравился тогда один "праздничный" кот в соборе в прошлую Пасху.
   Остров-холм вот так же выплыл - миражом, - из-за поворота берега. Уже не кот, а кит из сказки: весь порос домами, куполами и деревьями! Слева, как приподнятый хвост кита, густел самый большой, красный-пасхальный собор с луновидными куполами. Прямо по курсу светлел кусочком сахара собор белый с привставшей на цыпочки колокольней. Как: "Чёрный конь копытом бьёт - бледный конь за ним..." в одной колыбельной. Самая маленькая церковка китовым глазом сверкала почти на конце мыса, справа. Иголка вышки, словно к киту приладили антенну, дырявила ночное небо. Или это - его замёрзший фонтан. Кто-то гладил с Небо рукой воздуха спящий остров. Светлы, наверно, все его сны! "Неужели даже и это - ещё не Рай!?" - подумал Саша с восхищением.
   А ангел задумался... Было видно: это место - оно ему ещё как знакомо! И чем-то очень-очень памятно... Какая-то история?.. Саша замер. Он тоже чувствовал тут что-то, что связывало его с этим вот любимым дядей ангелом. Какая-то действительно интересная история о знакомом месте, которое он, Саша, никогда не видел. Но она, эта история - видимо, тоже на потом. Всё на потом.
   А пока... небо на востоке начало чуть заметно, смутно-смутно зеленеть. Саша слышал где-то, из какой-то книжки - мама ли читала... или в школе им читали: "Небо на востоке зеленеет", - странное предложение. Он тогда удивился: что за писатель такой - путает цвета, как маленький! Саша просто никогда не видел такого раннего утра - спал всегда в такое время. Это ведь ещё не рассвет, а предбанник рассвета, намёк на рассвет. Как их сегодняшний полёт с ангелом - просто намёк на то Небо, где они скоро будут... но ещё не само Небо. За этим чуть зеленеющим сквозь синеву полусветом уже чувствуется что-то ослепительно-розовое: оно ещё развернётся на всё небо часа через два. Какой-то бутон, прикрытый зелёным, медленно вызревает на востоке - но что же будет, - когда он раскроется!.. Сейчас ещё даже и не бутон, а так - крошечная цветочная почка, только начавшая набухать... а все уже знают, что из неё будет... Источник Света, он всегда чувствуется даже в бутоне!
   - А может, сверху, с облаков, рассвет уже видно, а? - потянул мальчик за руку ангела.
   - Поднимись... посмотрим, - улыбнулся тот.
   - Только вместе, ладно?
   - Да уж вместе, вместе... - потрепал тот Сашу по голове.
   И в нестрашном прозрачном лифте - а никакого лифта и не было, - они вмиг поднялись к лёгким перистым облакам. Там, у себя дома, Саша боялся лифтов - сейчас уже ничего не боялся! Будто струя воздушная внесла их в лунную дымку "на седьмой этаж" - километров на семь. Но и там, с внешней поверхности облаков, только месяц виднелся - а до солнца ещё слишком далеко. Холм загибающейся земной окружности закрывает его - как и всё розово-светлое, что там вокруг него. Даже "макушки" лучей, словно какой-то кустистой травы, ещё не видны. Огромное неровное поле облачков синеет и тенисто серебрится, но нигде пока не розовеет. Розы ещё не расцвели - даже здесь.
   - Но я вот... так хочу увидеть рассвет с облаков! - запросила сашина душа.
   - Для этого надо всего только переместиться к востоку и всё! За Уралом - уже рассвет.
   Шутка по земным меркам здесь, как и всё, осуществлялась в мгновение ока... если тут, конечно, мигают оком. Вот огромный-огромный океан - тут уж точно не море, а океан, уже не леса, а тайги, и самой настоящей, допотопной, - зазеленел в тумане и бесконечной дали под ногами... и главное - зазеленело в свежем утреннем свете. Саша - за Уралом! Это рассветная восточная тайга! Саша не знал географии, но догадывался, что - далеко. Так далеко, что здесь-то взошло солнце... Дядя рассказывал, что бывал вот тут в командировке. От одного этого край уже казался каким-то родным. Но сейчас ведь - вся Земля родная.
   Верхушки далёких-далёких, как во сне, Уральских гор-холмов - все в игрушечных сосёнках, как в курчавой траве, - стояли на западе, но купались в восточном свете. Их древняя зелень, как бронзовый щит, отражала глядящий в неё красно-светофорный свет от взошедшей над листом горизонта алой ягоды. И были они все тоже странно знакомы, эти "холмы": копия ли тех, приречных, давешних, под городом?.. или ещё что-то... Туман внизу - отражение-копия облаков вверху. Бескрайнее розово-зелёное небо внизу отражает бескрайнее розово-голубое небо вверху. Бывшее сашино небо отражает его нынешнее. Одна вселенная комната! Пол и потолок. Саша сейчас - на потолке... тут лучше.
  

IV.

   Летели облака,
   летели далеко...
   как мамина рука,
   как папино трико,
   как рыбы-корабли,
   как мысли дурака -
   над стёклами Земли
   летели облака.
   Ю. Шевчук.
  
   Приподнялись ещё повыше и подальше - и из айсбергов сразу составился под ногами один Ледовитый океан, с пенистыми, чуть шевелящимися, как в замедленной съёмке, волнами. Или - белый горный лес... белый, но не зимний. Деревья - ответвления облаков. Дым всей их не то листвы, не то хвои. Нет, всё-таки именно листвы - очень живой! Только бесконечно-голубоватой. Небесные леса, небесные моря и острова, небесные континенты. Но это, конечно, совсем не то Небо, к которому они летят! Это пока ещё земное небо. Оно тоже - "памятник"... Или памятка: чтоб люди почаще подымали на свет голову. Но люди ведь всё равно идут, уткнувшись в землю. Только в песнях иногда поют о небе. И совсем редко - о Небе.
   - Почему же я не боюсь! - удивился опять Саша. - так высоко - а я совсем не боюсь!
   Это пришло ему в голову неожиданной мыслью.
   - А ты попробуй взглянуть вниз и представь на миг - это, конечно, сложно, но ты представь!.. что ты - не душа, а обычный человек... И под тобой ничего нет, никакой опоры, вообще никакой! Хочешь, я только на мгновение помогу тебе это почувствовать: ну как будто бы всё вернулось, как было...
   Саша глянул вниз. Опоры и правда - никакой. Бездна под ногами: в размывах облаков видна, будто на дне в водорослях, зелёная земля... упасть на неё - пыли, а не то что костей, не соберёшь! И пустота километрами - между Сашей и ней. Будто что-то убрали и ничего не осталось. Держаться не за что, даже за соломинку! "Я же упаду!" - чётко понял в эту секунду мальчик: как апостол Пётр понял - "Утону!" - когда шёл с Христом по воде. Здесь даже сердце не могло заколотиться, потому что сердца как телесного органа не было - но ужас был: ещё как, во всю душу! Прекрасная земля внизу и прозрачная бездна над ней вмиг оказались смертоносными... Да постой-ка, какая ещё там "смертоносность"! Саше ли бояться смерти - это после смерти-то! Шутка?.. Только кто шутит? И всю жизнь так зло шутил?.. Какая там ещё опора, если опора не нужна - притяжения-то нет. Земного рабства нет. Значит, и Страха нет - Саша заново в очередной раз понял это. И уже без страха поглядел в прежнюю бездну, и снова она оказалась - божьим морем, по которому вновь гулял поверивший Пётр. Последний рецидив Смерти как-то изжил в себе Саша в эту секунду - вот мелькнуло в нём напоследок и пропало, уже навсегда... "Смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав..."
   - И ведь все страхи мира в сжатом виде - в этом вот... только что...твоём испуге! - сказал дядя Юра. - Все они - одно! Вот оно - потеря на миг бога. На миг - но потеря! Будто опору убрали - и нестрашное сразу становится страшным...
   - Бессмертие становится смертью, - добавил от себя Саша, всё уже понимая. Бездны-то ведь не было, как и смерти. Но только что казалось, что она есть.
   - Да. Смерти ведь нет в природе... нет, не в природе - в Нём! И страх смерти, и другие страхи - под ними столько же опоры, сколько пола у нас с тобой сейчас под ногами.
   - То есть - нисколько! - весело подытожил Саша.
   - И всё-таки - страхи там как-то приходят к людям: чудятся - и приходят. Чудятся от сомнений в Боге. Как ты на миг забыл, что ты - душа и притяжение на тебя не действует... забыл, что разбиваться уже нечему: и страх сразу пришёл - это только на тот миг, пока забыл и не вспомнил. Смерть - она всегда и есть вот эта вот бездна, неопасная для тебя. Боишься разбиться - а разбиться нечему!
   - И не только для меня неопасная?
   - Да, и не только для тебя! Люди боятся её, потому что забывают о Пасхе. Люди боятся и чего-то другого, чего нет... потому что забывают: "Если с нами Бог, то кто же против нас!".
   "А и вправу - кто же?" - подумал вдруг об этом Саша впервые совсем не риторически. Подумал - и забыл. Пока забыл. Потому что ему очень захотелось искупаться в облачном море.
   - А можно? дядя ангел?
   - Мо-ожно, конечно!
   Ну и ура, раз можно! Бездны нет, зато есть море. И все, кто о Нём помнят, в нём никогда не утонут.
   Свобода!
  

5. Увидеть в лицо...

   Кто, непрошеный, куражится
   и хихикает в ночи?
   Е. Шевченко
  
   - ...Я толком не понимают, кто они такие.
   - Что тут понимать? Ты знай просто, что это подручные Врага! Ни слова с ними! Они - смерть!
   Дж Р.Р. Таскиен
   "Властелин Колец"
   - После такой прогулки я уже нич-чего не боюсь!.. - в восторге повторял Саша, вернувшись в город, как с курорта. Тут - ещё ночь, хотя уже на исходе - в бледную окраинную зелень небесного купола там, откуда они вернулись, смутно-смутно просачивалось исподволь что-то жёлтоватое как ветерок. Петухи, которых держали во всех этих десятках "посёлков" в черте города, ещё не орали и даже не готовились. Стояла особая предутренняя тишина, таящая в себе какие-то секреты и пережёвывающая их. В тени всё оставалось совсем даже по-ночному.
   - Кладбище!.. - воскликнул вдруг Саша, показывая вниз. - При жизни я больше-больше всего боялся - её и кладбища... Давай посмотрим, пока не рассвело, чем оно такое страшное, а! Раз смерть не страшна... то и оно...
   В нём проснулось то старое чувство - отпраздновать победу над обеззубленным страхом. Вот, на тебе - за всё хорошее! Смерти нет, а со мной - дядя ангел!
   Они снизились под липы. Подлесок плит и решёток ждал в темноте. Таинственные кусты смерти. Её города и крепости... загоны оград, тюрьмы решёток... клетки и мышеловки пунктуально отведённых "умершим" мест - мест, где их, оказывается, вовсе и нет, и только глупцы, путающие душу и тело, думают, что они там. Зоопарк, из которого все разбежались... политлагерь после массовой реабилитации - пустое обиталище смерти, которой нет. Все эти решётки утратили силу, а кресты в них - памятники победы над этими решётками. Памятники разгрома Освенцима - разгрома без всяких танков, одни сошествием Умершего и Воскресшего... и нет с тех пор запоров, и пустота - в загонах, и Утро, даже ночью, на крестах.
   Что же страшного теперь в пустоте!? Дом Смерти оставлен пустым. Красивый парк-лес на его месте.
   - Тут уютно... - прошептал Саша. - Я даже не зна-ал!..
   Спали предутренним сном деревья. Дремота есть, "вечного сна" - нет. Шелест невидимой реки в ложбине, за пограничной кладбищенской насыпью, не давал забывать о бесконечности жизни. Молчала жёлто-белая церковка с колокольней на берегу, в венке деревьев. В сиренево-голубую пыталась перекрасить её на прощание медленно отступавшая ночь. Упавшей луной мерцал колокол купола. Войско деревьев над кладбищем, построившись, отдавало ему честь. Зелёными приветственными знамёнами развернулись и замерли верхушки берёз. Черновато застыли, перестав каркать, липы. Мерцал лёгким полутуманом - как отблеском купола, - луг. Гальками рассыпались дальше, по всей городской окраине, дома со слюдой несветящих окон - опять жизнь. Везде жизнь! И завтра уже наступило. Саша запрыгал от счастья.
   Как радостные прыжки веток, взвивались вверх древесные ярусы. Люстры молчащих вороньих гнёзд. Люстры безопасной темноты. Всё бесшумно, но неотвязно тянулось к небу. Перекатывалась вниз крупная роса, словно сдуваемая этим вечным движением всего вверх.
   Готовились через час-другой открыться и какие-то беловатые и жёлтенькие бутонцы, цветы не цветы, словно и из них тоже должны были вылететь, как из тел, крошечные подобия освободившихся душ... и их заранее распирало этим дыханием жизни. Таких же оттенков цветы в небе, высоко над ветками, зевая после бессонницы, готовились их встречать - и встречая, таять-засыпать в сиреневой постели.
   Красота и тишина. Но почему ангел вдруг мягко сказал: "А туда лучше сейчас не надо, Сашок... сейчас, через пять минут, можно будет", - это когда Саша свернул за какой-то... вроде ничем не отличавшийся от других уголок кладбищенской аллеи.
   Саша остановился - но, конечно же, посмотрел "туда". Не специально посмотрел - а вот бывает как в одном психологическом приёме: "Не представляй себе белого бычка! Ни в коем случае не представляй!" - и первое, что делает мозг - это как раз выдаёт яркую картинку белого бычка.
   Но здесь был - не белый бычок. А чёрный ухват, что ли. Кажется... Во всяком случае, что-то бредово-суетно мелькнуло на миг в дальнем конце аллеи и пропало. Живая... нет, неживая дыра странной формы. В одну тысячную долю мгновения Саша успел прикинуть: "Где же я видел эту... форму!?" - и именно от этой мысли (он потом чётко помнил, что именно от одной мысли - а не от чего-либо ещё - другого!) его в ту же долю мгновения обдало как кипятком. Такой несусветной концентрированной беспредельной жути... что... он вспомнил такое... лишь один раз в той земной жизни, да и то в том почти забытом сне. Остальные сны с "просто чудищами" не шли ни в какое сравнение!.. Саша боялся его назвать - словно от самого этого названия что-то могло произойти... но сам уже в ту же секунду прекрасно знал, как его зовут... Полная изнанка - дыра, переворачивающая "там", у людей, при малейшей встрече с ней, волосы дыбом. И дыра одушёвленная... это самое жуткое! Дыра - формы существа... и он-то, Саша, оказывается, прекрасно зна-ал... и от такого давнего знакомства тоже было - не по себе!
   Саша бросился-прильнул к ангелу, спрятался в нём... Да, лучше бы взгляд "туда" не падал - лучше бы и не было той доли секунды! Что-то процарапало и неживым сквозняком прошуршало вдали... вот лучше был прошуршало-пропало прежде, чем он успел туда взглянуть... Как опасен иногда один взгляд! Вот бы повернуть время и быть умней!
   Но ангел только тихо погладил его.
   - Ничего страшного... - И Саша - опять в долю секунды, - понял, что правда: ничего страшного... просто произошло-увиделось что-то, что, наверно, должно было произойти.
   - Он уже ушёл. Он сам боится... вечный трус.
   И по объятиям ангела, и по его тону было ясно, на чьей стороне - сила.
   - Я и думал - на кладбище ничего страшного...
   - И правда. Его тут - не больше и не меньше, чем в любом другом месте... Просто - тебе довелось увидеть чуть раньше, чем я успел тебя подготовить...
   - А я... я, кажется, его давно-давно уже видал! Во сне... но - так страшно... так жутко!.. как будто бы то был - не сон. Как будто и тогда - не сон, а вот как сейчас... в точности как сейчас!
   - Именно "в точности" - так всегда бывает в снах.
   - А откуда ты знаешь?
   - Да я ведь тоже был там - во сне!..
   - В моём сне!? - удивился и обрадовался Саша. - И ты тоже его видел?
   - Нет, не в твоём. Я видел его в своём сне... - как-то не совсем понятно объяснил ангел.
   - Расскажи, - попросил Саша, чтобы понять: как это - в "моём", "твоём"? - А я тебе потом расскажу - свой сон... хотя очень страшно вспоминать!..
   - И - не надо. Они - почти одинаковые, эти сны. Твой и мой, - сказал ангел. И сам начал рассказ - будто какую-то книгу-роман читал. Наверно, всё там и было записано - в какой-то книге... потусторонней.
  
   Большинство болезней приходит осенью или зимой - простужается тело, застужается душа. Помню один октябрь-ноябрь - помню как болезнь с тех своих девяти с хвостиком лет. Хотя это было хуже болезни.
   Однажды грязной осенней ночью ("грязной" - почему-то именно такая ассоциация возникает!) мне приснился он. В нашей городской цивилизации - казалось бы нечто архаичное, но сон ведь уносит не в цивилизацию, а туда. Где нет времени - прошлого и будущего, где возраст - маска, которая легко спадает, и ребёнок бывает взрослым, а взрослый ребёнком - в зависимости, что у них на душе. И изначальные, первобытные страхи разных возрастов скрещиваются, производя порой известный задолго до Мичурина универсальный гибрид. Страшилку всех времён и народов - людей верующих и неверующих, суеверных и душевнобольных, впечатлительных детей и выпивших лишнее взрослых. И - совсем здоровых и трезвых. Он же - сам Страх с выросшими от старости рогами.
   В полумраке - на покрытой нехорошим конусом неестественного света стене, - мне предстала во всём могуществе чёрно-рогатая тень. Разом! Дикая угроза таилась в ней. Кажется, она хотела - броситься... От небывалого прежде, ни с чем не сравнимого - куда уж там смерти! - ужаса крик застрял в горле и резонансом - вместо звуковых волн физическими, прорвался ознобной дрожью-биением. От мерзости этой воплощённой, но невыносимо мёртвой помойки-бездны тошнило душу и трясло сонное тело. Это был не смешной бесёнок детских сказок, а - живой Ужас. Сцена продолжалась несколько секунд, но и этого было достаточно! Ошпаренная душа прыгнула из сна, подняв дыбом-скачком волосы и оставив складки мурашек по всему телу, как скомканную одежду. Словно из чёрного омута, обжёгшего холодом, пулей вылетел я из сна - но и после этого долго ещё зуб на зуб не попадал! Стремительная эвакуация: из мира больного в мир здоровый - да всё никак не мог забыться в ночи, на островке постели, тот почти схвативший за ногу мир. И защитная одежда мурашек не спадала несколько минут. Волосы антеннами - как подневольное приветствие тем рогам.
   Родители спали в другой комнате, старший брат был в отъезде. Я, только что чудом вырвавшись-отбрыкавшись, лежал один в океане ночи. Казалось, кровать, как плот, опять может унести в тот мир. В углах комнаты что-то таилось... предупреждение? Я боялся повторения всего наяву - боялся услышать его шаги в тёмном коридоре, увидеть край его рогов за косяком или за шкафом, или за письменным столом. Вспоминался чей-то голос, как будто кто-то погрозил мне им во сне прежде чем он появился. Каждая всплывшая в мозгу деталь вызывала новый горяче-ледяной поток мурашек. А заражённая темнотой, больная обстановка казалась почти нереальной, как продолжение сна.
   А может, я не в своей квартире? Может, других комнат за этими стенами нет - или, наоборот, тут лишь центр гигантского неземного лабиринта, затянувшего меня? Или я-то в своей квартире, но родители в той комнате - куда-то исчезли? Действительно, даже привычного лёгкого храпа отца не слыхать!.. Я умом понимал, что так не может быть, но трясущаяся душа плотно увязла одной ногой во сне - действовала по его логике. Во сне же может быть всё - и чем дичее, тем вероятней!
   Надо проверить - дойти до той комнаты... Вскакиваю. Пол словно хватает за ноги. Или засасывает, как болото. Выглядываю в окно. Чуть утешает привычная обстановка. Ничего не изменилось: всегдашнее - уже приевшейся конфигурации - созвездие фонарей. Утешительно мерцают квадратики "неспящих окон". Единицы их, тех, кто не спит, но всё-таки - хоть те не спят: жизнь продолжается, а сон есть сон.
   Но при одном секундном воспоминании опять кидает в мурашки. Чтоб окончательно увериться, что я теперь уже в своём мире, надо добраться до родительской комнаты - через дышащий мраком коридор! Где на каждом шагу ждёшь...
   Лет с пяти он не был для меня таким. А сейчас?.. нет, те малышачьи ужастики казались очень невинными по сравнению с тем, что было явлено пару минут назад! Легче бы, наверно, пройтись по тёмному кладбищу. Там бы меня никто не подстерегал специально - разве что случайно. А здесь словно сознательно залёг тот сон. Даже стены похожие: вот-вот расцветёт рогатый чёрный бутон и деться будет уже некуда - из яви-то - не проснёшься. Зловеще, по-осеннему подвывала во дворе собака. Шлёпал крадущимся шорохом, прилипая к ногам, линолеум. Я боялся преследования рогатой фигуры, так же как боялся и её засады впереди. Хотя впереди-то комната родителей, но я ведь и шёл проверить - там ли они? Или там - мёртвая пустота, поджидающая с чёрным ухватом рогов наготове... Самая кошмарная пустота - это ведь не когда никого нет. Это когда нет никого живого, в нежить тут как тут.
   Мёртвый блеск тухло-зеленоватых заоконных фонарей - на стеклянных дверях. Это приоткрытая дверь в комнату родителей. С замиранием заглядываю-всовываюсь. Одеяло белеет в тени. Родители?.. Здесь! Дыхание, когда подхожу ближе, слышно... Значит, живы. Половина кошмара наконец утонула. Праздник чего-то уютно-повседневного на миг заполнил душу. Так я перестал бояться яви, окончательно убедившись: был - сон... Но самого Сна, как потустороннего мира - где поджидал он! - я отныне начал страшиться почти до мании.
  
   - Прямо как у меня!.. - воскликнул Саша, дослушав. - А ведь... дядя ангел, не рогов его я боялся, а... чего-то совсем-совсем другого!
   - И я - не рогов... В том-то и дело! Чего-то - что тогда я не мог выразить словами...
   - Значит, она - нечистая сила всё-таки есть!? - скорее утвердительно, чем вопросительно сказал Саша, уже заранее в сущности зная ответ. Вот он ему - давний-давний его вопрос, подразумевавшийся ещё в той жизни, когда он и спрашивал-то по-другому: "Откуда берётся страх? Отчего бывает страшно?" - но тогда, конечно, никто не мог толком ответить.
   - Ну ты же её видел, - ответил ангел. И от такой коротко-неумолимой истины Саша опять как в ознобе прижался к нему. Будто холодом дунуло и надо согреться, а согреться можно только так... хотя холодно здесь не бывает.
   - Она... есть... - прошептал-понял Саша, переваривая это. - А - голуби? - неожиданно вспомнил он и сразу же, вмиг почувствовал. - Там тоже были - не голуби?.. которых ты шугал на балконе, в начале, помнишь, а я ещё не видел...
   - Да, я шугал - чертей! - впервые так громко и отчётливо щёлкнуло-звякнуло в их разговоре это самое чёрное из всех слов. Словно - долго прятанный позеленелый труп сама жизнь вдруг вытащила из-под одеяла - стало наконец видно, откуда это столько лет шёл такой ужасный запах. - Прости, Саш, что я скрыл от тебя это сразу. Врага, конечно, надо знать в лицо... но я бы сказал тебе про них уже в Небе - там бы уже не смог испугаться.
   - Так вот с чего я раньше так боялся темноты!!!
   - Да, страх темноты это тоже - они... как и вообще злые страхи. Страхи ведь в той жизни бывают и полезные... но я имеют в виду только злые страхи. В страхе - их сила.
   - А почему же они нападают даже на детей? - спросил Саша то ли в недоумении, то ли в возмущении имея в виду то ли - страхи, то ли - чертей.
   - Я же сказал про него - вечный трус!.. Да, он нападает и на детей - их легче пугать. Это очень подло... но так уж получается, что дети более открыты всему - и раю, и аду... взрослые-то нарастили толстую корку вокруг души - сквозь неё ничего почти не видно... а вот вы-то - если и не видите, то чувствуете. А здесь вы все уже под особой защитой, так что они к тебе и не подступятся.
   - Значит, их сила - в трусости?
   - Да, в страхе. В страхе их самих, но и тех, кому они его сообщают, кто по слабости боится и не может не бояться! То есть в подлости. По своей подлости они пытаются пугать и здесь - души, идущие в Небо.
   - А настоящая сила у них есть?
   - Настоящая сила - только у Бога!.. Да ты же ещё и до этого случая - пока он не сбежал от нас, знал про "силу"... Вспомни-ка про свечку в той жизни.
   - Помню, помню!.. Было хорошо...
   Это было года два назад, тоже у бабушки... и тоже - в Пасху. На кухне, перед иконами, она всегда зажигала свечку. Из комнаты еле-еле виднелось лишь слабое, но ровное рыжевато-серое мерцание. В комнате-то ведь свет погашен - как всегда, для "экономии". Было бы страшно... даже должно бы быть страшно... но почему-то - совсем не страшно! Что такое!? Ведь - темно... ведь гораздо темней, чем при торшере... ведь свечка - даже не здесь, а далеко: вон - за порогом комнаты, потом за поворотом... за коридором, ещё за порогом кухни - и такая слабенькая: совсем не лампочка, а, наверно, одна сотая часть лампочки... и к ней - ещё идти и идти по сумеркам и углам, по хрустящим неровностям старого пола, по дрожащим от неё теням, которые сами прячутся в других тенях, мимо туалета и чулана, где обычно поджидают, как и положено... и всё-таки - сейчас спокойно и безопасно. Нигде - рогов, копыт, пастей... не поймают, не высунутся, не покажутся, не зашуршат... просто - некому высовываться, показываться, шуршать!.. Их сейчас, в Пасху - нет. Свечка - есть, а их - нет. Крошечная свечка сильней их всех... потому что она есть, а их нет. Потому что она - свет, а они - только отсутствие света. А отсутствия света не может быть в Пасху.
   Даже не приходит в голову испугаться! Той части души, которая боится - сегодня тоже нет! Саша уверенно идёт на свечку, как на путеводный огонёк... даже не на сам огонёк, а на отблеск за поворотом - но и этого отблеска всегда хватало, потому что он твёрдо закона, что его ждёт там, за поворотом. Невидимая ещё глазом свечка хорошо видна душе и памяти. Стоит за стенами, стоит перед ним в темноте, ведёт. От неё и кухня в этот день - особый мир. Не помещение, а небо. Придёшь - и всё решится. Так волхвов вела Вифлеемская звезда.
   Путь кажется огромным. И прекрасным. Какой-то галереей собора: заворачивается коридорчик и мерцание сразу приливается ещё ярче, зовёт ещё приветливей. (Как рассвет сквозит сейчас, уже два года спустя, из-под горизонта) Видно, как мерцают матовые искорки от свечного рассвета на посуде в углу кухни прямо напротив коридора - а сама всё ещё за углом, всё прячется. Кажется, вот здесь-то, на подходе, и должны бы выскочить они - всё по закону сказки... но это же, к счастью, не сказка, а Пасха, а Пасха ещё лучше сказки. Везде - Христос Воскрес: непонятно, но сохраняет от всех, кто бы там мог прятаться... где бы то ни было... Точно - то была дорога в Небо, а не на кухню! Или - к Христосу за пазуху: говорят же ещё: "у Христа за пазухой": тоже - слова непонятны, но спокойно отчего-то... чего же можно испугаться у Бога за пазухой! Здесь ведь уже никто Чёрный не сядет на грудь, не захохочет. Чёрного больше нет. Его и тогда - не было, но он всегда делал вид, что был - потому что только так и мог показать свою "силу".
   А сейчас, два года спустя - словно сошлись побеседовать времена! Саша понял, что тогдашний большой-большой путь в полумраке маленькой бабушкиной квартиры к свече - это был полностью репетиция его сегодняшнего пути: к какому-то мерцающему впереди Свету. И Небу. И ему снова стало совсем-совсем не страшно - точно: "за пазухой"! А как же иначе. Давнего того врага он наконец увидел в лицо... но лишь для того, чтоб убедиться в трусости этого лица... и распрощаться с рогами, вечно удирающими от Света... Или - не совсем распрощаться?
  

6. Ностальгия по Небу.

  
   Дорога в Небо лежит по прямой,
   дорога в Небо - дорога домой...
   А. Макаревич
  
   - Постой, а как же так ты видел сон? - пришло вдруг в голову Саше. - Вы, ангелы, разве тоже видите сны?.. Вот здорово!..
   - А я не ангел, Саша...
   - Ка-ак!?
   - Я человек. Такой же, как ты. Мне тоже было когда-то восемь лет... и девять... и тридцать девять. Меня зовут дядя Юра.
   - А-а... Но для меня-то ты... всё равно будешь - дядя ангел!..
   - А для Бога я - душа. Душа человека. Как ты...
   - Ты тоже - умер?
   - Как видишь... Если это - смерть... Но это же не смерть. Смерти нет! Я всегда только и думал об этом в той жизни. И вот наконец исполнилось десять лет назад.
   - Мечтал умереть?
   - Мечтал не умереть!.. Мечтал оказаться здесь.
   - Да, мне тоже здесь очень нравится! Даже не то слово - нравится... Здесь - очень... очень...
   - Вот и я всегда - всю ту жизнь! - мечтал как раз об этом вот "очень... очень..."... Скучал об этом, думал об этом - только об этом, а об остальном, что там было - только делал вид, что думал... делал вид, что интересно: все земные проблемы, споры, работа... всё это было - так, потому что без того земного там никак... а жил я всегда - только вот этим, что здесь... я же знал, я же чувствовал, что оно есть... наше родное Небо!.. Знал всегда, любил всегда, - хотя и никогда-никогда не видел... только мечтал видеть. Ну вот как брошенные, потерянные дети, кто никогда не видел маму, они всё равно же знают, что она есть... ждут, всё только о ней и думают! - а всё остальное, что там вокруг - глупая детдомовская суета!... которая им надоела. Ведь это только здесь, где мы сейчас - здесь наш дом, наше родное - более родное, чем мы сами себе родные, Дорога в Небо - дорога домой!
   - Да... я знаю. А тебе там плохо было, в той жизни?
   - Нет, зачем же, нормально. Именно - нормально. Как у всех. Вот... как Христос сказал: "Царство Моё не от мира сего..." - а там, наоборот, всё было "от мира сего"... да по-другому там и не бывает.
   - А расскажи уж побольше о той своей жизни - я ведь тебя так люблю... ты мне как папа!..
   - Да что же там особенного расскажешь, Сашок! "Жизнь" как "жизнь". Теперь её больше нет - а жалеть не о чем. Всё-всё хорошее, что было там, нисколько не потерялось... всё оно - здесь. Жизнь - здесь. Нашлась! А всё плохое - там навсегда осталось.
   - Значит, плохое всё-таки было?
   - А плохое, Саша - это же всегда только отсутствие хорошего! Что самое страшное было в той земной жизни, вспомни? Наверно, разлука... Разлука с Богом на всю жизнь, вот что... чувство такое... настоящей разлуки, конечно, нет: Бог же - везде... но только не чувствуешь его там - будто бы Он далеко-далеко, чуть ли не сказка, хотя это неправда - это ведь нам внушено теми, кого ты только что видел в аллее и до этого во сне. Вот будто бы "звёзды наверху... а снег - на пути" - как там всегда кажется. Как там, кажется, в одной песне (не помню уже чьей) поётся от отчаяния. Там Бога ищешь - как чёрную кошку в тёмной комнате, да ещё боишься в этой темноте по ошибке на чёрный ухват рогов наткнуться... блаженны кто даже в тех сумерках сумели-таки Его найти... а здесь... здесь и искать не надо!.. всё и так найдено Им Самим.
   - Дядя Юра, а зачем же нам тогда та жизнь. Он же настолько хуже... что!..
   - Ну а зачем твой дядя ездит в командировки - далеко и надолго...
   - А-а, я понял. Та жизнь - командировка?
   - Да, Саш. Сложная, неприятная, суетливая такая... скандальная командировка. С забывшимся поручением: "Мы все как в дурном бесконечном застолье, где даже повод забыт...". К счастью, короткая. Или к несчастью - потому что не все ведь успевают сделать то, что поручено... И я там очень боялся - не успеть... или не понять - то, что было поручено. "Мы увидимся все в позаброшенном аэропорте при попытке успеть на когда-то отправленный рейс" - вот этого-то я и боялся.
   - Ну а как же тогда - я? Я-то ведь, кажется... ничего и не делал - и, наверно, ничего... не успел!.. - почти с испугом воскликнул Саша.
   - А только Он... Он знает, кто там чего успел. На Земле это - не узнать... У каждого - своё. Колокол вот звенит, свечка горит, ладан дымит... Не будешь же от колокола требовать, чтоб он горел, как та свеча на кухне... или от той свечи - чтоб она звонила как колокол того собора.
   Саша засмеялся: "Нет, конечно, не будешь!..". Он всё понял... хотя в той жизни ничего бы, конечно, из такого объяснения не понял!
   - Может... вот одна... одна улыбка больше, чем всё чьё-то "грандиозное" на вид дело... - продолжал "дядя ангел". - Улыбнёшься ты кому-то - и у этого кого-то сто тысяч тонн с души свалится... просто ни от чего - от того, что ты - есть не белом свете!.. Дети так умеют - только вы же сами не знаете этого. Ну а может и знаете - только как-то иначе знаете. Просто от тебя там всем, кто видел, было радостно... и вот теперь ты и сам улетел в Радость, а как же иначе.
   - Но ведь от меня мама - она не только радовалась.. она иногда и плакала... оттого, что я болел...
   - Значит, слёзы - тоже хорошо... ты же теперь знаешь это, даже на своём примере! Плакать - хорошо: это всегда лучше, чем уж совсем никогда не плакать. Намного лучше!.. И я ведь, признаюсь, плакал в той жизни, совсем не редко... пока искал... но ещё больше плакал потом, когда нашёл - от сумасшедшей какой-то, помню, совершенно сумасшедшей радости, восторга, что после будет ещё и эта, другая жизнь, что есть - да, есть всё-таки! - оно, царство "не от мира сего"... Я ведь это почувствовал-то там так чётко годам к 25-и... и с тех пор почему-то всегда - плакал, когда слышал малейшее напоминание об этом. Малейший намёк, щёлочку со светом, любое дуновение Царства.
   - А какие это были напоминания? Уже в той жизни!?
   - Ну, музыка, например... хорошая - от Шуберта до Шевчука... сумерки - и то, что в них порой приходит в голову... нет, в душу... рассветы, закаты - иногда, когда чувствуешь в них что-то... это минуты, секунды, к сожалению, когда чувствуешь. Воспоминания меня, взрослого, о детстве - и ещё, помню, дико-отчётливое ощущение (нет, не убеждение, а знание какое-то - шестым чувством, душой!) - знание, что ведь оно ещё вернётся, моё детство - и будет даже в тысячу-миллион раз лучше, чем в детстве: вот так же твёрдо знаешь, что после ночи утро наступит... никуда же оно не денется!.. Помню... ещё твёрдое ощущение в детстве. "Смерти нет!.." - даже в самые такие минуты малышачьего ещё страха перед ней... даже когда узнал первый раз, что есть - а всё равно при этом откуда-то знал, что её нет. И ведь боялся её всё детство, и ведь верил, что есть - но что-то ещё гораздо большее, чем земная вера, всегда, - каждую секунду! - говорило где-то за сознанием: её нет... это даже смешно и глупо - верить в ней.
   - Да!? - воскликнул Саша. - Но ведь и у меня то же - совсем то же самое было про смерть!.. Совсем-совсем то же самое!..
   - Вот видишь... Есть в нас какие-то изначальные знания о жизни - от Бога, - которые - сколько уж их не выветривай воспитанием - всё равно, задавленные, забитые, полузадушенные "фактами", всё-таки где-то живут... шепчут уже еле слышно, но шепчут-таки за разумом: Бог есть, смерти нет, рай есть, всё будет хорошо... добро - это добро, зло - это зло... к злу не приближайся: - чёрт - это страшно... Бог - это не описать словами и не представить фантазией, но это - Бог, и никак по-другому не скажешь... а только ради него и стоит жить...
   - А ты, наверно, много читал в той жизни про рай и про Бога?
   - А всё, что я читал, было - про рай и про Бога! Только про это-то и читал, как сейчас понимаю... Хотя внешне оно, вроде бы, было - совсем не про рай и про Бога. Это могло быть всё: о чём угодно - о земной жизни, любви, страхе, тоске, детстве... но всё это было - о Нём. Ну, например... жадно перечитывал много раз уже взрослый "Маленького принца"... да, того самого, которого мама тебе читала... и знал, что и там - Бог и рай! Когда слишком чисто, понимаешь - это близко к Нему... страшно близко, как будто попадаешь заранее сюда, домой... хотя и на минуту, только пока читаешь... это всегда близко, как будто Он за руку берёт и ведёт, как мама. Я ведь не знал раньше, что это последняя книга у Сент-Экзюпери - ну, что он погиб, не написав больше ничего... Знать-то не знал, но как-то душой чувствовал, что - похоже на последнее, что иначе и не бывает: нечего ему было делать после этой-то книги на той земле, он - больше не её, и она - не его, он уже весь здесь, когда писал - он уже телом ходил по земле, летал в самолёте... а всеми мыслями и душой давно был - здесь... Есть вот такие люди - "не от мира сего" (то есть, отсюда-то глядя - "не от мира того земного"), их дом - только здесь, и все они страшно скучают по нему ещё в той жизни... И их творчество тоже - одной ногой здесь. Чистота выдаёт, как шило в мешке не утаишь. Вот таких-то я и читал - а от других мне бывало скучно... Или тошно. И тех, о которых ты, наверно, ещё даже и не слышал, но услышал бы... Федора Михалыча - который тоже... после "Братьев Карамазовых" - и удивительно, не то, что ушёл, а удивительно было бы, если б не ушёл!.. Всегда стремился сюда, а дописал - как порог перешагнул. И Булгаков... После "Мастера"... причём - сразу... в те же дни как кончил: наш человек - чего там говорить!.. а всякая чертовщина - всё так, для виду, для отвода глаз... Бог - между строк. И Шмелёв. Умер после "Лета Господня". В Лето Господне ушёл. Вот за такими я и смотрел там с некоторых пор: как они уходят домой... и только об этом и пишут, - если только понять как следует их творчество, почувствовать... А чувствовал я, наверно, потому что тоже - страшно хотел домой! Хотя мне-то далеко до них! Не умереть хотел, нет - грешно и думать о том, чтоб искусственно "приблизить"!.. а именно домой, к Богу, на свежий воздух без духоты...
   Он вздохнул, вспомнив.
   - "Мы выходим из круга - мы выходим на свет..." - тихо пропел вспоминая, а Саша внимательно-внимательно слушал и - удивительно! - всё понимал. - Да, выйти я всегда хотел. Найти выход! Чтоб концы с концами сошлись!.. чтоб увидеть всё по-другому, по-настоящему, мир такой, какой он есть в Боге, а не через призму... какой он был в детстве: даже не в настоящем детстве, а в каком-то... больше чем настоящем... Адам до "грехопадения" - вот (уж был ли он или он - только символ... не важно!.. "пусть даже символ" - думал я тогда - значить всё равно был, хоть и в символе!). Так вот ведь Адам в Эдеме: он - тоже детство... только детство не одного человека, а нас, людей, вообще... Потерянное детство. И вот так, именно так - как завесу какую-то сорвать, пелену с глаз... с души... увидеть... Бога опять увидеть, как маму!.. Это же... я же
   знал... точно знал, что Его увижу - только раньше тосковал-сомневался, видя эту глухую дверь... а дверь - это иллюзия, только иллюзия, построенная теми, кого не будем уж больше называть, ладно... иллюзия, что она глухая... Тайна-то - она всегда была, без неё и путь - не путь: тайна есть - а двери нет... всё же - открыто, только не для глаз, опять: "Самое главное то, чего не увидишь глазами". И если один раз это почувствовал... хотя бы один раз!.. то всё: это - твоё насовсем, и ты - Его насовсем. Это тебе уже доказательство, что Он есть и дверь открыта. Доказательство, потому что невозможно, Саша, почувствовать то, чего нет: фантазия наша на земле просто не способна придумать то, чего нет... и чувство такое не способна придумать: ни на что оно, это чувство, не похоже. Вот оно и - свидетельство. Хотя "доказательств" становится уже совсем не нужно: смешное слово!.. Христос над ним смеялся, когда фарисеи, не видя "то, чего не увидишь глазами", просили "доказать": то есть объяснить слепым, что свет - это свет.
   Но что я тебе-то объясняю... ты же всё это сам чувствуешь... и видишь.
   - Да!.. как только попал сюда, чувствую.
   - И прежде тоже... я же тебя знаю, Сашо-ок. И прежде чувствовал! И когда - к свечке там в темноте шёл... и всё-всё знал, пока шёл... и когда - с мамой в соборе... и когда закат - помнишь, как будто пасхальные яйца играли в окнах домов?.. и когда шарики воздушные купили... и когда соловьев лежал больной слушал за окном на пустыре... и когда под солнцем капало, а ты в небо смотрел и чуть туда не упал прямо в голубизну - но очень хотел упасть... помнишь?.. и когда вербу нюхал... и когда - черёмуху... и словами пытался объяснить, как пахнет, но не получилось - слов не хватило... и - ладан в церкви, и улететь хотелось? Это всё - окошки перед отбой открывались! А сейчас - в дверь вошёл! Вот и у меня в той жизни таких окошек много было, а потом - дверь открылась.
   - Ты наверно - святой!? - с восхищением сказал мальчик.
   - Да что ты, Саша!.. Как раз - грешник: я же чувствовал, как вся эта тяжесть, что во мне самом, тянет вниз от этой двери, даже от тех окошек-щёлочек... Может, от этого-то - всё горе! Чувствуешь, как тяжело на душе... давит... отчаяние почти.. и вдруг - какая-нибудь такая музыка (радио, магнитофон - не важно!..) и - опять, опять открывается эта щель со светом, очередная!.. и сил нет не плакать от восторга... от восторга, что Он есть, всё-таки есть!.. Или - ребёнок какой-нибудь знакомый улыбнётся в эту минуту - и тоже уже знаешь, - по одной улыбке видишь: Он есть. Сколько можно прочитать в одной улыбке! И сколько у меня было там друзей среди детей, среди вас!
   - Еще бы! - воскликнул Саша, знающий, что так оно и было. - Недаром мы с тобой друзья.
   - Да уж, Бог и здесь наградил меня дружбой с вами! - улыбнулся "дядя ангел" и обнял Сашу.
   - А ты ведь меня специально встретил? да?
   - Да.
   - Чтоб я здесь не боялся, да? Не растерялся с непривычки?
   - Да.
   - И чтоб прогнать тех?.. да?
   - Да.
   - И чтоб мы могли вот так вот... болтать в пути? Это тоже Бог тебе... и мне... так разрешил?
   - Да, всё Он, Он разрешил... даже поручил мне встречать детские души здесь, у входа... или выхода, если считать по-земному. Рай - не бездействие... совсем не бездействие, Саша... но это то, что вот мы больше-больше всего любили на земле - иногда даже не зная, до какой степени мы это любим!.. и здесь-то я нашёл то... что всегда так искал там...
   - А всё равно ты - ангел! - выдал Саша - как плод долгих размышлений.
   - Нет, Саша, я - дядя Юра.
   - Хорошо... я буду тебя так называть. А всё равно ты меня - как ангел встретил.. и это очень хорошо - что Бог тебя здесь ангелом сделал... только без крылышков... А я - я - тоже таким буду?
   - Непременно будешь! Уже - почти такой.
   - Только тоже без крылышков!? - засмеялся Саша.
   - Главное - смерти нет... а там уж не так важно - с крылышками или без крылышек!.. - пошутил дядя Юра.
   - И правда... - сразу согласился Саша. - Дяд Юра, а раз смерти нет, то я увижу здесь бабушку?.. Она же на этом кладбище похоронена...
   - Ты увидишь всех, кого любишь! И совсем даже не важно, кто где похоронен.
  
  

7. Бабушкин лес.

  
   Мы узнаем друг друга
   после долгих лет -
   по улыбке и по цвету глаз...
   А. Макаревич
   "Дорога в Небо"
  
   Если - зелёное утро
   и на нас падёт божья роса...
   Ю. Шевчук
   "Я у вас"
  
   - Ба-абушка! - радостно воскликнул Саша, когда её увидел. Бабуля... Христос воскрес!
   Она уже стояла рядом - и было нисколько не удивительно, откуда же она взялась. Всё так и надо!
   И узнал он её - тоже нисколько не удивившись тому, как именно узнал. Сразу... хотя здесь она была... ну, совсем не старая.
   - Христос воскрес!.. - это как-то само пришло вдруг Саше вместо "здравствуй" - и он опять откуда-то уже знал, что - правильно и тоже - так и надо.
   Они обнялись. Всё на свете встало на места. Смерти и вправду нет. Ни для кого! А сегодня - Радуница... и тоже понятно, почему "радуница".
   - Встретила уж я тебя... чтоб не боялся по дороге, внучонок!.. а то ты ведь и в булочную боялся раньше без меня ходить, да... помнишь? - она засмеялась и потрепала его.
   - Христос воскрес! - поздоровалась она с "дядей ангелом". - Уж ты, Юра, его проводишь... а я ведь на минутку только - проведать... и Сашок меня увидеть захотел раньше времени - вот и заглянула-забежала. Сегодня Радуница - это можно... а совсем встретимся там, потом... за воротами.
   - Бабушка... бабушка! - хотел ещё что-то вдогонку спросить... или просто сказать Саша.
   - Некогда, Сашенька... встретимся уже там - за воротами. Я на минуточку только сюда!.. А ты здесь навестил наш лесок?.. спросить у тебя хотела... нет... ну навестишь ещё - посмотри, как оно там... потом мне расскажешь. Помнишь, да... наш с тобой лес? Два года уж в что-то в нём не бывал - с тех пор как я ушла!.. Залетите-ка с дядей Юрой - он ведь его тоже любит, этот лес.
   И она ушла - так же как и появилась. Не исчезла, а именно ушла к себе... хотя ушла в каком-то здешнем, а не в земном понимании, где люди, шагая, долго-долго удаляются.
   Саша и без её слов знал, что скоро с ней окончательно увидится - и прыгал в предвкушении. А пока... пока, конечно же, надо-надо навестить тот лес - ну как же, сразу-то про него забыли!
   - Полетели, а, дядя Юра.
   - Ага, конечно.
   Промелькнув над восточной, уже побледневшей и почти начавшей румяниться, городской окраиной, они достигли сашиного-и-бабушкиного леса. "Лес", впрочем, был рощицей, затесавшейся (остров или, лучше, бугор во время прилива) в черте девятиэтажной застройки. Домины с любопытством глядели своими верхушками чуть поверх деревьев - словно привстали на цыпочки встретить рассвет. Только с одной-единственной стороны их оттеснил большущий... не то пустырь, не то поле, не то поляна. А с другой - проспект за оврагом. Как за оборонительным рвом или пограничной канавой. Канава, вот только заросла-заклубилась деревьями. Бесформенно как-то... и живописно.
   Чудная зелёная клякса среди белях клеток города! Кто её уронил? Светлое облачко сверху на разлинованный скучный город. Края облака - его верхние и боковые дождевые клубы, - сейчас чуть заметно розовеют. Розовеют и мелко-мелко курчавятся. Потому что там дубки. А они же всегда кудрявые, всегда первые ловят листиками ещё не взошедшее солнце, как кудрявые и рыжие дети первыми ловят весной веснушки. Дубки, подумать только! Дубки в городе! Диковинка! Тоже - не иначе как... чьей-то волей? Саша "при жизни" не задумывался об этом, но чувствовал всегда. Оболочка дубов вокруг рощи, как кора, а в сердцевине, как мякоть - липы. Чёрные стволы - тех и других - майская зелень над чёрными стволами... а розовое небо, ждущее солнца - над майской зеленью, над всем! А там внизу, в корнях, где ещё совсем сумрак, как на дне омута - большущие щиты ореховых листов и детские ладошки только распустившихся листиков клёна... клёна в сашин рост, редко где выше. Потому-то так привычно было ему там бегать, что всё же - в его рост, родные, свои. И наконец - мох-трава, вся-вся в глазах цветов. Как они, "исполненные очей" райские животные в сказках. Заплаканная росой, как пушисто-мокрая детская щека. Или мытый, но ещё не вытертый персик. Сейчас, в тени, она совсем не зелёная, а... чуть ли не лиловая с проседью. И ещё расцвела кое-где чёрными пеньками, блестящими, как большие лягушки. Вот где бы встречать ту Троицу, о которой так интересно рассказывала мама - в лесочке посреди города, как в одном огромном храме. Уж он-то, наверно, точно самый-самый - его ведь потому что... не люди построили, а известно Кто...
   И тем не менее в нём тоже всё - коридоры, галереи, комнаты, хотя и не люди строили. Ну как Саша раньше воображал церкви - пока не увидел их первый раз изнутри: ему казалось, что там внутри непременно должно быть много комнат: не одно помещение, а целый лабиринт - с завитушками, золотом и свечками... со ждущими за каждым поворотом ангелами... Здесь была именно такая церковь - как он раньше их себе воображал. Коридоры тропинок расходились узором: заблудиться-то - не заблудишься, но пошнырять есть где. Комнаты скрывали каждая свою тайну... как и каждый зелёный закуток. Весь этот лесок - как одна тайна сашиного Детства. Наверно... если б он успел там стать взрослым, то порой специально заезжал бы сюда как на паломничество. Выкраивая время. Хотя в одну реку нельзя войти дважды. В лес - тем более.
   Саша сейчас понял: здесь он, совсем маленький, познавал благодаря бабушке - ещё при жизни! - то "Царство, которое не от мира сего". Это было то самое, о чём практически только что говорил дядя Юра - об отблесках. Сам-то лес - "от мира сего", но ассоциации, которые в нём вдруг рождаются - "не от мира сего" - и всё. Для их выражения, Саша помнил - никогда не было слов, не было даже мыслей... да и зачем бы они там были, что бы он с ними делал в той земной жизни, с "мыслями". Он только смутно-смутно чувствовал тогда - похожей на сказку детской интуицией, - будто за всей этой красотой ещё может что-то угадываться... а что - непонятно... А сейчас оказалось - не "будто", - а так и есть! Так во-от куда так таинственно глядели, помнится, зрачки цветов!.. Теперь, только теперь всё стало понятно... куда же они глядели!
   - Пойдём в середину леса, - потянул Саша дядю Юру. Весь "Лес"-то - ну, метров триста... а мальчику всё равно казалось: вот там вот, внутри, "в чаще" - и есть самое главное. Душа лиственного облака, где все ответы на все вопросы. Или... там - как алтарь в обычном храме?
   И вот, в сердце леса, на дне оврага, доверчивой ладошкой раскрылась большая поляна, куда стекали со склонов все тропинки. Что-то весёлое - он помнил из той жизни! - сразу вспыхивало в душе уже от самого процесса сбегания по любой из них - "полёта" с лёгким гулом в ушах... свободы, прямо как сегодня в облаках. Человека тянет летать! Раз их душа - птица в клетке лета, то даже и сама клетка порой трепыхается от её ностальгии по Небе. "Почему люди не летают!?" - это ж не глупые бредни одной самоубийцы, громкий крик, как певчие лесные жители даже и в клетке по привычке продолжают ещё встречать рассвет. И рассвет безусловно - наступит...
   Здесь-то настоящие птицы тоже вовсю заливались, чуя солнце уже под порогом горизонта. Небо - оно и им подавало знак. Просто - тот, который им понятней и важней. На их уровне. Каждый щёлкает своему Солнцу и своему Небу. Лес - храм, чтобы воспевать их. Как в обычном храме - певчие, так и здесь - певчие. И своё утреннее богослужение...
   Другая тайна лесочка заключалась в том, каким же образом он был такой - одновременно и маленький, и "огромный". Как в нём столько всего поместилось! Кажется, бесконечный - а опушка... вот она, со всех сторон. Целый мир... а перешагни-ка эту чёрточку-границу света и теней - и вот уж вышел из него. Блуждай в нём в трёх соснах (сосен здесь, правда, нет) хоть часами, а граница-то - прозрачна... Просветы неба уж сквозят в стволах деревьев - чуть только выйдешь из той полянки-серединки. Но сколько же в нём всего поместилось! Тоже ведь - обычный храм символически вмещает всю Вселенную: и небо, и землю... а этот маленький лесок умудрился как-то вместить в себя всё понятие "лес". И - Жизнь. И - расцвет, и - рассвет.
   Рассвет теперь уже совсем не таился, как уверенный в своих силах полководец, выждавший наконец свой час. От внезапной атаки из укрытия гудит равнина - и в считанные минуты переходит под его полное обладание. Розовый свет-армия уже занял равнину неба и готовился парашютироваться на равнину земли. Потому-то Саша с дядей Юрой и поспешили опять от центра на опушку: вместе со всеми встречать рассвет. Главное таинство планеты, солнечную Евхаристию...
   Мини-отражения розового Востока-алтаря и голубого Неба - в каждом пучке ивана-да-марьи. Угольки одних бубенцов, перетекающие, как утренний свет, в сиреневое - а рядом и свёрнутые фантики неба и бубенцах других, подальше этого пограничного сиреневого... всё вместе - на троицком праздничном облачении майской травы - опять большое в малом! Вселенная - в одном соцветии. Опять ощущение великой церковной службы тайной вечери во все природе... Говорят, в Небе, куда попадёт Саша, херувимы беспрерывно, как пульс, восклицают: "Свят, свят, свят Господь Саваоф!.." Но ведь так же, так же точно и здесь, на Земле - пульсирует каждая травинка! Вот оно что! Вот отчего Саша и тогда ещё, "при жизни" слышал в природе ту самую неразгаданную и неназванную тайну... не видел, но слышал - не ушами, а душой... Во-от оно что значит: "свят, свят, свят..." - это же - пульс всего живого! Пульс Царства на земной поверхности, в каждой клеточке.
   - Тише... слушай и смотри... не пропусти, - предупредил "дядя ангел".
   Саша и сам был - "тише". Он замер, чтобы ничего не проворонить. Он стоял на восточной опушке за тенью домов - и все видел сквозь дома.
   Огромное, пасхального цвета солнце медленно и тихо, как воздушный шар, выросло над поверхностью - сначала одной только свитой шестикрылых розовых облачков, потом самим византийским куполом-верхушкой, и наконец - всем кругом-нимбом. Словно широким отверстием - за которым свет и счастье. Открылись круглые ворота - ореол, светлая бездна. Долгожданный выход...
   - Утро... - вздохнул с радостью дядя Юра и почему-то ненадолго отвернулся от Саши.
   А мальчик смотрел во все глаза так, будто всё это первый раз. "Да, так и есть - в первый" - понял он.
   "А дядя Юра... он плачет, что ли?" - подумалось ему вдруг.
   - Нет, просто вспомнил... - сам ответил дядя Юра на его мысль, не дожидаясь вопроса. Вон видишь - цветущие яблони на той стороне, где тот сад начинается... все - розовые и за ними - розовое солнце... вот и у меня был один такой момент в земной жизни...
   Яблони стояли в прозрачном воздухе, как букеты за стёклышком в старинных пасхальных яйцах-игрушках. Или просто без всякой опоры плавали в рассвете... Розовые силуэты перед розовым фоном. Сотни тысяч цветов - но каждый виден в отдельности, во всех своих очертаниях, во всех закруглениях, просветах и тенях. И - горошины-угольки круглых нераспустившихся бутончиков, налитые огнём словно бы изнутри, как соком из ветки. Природное красное в них никто ещё не разбавил более поздним белым, и оно победно пробивалось изнутри, будто говорило: "Вот где рождается рассвет - в нас, как в пелёнках... в куколке...". Как Христос родился в хлеву, а пото-ом вышел. Бабочка рассвета потом вырвалась из них наружу. А они стали белыми. Большое рождается в малом! И вот эти малые яблони - и восход солнца прямо в ветках. И тени веток - как символ совершающегося таинства. Без таинства никогда ничего не происходит в природе и в душе.
   - У меня был один такой момент... - продолжил дядя Юра. - Я шёл тогда по улице и всё думал... о жизни, конечно. Всё было тогда очень тяжело... тяжелый период, как я называл... и вдруг я выпрямился, поднял глаза, взглянул - и всё как-то мигом стало очень легко. Совсем легко, понимаешь! Я сам не поверил. Будто кто-то разом, без слов, ответил на все вопросы. Я, помню, вдохнул полной грудью... даже глазами вдохнул - всё, что увидел. И ещё подумалось: "Хорошо, что Сегодня - это Сегодня... а не вчера... ещё минуту назад было вчера...". Такие моменты, они не забываются всю жизнь - даже уже и в этой жизни - не забываются!.. А были-то в том месте всего лишь - яблони и солнце. Даже не рассвет, как сейчас, а закат, но по духу - как рассвет. Ответил на все вопросы и потому стал - рассветом. И яблони просеивали его свет, как ситечко - и кажется, не убавляли его, а прибавляли. Каждый бутон что-то отвечал. На каждый из моих тысяч вопросов, которые ещё только что стояли со всех сторон - на каждый было по бутону-ответу. Даже по куче бутонов. И белые... и все - оттенки розового, и желтоватые, и кремовые, и... чуть не голубоватые и зелёные - от тени... вся жизнь во всех красках! Сама Жизнь ответила на всё и вдруг наполнилась смыслом, как эти сумерки цветами. И я ещё подумал: "Вот бы сохранить это на все-все годы - всё, что узнал сейчас!.. Пронести бы, не забыть бы этот свет. Ни одного лучика, ни одного бутончика. В них - всё!". Но это, конечно, было не в них, а за ними. Так точнее! Они были - занавес, и занавес в ту секунду просто приоткрылся для меня... Ну окончательно-то открылся много лет спустя - уже когда я переступил сюда... даже не сюда, а туда, куда мы с тобой ещё не дошли... куда ты сказал "давай не сразу...".
   Саша почему-то всё понял: "У многих людей в той жизни есть места, которые однажды ответили им на все вопросы... наверно и этот лес - тоже... кому-нибудь ответил.
   - А ты сразу туда попал после смерти?
   - Я попал туда только на сороковой день.
   - А почему?
   - А потому что я умер не в детстве... и не в пасхальные дни... и не безгрешным - потому-то кое-что должен был сначала узнать в эти сорок дней!..
   - Узнать?
   - Да, узнать - и не только что такое рай, но что такое ад... До третьего дня душа находится на земле. С третьего по девятый - в раю... но ещё - не окончательно, а... просто как на экскурсии, что ли, если сказать по-земному... А уж с девятого по сороковой - в аду!
   - Тоже - как на экскурсии?
   - Да-а... только не из приятных, конечно, эта экскурсия! Но без неё невозможно понять, от чего ты спасён - именно спасён... потому что если бы по делам, то не видать бы рая как своих ушей даже и на экскурсии... Без этот 9-40-го дня не было бы настоящего понимания, чего-о удалось избежать... не было бы Чуда... не было бы той радости Избавления - той сладкой боли, через которую грешник только и способен воспринимать счастье, и по другому не способен, потому что понимает же он, что Счастья без испытания не вынесла бы сама его совесть... а стало быть, надо - надо же перед Утром окунуться напоследок в Ночь: так и перед самим собой спокойнее...
   - А ад - это Ночь?
   - Да, рогатая ночь... И ты знаешь - почему рогатая.
   - А я её не увижу?
   - Нет, ты избавлен от этого - умер ты, Саша, в детстве и не успел накопить на себе грязи.
   - А ты?
   - А я... успел... но Бог дал - не смертельно... вот и должен был окунуться, чтоб с ней уж навсегда распрощаться.
   - Так что - он и для этого тоже: чтобы с ней прощаться?
   - Да, и для этого тоже, Саша. Чтоб прощаться, надо видеть (хоть это и жутко так, что слов нет!). А чтоб праздновать, тоже надо знать - над чем ты празднуешь!
   - Как я - над моим страхом?
   - Да, как ты над твоим страхом... смерти и темноты. Только у тебя-то, милого, страх вне тебя, а грязь - это уже тот, что внутри... это же гораздо хуже. Как... представь - червяк, который в тебе копошится, а не просто рядом!.. Зато и чувство победы - его после этого ни с чем не сравнить.
   - А может, и мне тоже... лучше бы увидеть ад... чтоб эту победу почувствовать!? А? С тобой бы я не испугался!.. - сказал Саша по-мальчишески.
   Дядя Юра улыбнулся.
   - Тоже победу отпраздновать хочешь, Саша?.. Целую ночь уж сегодня празднуешь - я же вижу... Я же знаю, зачем тебе был тот ночной лес... и то кладбище... И почему про этого... рогатого так долго расспрашивал!.. И зачем тебе знать - про ад! Узнав врага в лицо, хочешь отпраздновать над ним?..
   - А разве это плохо?
   - Нет, это нормально... Теперь-то ты понимаешь ещё одну причину - зачем там бывают с девятого по сороковой день?.. Пройденный страх - это уже не страх. Пройденный страх - это победа. "Рядовая" душа, избавленная самим Богом от сатаны, становится сильнее сатаны... Но тебе, Саша, туда не надо - ни к чему. Ты же видел: уже один облик его, даже побеждённого... не приведи Господи!
   - Теперь-то я уже не испугаюсь! То-очно!
   - Ты и перед кладбищем так же говорил... Не надо, Саша.
   - Ну, хорошо... Тогда расскажи мне, что ты там видел, в аду... раз я сам не увижу. Ты ведь мне обещал ещё и про свою земную жизнь рассказать.
   Саша как бы забыл, что это не дядя Юра "обещал", а он сам, Саша, очень просил.
   Дядя Юра не успел ответить. Что-то произошло в этот момент. Невидимое для Саши - но произошло. Снова было: "самое главное то, чего не увидишь глазами". Здесь ведь всё по этому закону!
   - Саша... - сказал дядя Юра встревоженно. - С одним человеком, которого ты знаешь и очень любишь, и я знаю и люблю, произошло-о... хуже беды!.. Если не прилететь в пять минут, будет самое жуткое, что вообще только может случиться с живым человеком во Вселенной.
   Впервые Саша увидел в глазах дядя Юры - страх! - хотя и не за себя, за другого.
   - Летим!.. - мигом отреагировал мальчик.
   - Тебе на надо... я вернусь через пару минут! Это же моё поручение - мне сообщили...
   - Ну-у! Нет, и я с тобой!.. Дядь Юр!
   Они уже летели, потому что спорить было некогда, а Саша не отставал от дяди Юры, как хвостик.
   - Ну значит... твоё желание исполнится! - на ходу сказал дядя Юра.
   - Какое?
   - Видеть ад... Правда, ты увидишь... пока только его филиал!
   Саша словно похолодел от этой фразы - или даже не от самой фразы?.. хоть минуту назад и мечтал... Но... к чести его, он не оставил дядю Юру. Казалось, он даже чем-то сможет помочь. "Мы его победим!" - понял мальчик и возвращаться уже не собирался. - Это будет мой первый бой с ним - самый обычный! Не последний... Но страшный только тем - первый".
  

8. "По мою душу пришли..."

  
   Не было в доме, кажется, ни одного места, откуда бы не доносились до меня крики. И на полу, и на потолке, и на стенах, и по скамьям - везде кричали на разные голоса... Как бы чад расстилался по полу...
   Из воспоминаний очевидца (1875 г.)
  
   Разлито всё,
   и это всё - по нам!
   Заскрипели полы
   зазвенело окно
   да погас свет...
   Был вчера у царя -
   по усам текло...
   а меня - нет!
   Ю. Шевчук
   "Духи"
  
   На столе стояли пустые бутылки и умирал на ребристом боку опрокинутый стакан. Рядом молчало радио и в самом молчании хранило какую-то угрозу. Стакан и радио были чем-то похожи. Кто-то невидимый, казалось, в них сидел и молчал, но молчал лишь до поры до времени.
   Человек лет тридцати сидел в позе мешка за пустым столом, как за странным оккультным алтарём, и тоже подавленно молчал. Только пялился в пустоту. Пустота ведь наливалась чем-то. Сейчас вот проявится, как фотоплёнка. Но кажется, шестым чувством он уже догадывался, чем же таким она проявится - и от этого-то и было... совсем не по себе. Усталые ночные часы оглушительно тикали и словно били по мозгам. Они тоже что-то явно знали и издевались, предвкушая... Видавшая виды кухонная лампочка будто раз подмигнула... вульгарно как-то так - да так и осталась со съёженной в том миганьи рожей. Свет казался сейчас куда тусклее и "тухлее", чем всегда. И она, сволочь, всё знает, но молчит! Все всё знают - но все ждут с глубокомысленным видом - как бы ухмыляются: "ну чего там говорить, щас сам всё увидишь!.." А он не хотел увидеть - и всё на свете отдал бы чтоб только не увидеть!
   Но вот радио - ночное молчащее радио, - без всякого предупреждения заговорило. Человек за столом вздрогнул, и волны льда и лавы, одна горячее и ледянее другой, полились толчками от пяток в такт нарастанию радиозвука. Он понял одно: "Пришли!.." Повторение фразы было всё громче и отчётливей: "Внимание! За тобой пришли!.. Внимание! За Тобой Пришли!.. ВНИМАНИЕ! ЗА ТОБОЙ ПРИШЛИ!.." Потом настала мёртвая тишина. Радио завизжало голосом зарезанного и резко смолкло. Теперь всё было готово... сейчас начнётся.
   И началось. Через несколько секунд послышались шаги за всеми стенами и как-то при этом было ясно, что стен для них не существует. Это - "за ним". Уже от одного этого он потерял бы сознание... если бы был в сознании.
   То ли крадутся, то ли маршируют, то ли - и то, и другое сразу. Со всех сторон! Везде! Спасите! Спасите наши души! Но уже - поздно... Всегда они приходят тогда, когда к этому уже всё готово. Всё уже поздно. И бежать - некуда.
   "Мама-а, спаси-и!!!" - Он вдруг почувствовал себя ребёнком, за которым пришёл бабай с мешком... Но мама не спасёт. Её уж два года как нет в живых. Друзья-собутыльники и все соседи даже вместе взятые - не помогут: за многими за самими вот так же вот придут. В своё время... Разверзлись хляби. Развязались защитные обёртки - сдуло фантик с души... и такой-то он оказался тоненький... а огромный чей-то рот раскрылся над обнажённой конфеткой - над ним, человечишком. Но рот этот пока только хохотал по радио и наяву, не спеша проглотить: он знал, что конфетка живая и потому издевался... Он решил пока стать стаканом и стакан тоже хохотал его голосом.
   Но вот он начал выходит - из пола, из стен, из потолка. Его было много... как всегда бывает. Большие и крошечные, тенями омрачили комнату. Человечишко прыжком подобрал ноги на табуретку, вызвав хохот всех углов. Ему негде было ступить на полу, но такой детский - опять ведь детский! - трюк ничем не мог помочь, и он сам знал это. Табуретка дрожала под ним. На столе лежало такое, что нельзя было даже взглянуть! Во всех углах визжало тонкими буравчиками. Сомкнутые веки и зажатые уши ничуть не помогали. "Открой глаза - а то выколем" - слышались голоса. Как их только - на одной кухне! Щупали, дёргали... Они все - видны закрытыми глазами. Такого он не видел ни в одном сне!.. Он подчинился и открыл веки. И - не узнал кухню...
   Там, куда они пришли - всегда филиал ада. "Не троньте! Не надо!.." Как: это в аду-то - и - не троньте!? Здесь бесполезно просить. Раньше надо было думать! Когда кухня - это ещё кухня, ещё не ад!
   Он попытался удрать, ну, хотя бы в комнату - запереться там, что ли, забаррикадироваться... но запнулся и грохнулся, с силой въехав в буфет. А на буфете, как на столе - чёрные погонщики... Или это у него в глазах черно? "Упал!.. упал!.." - визжала и дёргалась вся кухня. Он стряхивал всех с себя: "с-сволочи!", но их скопилось-полезло - слишком много. Самое худшее, что их даже видно как следует не было. Они были - ещё как! - и в то же время их не было. Фигуры - и в фигурах пустота. Всякая жизнь и даже взгляд сразу исчезает бесследно в этих дырах.
   "Не-ет!" - завопил он не своим голосом. "Это тебя - нет!" - откликнулись со всех сторон. - Гляди на стол!.. гляди на стол! Что там, что там!?".
   Там - то самое, на что он не хотел... На столе дико гримасничала и высовывала язык отрезанная башка - ёрзала, приплясывала и катаясь, как колобок в масле, в луже крови. Остекленелыми глазами он уставился, явно видя в ней что-то знакомое... и вдруг понял, что это его голова. "Меня нет! Я уже в аду!" - завопила голова его же голосом, и все вокруг захлопали, одобрительно кивая.
   Голова исчезла-провалилась, а не месте её появилось нечто... ещё гораздо хуже. Это был главный. На него невозможно было ни смотреть - ни оторваться. Внутри живой дыры виднелся и через неё говорил сам ад. От неё тошнило, как от вонючего унитаза, над которым вы нагнулись. Но тут была тошнота души, а не тела, а душу невозможно так просто облегчить. Она уже вся склонилась над этой невыносимой дырой, не в силах оторваться из-за приступов так и не реализованной рвоты.
   Эта бездна стремительно затягивала, разговаривая. Говорила только о том, что необходимо зарезаться... или повеситься... и очень убедительно - от самой этой убедительности становилось не по себе, потому что ясно, что убедительность - какая-то потусторонняя, не наша... И гипнотически поддакивала вся переполненная кухня, и лукаво подмигивал железом ножик - рядышком на столе и посматривал остряком: "Ну, давай, что ли..." Или тёмное окно... оно тоже звало. Всё тёмное - звало к себе.
   "Давай, давай, милый, ну же!.. - теперь почему-то ласково шептал голос в оба уха одновременно. - Вон он на тебя смотрит, блестит... Всё равно ведь тебе от нас не уйти! Лучше! Меньше мучиться, а то... Это хорошая смерть, хорошая, совсем не страшная. Не мучительная. Так будет лучше, лучше будет! Повторяй за мной: смерть - ад, с-смеррть - а-ад-д... Повторяй: я иду за ними... я иду за ними... я - с ними... я уже - их... Нож - мой пропуск в ад... нож-ж - мой про-опуск...".
   Рука сама потянулась к "пропуску", а глаза не отрывались от внушающего - от провала на столе. Пальцы уже машинально скользнули по удобной рукоятке... Но вот в последний миг рука прыгнула - видно, получила импульс остатков воли, и схватилась бешено за горлышко бутылки. Миг - и взлетевшая пустая посудина со звоном разбилась о то место на столе, которое говорило.
   Провал сразу стал невидимым, словно провалился сам в себя. Но хохот раздался ещё громче, а над головой мигнул свет, словно говорил: "Ну всё - теперь тебе точно конец!". "Бутылкой против ада!.." - захихикали все углы над его абсурдным жестом. "Теперь тебе будет за это точно... ужасная смерть... ужа-асная смерть".
   На четвереньках, под столом быстро-быстро пополз к двери, потом - в другую комнату. "Господи... господи..." - шепталось на каждом шагу почти машинально, хотя прежде не верилось. И сейчас - не верилось. "Бога нет... бога нет!.. не зови!" - как-то уж поспешно перебивали голоса, ласково преследуя по коридору. В комнате на люстре его уже ждал висельник с черневшим языком, но почему-то он невесомо парил на верёвочке, как воздушный шар на ниточке - и с воплем дирижировал руками.
   "Рога... рога!..". Впервые из углов, из неопределённого раньше чада, стали вырисовываться рога - и от этого его почему-то затрясло, словно он вспомнил что-то такое, о чём люди на земле вспоминать не могут, а если уж вспоминают, то умирают от одной мысли об этом. В холодном поту он полез под диван. Навстречу из этой же щели - рога! Это был тот самый... в которого он кидал бутылкой, когда рогов ещё не было видно. "Дыра с ними - это ещё в тысячу раз хуже, чем дыра без рогов!.." - почему-то пьяной головой понял он и, как ошпаренный, выскочил из-под дивана. А главный уже стоял совсем в другой стороне, а висельника почему-то не было... но ему вдруг захотелось в эту секунду даже, чтоб он лучше был... ведь и висельник, и отрезанная голова - это тогда были весёлые игрушки для разминки по сравнению с тем, что пришло в атмосферу комнаты вот сейчас.
   Затравленный, он бросился обратно на кухню и грохнулся на табурет. "Во-от - оно и лучше... так оно лучше!.." - прямо как говорит покорившемуся ребёнку зубной врач.
   Вдруг звонко взорвался петушиный крик, и в сердце, уже почти упавшем туда, куда его звали, снова порхнуло крыльями отчаянная надежда. Просто уж рядом с высотным домом стоял одни из тех "посёлков" в черте города, где держали и кур, и коз, и чуть ли не коров. По крышам его везде уже скользил бледный свет - увлёкшаяся ночь сама не заметила, как приблизилась к концу. Второй петушиный крик... долгожданный третий! "Исчезайте же! Ваше время прошло!".
   Мучительные секунды ожидания скользящей надежды... Но они не исчезли. Логика сказки не сработала! В реальной жизни оказалось хуже, чем в древних легендах... "Мы такие же в свете дня, как в свете лампочки!.. Не думай о петухе. Тебе, а не петуху идти с нам. Там утра нет! Не надейся на утро - ты уже наш. Наш! И утром, и днём, и вечером... ты наш насовсем. Видишь - мы даже видим твои мысли... Кончай быстрей!".
   Смерть это когда рушатся иллюзии - даже вот такие - детские, сказочные... про петуха. "Это ли не повод для самоубийства!?" - мигом подсказали они, и логика вдруг сработала. Они всесильны. Теперь ведь видно, что они всесильны. От них не убежать! Не прогнать! Утро и Петух - и те не помогли. А Бога, как они говорят, нет...
   А вдруг!.. "А вдруг - всё-таки есть!" - успел ещё подумать он каким то дальним и не подчинённым ему уголком сознания, послушно хватая наконец нож, протянутый заботливой чёрной рукой из чёрного же чада, окутавшего рогатыми клубами всю кухню. Свет лампочки и бесполезный свет из рассветного окна уже полностью померкли, как придушенные.
  
   Саша с дядей Юрой мигом ворвались сквозь стену в один поразительно знакомый Саше дом, и мальчик даже удивился, как это здесь может быть филиал ада!
   - Саша... от меня ни на шаг! - предупредил дядя Юра. - Они ничего тебе не сделают никогда - помни это каждую секунду.
   А потом всё развивалось стремительно - как при ускоренном вращении плёнки1 правда, ни в одном ужастике нет тиках плёнок...
   На знакомой Саше до мелочей, когда-то очень милой кухне чёрный хоровод плотно-липко окружил кого-то в центре, словно высасывая из него пульсом остатки жизни. Самый заядлый любитель фильмов ужасов в секунду потерял бы сознание от этого круга, в котором было что-то такое, что физически передать невозможно... и земные зрительные образы здесь ни при чём.
   Спазм глаз, мозгов и самой жизни человека - вот чем было Оно, зрелище: более древнее и вековечное, чем сами человеческие глаза, мозги, жизнь... Оно - из разряда тех, про которые говорят: "То, что было не со мной, помню..." Суеверная ночная дрожь забившегося в угол пещеры первобытного человека... безысходная тоска собаки, воющей как бы на луну, но не на луну... а на этот вот... за ней - вот чем был этот круг.
   Но что-то в мире всегда сильнее этого кольца. Саше показалось на миг, что ослепительная молния сверкнула по всей кухне... Вспыхнула под тоже вековечное, незнакомо-знакомое, всплывшее из неземной памяти: "Да воскреснет Бог и расточатся...". И только потом, когда свет от вспышки не померк и даже не потускнел, он понял, что никакая это не молния, это его "дядя ангел"!.. Не-ет, дядя Юра - это всё-таки именно "дядя ангел"! Смотреть на его фигуру стало бы невозможно от света, если бы у Саши были земные глаза. Хотя почему-то сразу стало ясно, что он - носитель света, а сам Источник непостижим и бесконечен и от одного только намёка на Него те, чёрные, в круге, испытывают несусветный ужас, даже несопоставимый с тем, который они внушают сами всему живому - всему, что вне Источника.
   В секунду всё переменилось! Кухня опять стала какой-то другой. Как обычный свет стирает обычные тени, так Этот вдруг словно слизнул-смахнул тех. И только где-то там, на пороге начавшегося побега, мелькнули ещё на несколько секунд рога главного - уносимая течением, но временно зацепившаяся за дно коряга. Последняя дрожь Саши от этой коряги, последняя её угроза - на нерусском и не человеческом, но странно понятном языке:
   - Ещё встретимся... отомщу!.. - и... и вот уже кухня свободна. Как будто совсем ничего и не было!
   Саша заглянул в обалдевшие глаза своего полумёртвого дяди. Там, как в видеокамере, на какое-то время запечатлелся ещё последний хоровод вспугнутых и разбегающихся... хоровод таял, стирался, делался нечётким - правда, оттого ещё более дрожетворным. Но дрожь уже - задним числом! Заднее число - их число...
   Рогатые "ухваты", поднятые вихрем и сделавшие последний круг по кухне: водоворот, затянувший сам себя, исчезая туда, где ничего нет, но есть те, кто туда попадает... (затянувший бы ещё кое-кого, если бы успел...). Крылья тошноты, летящие в никуда... глаза пустоты - но пустоты хуже чем физической... полукраб, забирающийся в стакан - но не в стакан, а гораздо дальше (даже не постичь!..) и - вообще не краб: тоже ухват?.. и даже не ухват, а... и - "мышь летучая", тающая под лампочкой, но вовсе и не мышь и не летучая, и лампочка тут ни при чём... и - свора в окне, но за окном её уже нет... и - стена, которая стала воротами, замкнувшимися за ними... и - Свет, что разогнал их всех... Всё это запечатлелось напоследок на сетчатке уставившихся в лампочку дядиных глаз - и медленно-медленно пропало: как пропали прежде производители.
   И Свет, сделав своё дело, вернулся к Источнику, и всемогущий в нём "дядя ангел" снова стал - незаметным дядей Юрой. А Саша всё ещё помнил и всё ещё хранил на себе чьё-то прикосновение - прикосновение пустотой, кого-то из этого разбегающегося хоровода - и оно тоже записало ему на память, без слов: "отомщу!.." Эти два беглых "отомщу" словом и прикосновением принадлежали одному.
   - Не бойся, он бессилен, - уже зная, ответил на эту угрозу дядя Юра.
  
   А что случилось с дядей ***? - спросил через несколько секунд Саша.
   - У него белая горячка и за ним - приходили... Слава Богу, что мы успели!
   - А белая горячка - это когда чудится, да? - вспомнил Саша, потому что в детстве всё, что связано с пьянкой и, тем более, с глюками, вызывает весёлый интерес... вот оттого он уже и знал, что она такое - это самая горячка.
   - Это, Саша... когда чудится, что чудится... а на самом деле не чудится, а самое страшное, что всё так и есть! Галлюцинации не были бы страшны, если б они были только галлюцинациями.
   - Бесы приходят на самом деле! - понял Саша.
   - Да. Так ведь они вообще невидимы... Но греховное дело опускает пьяницу в их мир, как в аквариум, и помогает видеть... От такой вот "помощи" люди на радостях и кончают с собой! Если б он успел кончить - он одну секунду не успел! - то попал бы к ним, а это хуже всего. Эта дверка, на которой написано: "самоубийство" - она ведёт только к ним и никуда больше... и нет к ним более краткой дороги! А с пьяницами они, можно сказать, вместе пьют... только невидимо до поры до времени: до тех пор, пока не выпьют мозги и не нальют вместо них в рюмку черепа это их любимое: "Зарежься!.." Или: "Повесься!" Но не горюй - давай будем молиться на Небе за твоего дядю - ты и я... Он спасётся - я точно знаю, что говорю. Всё будет хорошо... Сегодняшний случай ему только на пользу - хоть это и было страшно. Страшно ему было специально - чтоб на пользу...
   - А мы его будить сейчас - будем?
   - Бог уже разбудил!.. от того сна, в котором он столько лет жил. А вот весточку о себе мы перед уходом оставим. Нам уже надо идти. Поцелуй его - и пойдём.
   - А они не вернутся?
   - Нет. Мы же с тобой принесли сюда кусочек Неба, а к Небу они приближаться не могут: топор же не может плавать! Посмотри, кухня-то сейчас - совсем другая.
   И правда, простая кухня, оказывается, бывает и раем, и адом: Саша понял только сейчас, почему дядя Юра тогда сказал - "филиал". Филиалы перекрещиваются там и сям в нашей жизни... Саша ведь шёл тогда к свечке, у бабушки: а это тоже - совпадение!? - было на кухне. Небо на кухне! Может, потому что вообще все важнейшие события нашей жизни происходят на кухне?.. Как в горнице Тайной вечери. Вечери, о которой мы и не подозреваем? На кухне бывают все самые важные разговоры. Недаром у людей обычно именно здесь стоят иконы... и бутылки, к сожалению, тоже...
   - А откуда ты знаешь дядю ***!? - пришло вдруг на ум Саше. Он очень любил своего дядю и сейчас страшно обрадовался, что два его самых любимых человека - после мамы, конечно! - оказывается, знают (знали?..) друг друга... и вот один сейчас даже спас другого. Дядя Юра, он что - ангел-хранитель их семьи? Тогда как именно это получилось - что он ангел-хранитель?
   - Ой, а ведь и с бабушкой-то моей вы тоже друг друга знаете! - ещё вспомнилось мальчику тут же. Кажется, всё было связано воедино - а была в этом какая-то тайна.
   - Да, правда: мы все прекрасно знали друг друга ещё в той жизни, - признался с улыбкой "ангел-хранитель".
   - Расскажи!.. Кто же ты!?
   - Ну вот, помнишь, ты просил меня рассказать что-нибудь про мою земную жизнь... и ещё - про ад... Это, конечно, мало связано, но всё-таки... Я расскажу тебе так, чтоб ты сам обо всём догадался. Одну историю. С вашей семьёй она, на первый-то взгляд, почти и не пересекается... но это только на первый, а на самом деле - ещё как, сам поймёшь, как дослушаешь! Это случилось как раз во время моего короткого пребывания в аду. Вот тебе ответ и на "адский" вопрос! Одна встреча - пожалуй самое нестрашное из всего, что я там видел... но она мне самому раскрыла, что же было самое важное в моей земной жизни. Для чего собственно я жил! И вот - для чего жил тот человек...
   - Мой дядя ***!?
   - Нет - совсем не дядя ***. Дядя *** появится потом.
  
   И он начал рассказывать. Но это - уже вторая часть нашей истории... Саша как раз созрел для неё. Он уже не был просто восьмилетним мальчиком. Он был душой, для которой возраст условен - и почувствовал это почему-то именно во время нынешней первой схватки с ним. Теперь рассказывать ему можно было - всё! Даже то, что от земных детей до поры до времени скрывают "по морально-этическим соображениям" или "чтобы не травмировать психику". Теперь "психики" не осталось - осталась одна Душа. И "морали" не осталось - одна Любовь.
  
   А дядя, "проснувшись" через полчаса, увидел торчащие из пустой бутылки на столе... нет, уже не рога, а цветущие яблоневые ветки - розово-белые, точь в точь как те, которыми любовались мальчик с ангелом до встречи с его чёрно-белой горячкой. И ещё - лежала странная записка под вазой-бутылкой...
  

Конец I части.

  
  

Часть II

Дядя Юра

  
   Синий луг, скала отвесная -
   Между ними брода нет;
   Всё лишь Божие да Бесово,
   пополам разломлен свет.
  
   Над Твоею половиною
   крылья белые плывут...
   Е. Шевченко
  
   ...Вы слышите стук копыт? Это не кони. То мутят пруд те, с кем всегда запрещалось быть.
   А. Беспалов
  

Пролог ко II части

(продолжение рассказа "Рогатая ночь")

  
   Тот малый период моего детства начался с неё, с "рогатой ночи", а продолжался месяца полтора-два: как бы жизнь в жизни - когда я весь стал буквально другим, не как до и после.
   Сплошь одинаковые вечера - только разве что разбавленные жёлтым, как осенняя листва, светом настольной лампы. И накачанные как шар всё растущей паникой перед приближающимся, неизбежным, как смерть, сном. Долго горела лампа - долго я, и так утомлённый уроками, читал что-нибудь, отдаляя роковой час засыпания. Когда вот так уставал, не снилось обычно ничего. Зато на другой день - тяжёлая голова, весь мир серый и унылый, как это неизбежно после недосыпания. Утро, вечер - всё сливается в одинаково скучные часы, тем более что нещедро выделяет их поздняя осень... Вот было пепельное утро без солнца и уже... не успеваешь порадоваться, что удалось в очередную ночь ускользнуть от встречи с ним (а где там в школе время порадоваться!), как уж снова сумерки и впереди новая ночь - новая "опасность встречи"... Скучное утро - начало страшного вечера, а просто день с его радостями жизни выпадает, не находя межу ними места. Ночь и чёрт украли у меня свет дневной жизни - вся она стала сумеречной, вечерней и вся втиснулась в одну комнату с лампой. Вернее, украл всё это Страх, который - оружие чёрта. Страх чего бы то ни было, как я убедился, всегда страшнее этого чего-то - ещё ужаснее предмета страха. Он самодостаточен и ему всё равно, что избрать своим предметом: предмет - повод, а повод нужен только чтобы прийти... Когда же Страх утверждается в сознании, то уже не очень-то и нуждается в причинах, объяснении и обосновании собственного существования. Просто занимает своё место по праву животного-паразита и сосёт из нас жизненные соки, уже не подчиняясь - почти, - логическим доводам. Так что верно, пожалуй, в одной советской песенке поётся: "Лишь собственной трусости надо бояться...". Вернее, и её нельзя бояться, а просто изгонять по праву сильного. Только для этого необходимо сначала стать сильным.
  
   В те коротенькие, как перекур, ноябрьские каникулы я с мамой съездил к родственникам на Урал. Помню это бегство из "чёртова" города... Проклюнувшееся после стольких пасмурных дней, провожающее меня солнце на западе и подцвеченные им лесные дали там, на востоке. Короткое чувство свободы - взрыв свободы бежавшего пленника! Город позади полыхал в огромном закатном зареве - словно подожжённый мной замок Фрон де Бефа. Казалось, тот мрачный мир с коридорами и закоулками, в потёмках которого я блуждал в том сне, тоже должен... сгореть в очищающем костре. Тяжёлые осенние облака, как пепел, клубились над огромным вулканическим заревом и солнце алело в центре этого огня, как светофор: пути назад нет - только вперёд, навстречу новому рассвету. Впервые я лёг спать спокойно! Не опасаясь, что он сможет нагнать меня на этих осенних, но теперь уже таких весёлых равнинах! Не его равнинах!
   А утро разбудило праздничным солнцем и невиданным пейзажем. Моё привычное - плоское равнинное, - воображение было поражено, будто я попал на другую планету. А все страхи, конечно, остались на той вчерашней - которую я покинул. Горизонта - нет, пропал: земля, как живая, вздымалась верблюжьими горбами... Почему-то именно в горах ощущаешь Землю живой, а себя чувствуешь - блошкой в её шерсти. Сверкали сахаром и мороженым посыпанные ноябрьским снегом склоны (здесь уже бело - Урал), деревья, как сухой бурьян, чернели и бурели на ослепительно-белом, как загорающие люди на пляже; вечнозелёный мох хвойных лесов, словно выцветших под солнцем, придавал горам какой-то вековечный, первобытный вид - будто они давно-давно, тысячелетиями не брились и заросли щетиной. И невольно сравнивая этот мох с этими горбами, вдруг понимаешь, какие они... не игрушечные, а огромные: до того огромные, что на каждой поместился бы целый город, если б кому-нибудь, конечно, вздумалось построить его на таком неприспособленном месте. И хоть это не Кавказ, не Альпы - которых я никогда не видел, - всё же чувство могучей устремлённости земли к безбрежному небу охватило меня, девяти-десятилетнего, в полную силу. И если предыдущий месяц был мрачным сном, то эти часы остались в воспоминании как сон светлый - почти небесный... Хотя в Небе нет зимы и снега? Но суровый Урал как раз и расцвёл, как будто это не снег, а затвердевший солнечный свет. Как Юг - и именно таким впечатался в мою память.
   Вдруг мгновенно словно выключили свет - всё пропало. Как во сне! Я вздрогнул - нервы устали от предыдущего многодневного страха. Но этот-то испуг был уже мгновенным и совсем несильным. Я понял, что мы въехали в туннель. И это тоже - как сказка. Изредка мелькали в полном мраке огненные хвосты фонарей. И тени, как открывающаяся дверь или сверхбыстрая стрелка часов, на миг пробегали по пещере купе. Фантастично!.. То ли под землёй, то ли в космосе. Наконец, догадались включить в вагонах свет и вся "таинственность" пропала. Даже скучно стало. И под конец слегка страшновато - сколько едем, а туннель всё не кончается! Лёгкая форма клаустрофобии... Но вот и дневной свет. Сначала - дальним отблеском, а потом взрывом. "Свет в конце туннеля..."? А потом - новый туннель. Интересны эти стремительные превращения: день - ночь, свет - тьма, белое - чёрное... Так и мелькали, как полосы тельняшки. Почему-то это запало надолго в память - и уже взрослый я понял, что вся жизнь моя такая: вся из быстрой смены тех же самых двух полос. Только их и видел за 30 с лишним последующих лет или только сейчас так кажется?
   И ещё, кажется, только сейчас пришёл - ещё один вывод из того опыта... Я любил уезжать - то есть как бы убегать от Страха, и всё. Мне казалось, что я как бы преодолеваю, чуть ли не побеждаю, - уходя подальше от его источника - "развеиваясь" в пути. Но в том-то и особенность "развеивания": оно обычно - временное. Ничего тут не поделаешь... при такой-то тактике! Это ж даже и не тактика. На далеко от себя не убежишь... тогда я не понимал. Не видел разницы между временным, на несколько дней, исчезновением симптомов и полным выздоровлением. Да, та поездка, действительно, оказалась "каникулами" в полном смысле слова: не только от школы, но и от чёрта. Боязнь его мучила меня по возвращении где-то ещё с месяц. Точно даже не помню, как именно она прошла - раз не помню, значит, наверно, постепенно. Вроде, к Новому году у меня были уже совсем другие мысли, светлые. Наверно, что-то отвлекло... Что - не помню: сама жизнь?.. но такое ощущение, будто кто-то - извне помог, подтолкнул. Или, как говорится, просто новые проблемы? Нет, какие вообще-то в детстве проблемы! В целом оно было светлой полосой, непотерянным ещё небом. Вспоминать его - и то светло: даже страхи и те временные! Самый длинный - вот этот месяц-другой. Полосы более долгих, хронических проблем тогда ещё и не снились. А впрочем, этот месяц страха позже стал напоминать мне месяц совсем другой - тот, который наступил много лет спустя... о котором дальше-то и пойдёт вся речь.
  

1. Встреча в аду.

  
   Так что ж нам делать, как нам петь
   как не ради пустой руки.
   А если нам не петь,
   то сгореть в пустоте...
   А - петь и не допеть,..
   то за мной придут орлики -
   С белыми глазами
   да по мутной воде!
   Б. Гребенщиков
   "Волки и вороны"
  
   Ибо где будет труп, там соберутся орлы
   Ев. от Матфея 24:28
  
   Я умер, когда мне было лет сорок... нет, чуть больше. Я наивно думал, что не испугаюсь - я же верил в вечную жизнь... но смутно я уже знал, что в этот момент всегда бывают сюрпризы. Смерть - последняя битва, решающая исход всей войны-жизни. Я встречусь с тем, кого боялся с детства, - но только он будет не самим собой... он спрячется. Но это будет ещё хуже сна! Ещё Никодим Святогорец писал, что могут быть четыре основных "подарка" от него в час смертный: колебанием в вере, отчаянием, тщеславием и привидениями в ложном ангельском свете. У меня были первые два - очень ярко!.. Бог миловал от вторых двух... или - почти миловал...
   Я мало знал в жизни реальных сомнений в вере - только в самом начале... но, видно, уж где-то это зерно тайно сидело и ждало своего часа. "Боже Мой, зачем Ты меня оставил!". Если уж даже Христос воскликнул это перед смертью, на кресте. Я боялся перед смертью - небытия. Какие-то считанные минуты - но боялся. На миг - вопреки всему, что я знал! - показалось, что смерть - всё, конец!.. как верят атеисты. Значит, нет и бога. Значит, тщетны все наши упования! Всё лишается смысла! Не бывает веры в Бога без веры в вечную жизнь. А жизнь уходит - значит, Бога нет. "Тоска смертная!" - древнее выражение-поговорка. "Вдруг там - ничего нет!?" Одно это "вдруг" на какой-то миг заполнило меня всего, как разбухший на дрожжах жирный ноль. Дыра! "Вдруг" - самое паническое слово. Ты боялся этого самого в детстве... ты знаешь, Саша - ты с этим знаком!.. я же испугался небытия уже перед лицом этого. Тело, умирая, кричало, что оно умирает - и от такого крика я на несколько минут перестал слышать шёпот души: "Смерти нет". Ведь "Смерти нет" - это всегда только тихий-тихий шёпот (лишь раз в году, в Пасху, он становится громким и восклицающим), а "Смерть есть" - это всегда отчаянный крик тела. Ноль небытия, разинутый, как рот в крике! Тоталитарный глушитель, заглушающий слабое при жизни. Радио нашей Свободы. Ах, как отчаянно этот глушитель душит нас ещё с детства: "Умрёшь! умрёшь!.. а всё остальное - бабкины сказочки!" (А ты же, как никто другой, знаешь это, Саша...) Это - ад при жизни. И радиоретранслятор ада настоящего! Вера выводит его из строя на всю жизнь, но перед лицом самой смерти, когда от неё уже ничего не отделяет! - рогатый иногда чинит её нашими сомнениями... иногда ему это удаётся. Близость меняет всё! Так вот подъезжаешь к нужной, но прежде незнакомо станции - и всё больше боишься, что никто на перроне не встретит...
   Но вот - последние (под конец жизни они, действительно, всегда последние) батарейки глушителя наконец садятся - отчаянный крик, охрипнув, замолкает... наступает тишина - и в этой тишине снова начинаешь слышать тот вечный великий шёпот: "Смерти нет". Знаешь, он всегда оказывается сильнее крика, ведь крик-то искусственно-извне, - а шёпот - он внутри... Потому-то вот так люди и успокаиваются перед смертью. Да, по ту сторону агонии они уже знают: вечная жизнь - есть... и с этой стороны он перестаёт на них нападать.
   Но... смерти-то нет - зато есть ад! Теперь это уже тоже - известно точно, как день! Наступает второе: отчаяние от грехов. Жуть ада. Ад стоит рядом! Это же он только что говорил при небытие. Значит, он есть! Он сменил тактику и решил пугать уже в открытую - сам собой, а не чем-то другим. "А ты помнишь?.. А ты помнишь?.." - как китайскому императору в "Соловье" Андерсена - и в памяти вздувается река грехов... и течёт-течёт мимо Бога куда-то, куда-то?.. прямо туда! И кажется, ничем не свернуть эту реку, нигде не поставить плотину, не остановить... Как же остановишь, если - мимо Господа! "Бог - он где-то... но не для тебя!" Это так же жутко, как если б Его и не было - как предыдущее внушение. Так же "бесполезно и поздно" молиться и каяться. Не покаяние, а каюк... только вечный, а не единовременный.
   И вдруг: "Как же это так - бесполезно молиться!.." Пока дышишь, никак не бесполезно и никогда не поздно! Я-то сам - никто, а Бог - всё!.. И вот уже утекает от одной этой мысли, как пришёл, второй страх - перед грехами. Есть, вернее - были... и очень много!.. но после покаяния - нет. Нет - и всё! Атеисту этого не понять!.. для учёного моралиста это - абсурд и самообман!.. а вот "примитивный" распятый разбойник на кресте вдруг взял и смог это постичь: одна секунда его "Помяни меня, Господи, в Царстве твоём" оказалась важней всей прежней мерзкой жизни и "ныне же" ввела в рай. Только на себя надеяться не надо - ни в коем случае и ни в чём... только на Него - во всём... даже во всех грехах!.. и - всё: вышел, спасся!.. А если на себя - то это уже третье искушение созрело тут как ту. А уж из него - высшая, четвёртая форма: "ангел", подтверждающий "верность" тщеславных мыслей, мол: "Верной дорогой идёте, товарищи!..". Является некоторым умирающим - и не только... В отличие от настоящего ангела, от него никогда нет настоящей радости, только какое-то смутное беспокойство: "Весело на ощупь - да сквозняк на душе". Хотя даже свет от него - как настоящий "небесный"... но тоже, чуть вчувствуйся, не-наш, холодный, мёртвый: оболочка-обманка, действующая на гордых, возомнивших себя святыми.
   Но, видно, слишком уж я боялся грехов - и слишком долго застрял на втором искушении, чтоб успеть добраться ещё и до третьего и четвёртого. Слишком уж, слишком уж нечем было гордиться!.. И едва я вышел из второго страха, как одновременно... вышел и из тела. Так закончилось моё земное существование. Я проснулся здесь от дурацкого сна. Врут те, кто сравнивают смерть со сном... всё наоборот - это там мы спим... просто спим и видим сны: предрассудки, стереотипы, суету, самообман... и думаем (оно это ча-асто бывает во сне!), что всё это и есть - реальность. И вдруг - просыпаешься у себя дома и думаешь: "Как долго я болел и бредил!.." Вот он - родной и настоящий мир. Всю жизнь родной! Только в него душа входит с такой радостью, как будто только для него и приспособлена, а ни для чего другого. Только тут она встаёт на своё место, и всё встаёт на свои места. Совсем не не-наш мир, как про него иногда говорят, а именно - наш мир, самый наш, нашей нашего.
   Но есть, есть и - не-наш... слово, которое и переводится как "изнанка", "...исподняя". И вот через девять дней я увидел её... это - после всего Света. Здесь же не было вообще ни одного источника света. Я не понимал, как я вижу здесь - но, действительно, всё было видно. Хотя лучше бы и не видеть! Преисподнюю.
   Помнишь тот лабиринт во сне!.. В котором, в одном из закоулков, всплыла та чёрная тень? Это был - тот самый лабиринт. Я его сразу узнал - как и все, кто попал сюда, сразу узнают. Как в него попал - не помню. Как из него вышел потом - помню, но не понял.
   О, это был не такой вот лабиринт, в котором срабатывает "правило правой руки" или "левой руки", не важно: держись за стену, поворачивай за всеми ей изгибами... Нет, здесь физического выхода не было вообще. Удивительно, как все попавшие сюда знали это заранее, без всякого опыта, в каком бы конце лабиринта они ни находились. Туннели и коридоры продолжались бесконечно, как в парных зеркалах - и как сквозь зеркало не выйдешь, так и здесь - не выйдешь и всё! Некому выходить - тебя уже нет. Туннелей и коридоров тоже как бы не было - но они были... а как это противоречие объяснить?.. Да никак! Здесь всё было - никак! Всё объяснялось одним этим словом.
   Здесь были и адреса. Как в бесконечной коммуналке. Ангел, сопровождавший меня, заводил, помню, в гости в те места, которые, по Божьему определению, были важны для меня... а я об этом и не знал! Это были адреса в бесконечности - точки на доске страшных координат. А страшны-то ведь всегда только - наши же "ахиллесовы пяты"... Те бездны, над которыми ты в той жизни проходишь, не заметив, но иногда лишь чудом в них не сорвавшись... Я познавал здесь чудо моего спасения - всегда самое главное для человека чудо... О котором он чаще всего и не подозревает - вот до самой этой экскурсии в бездну, перед Раем. Только здесь начинаешь понимать, что же такое настоящее Чудо... Бесплодно промечтав о чуде всю ту жизнь - и не видя, как оно в это-то самое время как раз над тобой - свершалось.
   Здесь ты встретишься с одним своим коллегой... жившим на земле задолго до тебя, но... не очень задолго, - сказал мне однажды ангел-сопроводитель. - Я оставлю тебя с ним наедине ненадолго - ты сам потом поймёшь зачем. И ты - узнаешь его...
   Открылась дверь тоски - не помню, в какой "стене"... и в стене ли?.. открылась - большая комната, мёртвое подобие кабинета. В атмосфере там застыла как бы полная и абсолютная противоположность уюта - иначе не скажешь: что-то по весёлости и жизнерадостности похожее... или на пространство в петле самоубийцы... или на угол, в котором сумасшедший смотрит-читает кино своего бреда... но только ещё несравненно хуже и того, и другого.
   За "рабочим столом" сидел чуть лысоватый, с большим лбом... совсем чуть-чуть одутловатый, как сказали бы земле... с безнадёжно-тоскливым взглядом поверх "интеллигентских" пенсне неприглядненький человечек. Впрочем, взгляд здесь, понятно, у всех был безнадёжный - место такое... Мне показалось, где-то на земле я его видел... на портрете, на фотографии?..
   Ангел сразу оставил нас, как и сказал. Дверь закрылась. Человек всё смотрел в какую-то одну точку - вряд ли приятную для него точку! - и не сразу заметил меня. Собственно, меня здесь и не должно было бы появиться!.. здесь никого и не должно было бы быть - и не было... Тоска тюремной одиночки или психо-изолятора показалась бы слабым, жалким намёком на то, что стояло здесь.
   Но на кого ж он всё-таки там пялится!? Дрожь по коже... Хотя кожи-то здесь тоже нет.
   Я хотел сказать: "Здравствуйте..." - но вдруг отчего-то сразу стало не по себе. От внезапного жуткого осознания, что даже и это - проще простого - земное приветствие-пожелание здесь-то - уже не к месту. Некому желать здоровья. Поздно желать. Здесь все земные слова и понятия перестали быть актуальными.
   Но он вдруг "очнулся" и сам без всяких приветствий спросил - почти голосом робота:
   - Кто ты?.. Ещё один?
   (Опять не по себе. Особенно от этого вот "ещё..." - вмещающего в себя весь тот смысл, который ведь даже и на секунду предположить не хотелось... А ответить-то было почти нечего. Я знал, что я тут временно, но ведь дверь комнаты за нами обоими закрылась... а в комнате - другие законы, чем везде: а вдруг?.. не совсем временно!?)
   - Я сюда - на время... - ответил я, словно сам напоминая себе об этом. Здесь, в этой комнате, настолько не было Бога, что даже в это "временно" почти не верилось!
   - А-а, смотреть на меня как на поучительный экспонат? - спросил он язвительно... хотя язвительность чувствовалась не совсем искренняя: он явно цеплялся за меня, как за соломинку, боясь, что я уйду и всё будет по-прежнему... хотя и не уходя, я ничем не мог помочь. Всё равно всё будет по-прежнему. У меня от этого самого тона вдруг возникло странное ощущение, что я давно знаком: слишком уж похоже на него... но на кого - на него?.. Или уж имя ему - легион?.. хоть он-то бесконечно верил в свою "индивидуальность"... где-то я слышал его?.. или читал, может?..
   - Ну и как она, экскурсия!? - продолжал он прежним убито-ироническим тоном.
   Мне стало жаль его. Хотя откуда-то я знал, что "при жизни" о всю жизнь боялся именно жалости... да и как не бояться, подсознательно, сквозь всю гордыню, всё равно где-то в углу души чувствуя... ущербность, что ли? Здесь, в аду, словно на лбу было у всех написано, кто есть кто - кто за что... Хотя я здесь был новичок, а уже всё знал заранее - тоже особенность ада.
   - А я вот - не временно!.. - продолжил он. Как бы с укором ко мне, но это было уже что-то - хоть чуть-чуть более задушевное.
   Это как дети раньше в пансионах "приходящие" и "интерны". Интерны - которые всё время там живут, а приходящие и так понятно: вечером - домой. И вот те, кто - не приходящие, кому вечером - не домой... тяжело за тех!
   Почему ангел назвал его моим коллегой? Может, я и угадаю сам, без вопросов - по блеску глаз?.. по смутно знакомым чертам?... то есть чертам не лица, а лика - души... Мелькает-мельтешит что-то в памяти - и гаснет, не успев осветить весь образ, чтоб узнать его... Если он и знакомый, то очень-очень дальний. И чужой. Причём - чужой именно по душе.
   - А кто ты? - не выдержал наконец я - задал тот вопрос, который он только что задал мне.
   - Сейчас, конечно, - никто... а был писатель.
   Мгновенно как молнией озарило. Шестым чувством - которое здесь не шестое, а первое... Но от этого узнавания стало ещё неприятнее: не хотел я с ним встречаться... почему-то. Хотя это и неправильно - любить надо всех.
   - А... это вы написали?..
   - Это я написал!
   - ... Это ты написал однажды, ну например: "Небытие Божье доказывается просто. Идею Бога изобрёл в утро мира талантливый шалопай - как-то слишком отдаёт человечиной эта самая идея, чтобы можно было поверить в её лазурное происхождение, - но это не значит, что она порождена невежеством, - шалопай мой знал толк в горних делах - и право не знаю, какой вариант небес мудрее: ослепительный блеск многоочитых ангелов или кривое зеркало, в которое уходит, бесконечно уменьшаясь, самодовольный профессор физики. Я не могу, не хочу в Бога верить ещё и потому, что сказка о нём - не моя, чужая, всеобщая сказка - она пропитана неблаговонными испарениями миллионов других человеческих душ..." - ну и так далее. Это ведь ты так витиевато... со всеми снобистскими завитушками и прибамбасами... любил позировать перед читателем - твой язык?
   - Мой.
   - "... Я всё приму пускай - рослый палач в цилиндре, а затем - раковинный гул вечного небытия, но только не пытка бессмертием... И когда самый близкий мне человек, встретив меня на том свете, подойдёт ко мне и протянет знакомые руки, я заору от ужаса, я грохнусь на райский дерн, я забьюсь, я не знаю, что сделаю - нет, закройте для посторонних вход в области блаженства". Это тоже - ты?
   - Да... и это написал я, - сказал он уже без ёрничания, - но даже не в этом сейчас дело...
   - Знаю, что не в этом, совсем не в этом!.. но в том числе - в этом. У тебя был красивый витиеватый язык - хоть конюшни им подметай... или бабочек на него лови... Ты любил стёб, ты любил себя - что в сущности одно и то же. Как у всех, кто любит себя, у тебя была хорошая мина при плохой игре - вот в чём дело! Мне было жалко тебя ещё когда я читал в той жизни и не знал, что доведётся встретиться! Я тебе - не "самый близкий человек" и, не бойся - не буду "протягивать знакомые руки"... но мне, на самом деле, тебя - жалко, что поделаешь!.. И есть причины.
   - Избавьте меня от ваших приторных чувств... жалко - оно, знаете ли, у пчёлки.
   - Вот именно... Спасибо, что ты сам продолжил тему - про хорошую мину... ирония, я заметил - это почти всегда хорошая мина при плохой игре. Прости, что разоблачаю тебя перед самим собой - хоть здесь-то это пора бы наконец сделать! Ирония от гордости - она замена настоящего веселья, настоящей радости... Неба в душе, вот! У тебя же замаскировался ад в душе ещё в той жизни - а сейчас всего лишь открылся... Продолжился!.. Ты-то и оказался тем самым "посторонним" для "областей блаженства" - вот и - "закрыли двери" по заказу: вон они, видишь, закрытые - у этой комнаты, у этой самой "пытки бессмертием"...
   - В том-то и дело!.. Это-то я и ненавидел. Разве Он не издевается над нами?..
   - Издевается над нами не Он, а он. И мы сами ему в этом активно помогаем - почти по принципу самообслуживания. Стоит только обратить всю силу любви на себя - и мы уподобляемся ему. Если Любовь - это основной закон мира, то любовь, обращённая целиком внутрь себя - это и есть тот самый жуткий Антимир: антивещество - как говорят физики... "чёрная дыра", как говорят астрономы... бесы - как говорят так нелюбимые тобой христиане. Правда, мы-то так "целиком" не умеем, как умеют только бесы... потому недозрев и становимся вечными "полу-": полушками в таких вот комнатах... Полу... или вернее подбесками, что ли... как лучше сказать...
   - Вы не стилист, как я - но у вас получилось... - заметил он как бы "отвлечённо", хотя слушал с волнением.
   - Подбесками среди бесов - их примитивным подобием, а не подобием Бога... Потому-то и от Бога начинает нас отталкивать-корёжить ещё при жизни, начинается такое вот ёрничанье... Так, прости, хулиганская шайка, затягивая новичка, одновременно отталкивает его от родителей... смешивает их с грязью, с "чувством юмора" - а то иначе как же!.. А потом наступает момент истины... Здесь, в аду! Он не бесполезен... (я тебе потом скажу, что уж сам смог понять, почему всё-таки не бесполезен)... хотя и - безнадёжно запоздалый этот момент истины. Издевательства бесов над "полу-* здесь уже начались... вернее, стали явными... и самое страшное - сознание, что ты-то сам (как раз без Бога!) к ним пришёл, сам себе всё это сделал и обеспечил. Уж продолжая то же сравнение с хулиганской шайкой - сам пришёл и выбрал: стать у них шестёркой... просто не подумав, что они вздумают издеваться. Издеваться - просто по праву любого более сильного в любом замкнутом коллективе... Вот уж поистине - самообслуживание, возведённое в квадрат!.. Иногда оно до курьезов доходит... но плакать за них хочется, от таких курьёзов!.. Сатанисты, например, учат, что "за заслуги" перед своим кумиром они от него в награду сподобятся и удовольствия вечно мучить на том свете своих главных врагов. И христиане, представь, - соглашаются: да, сподобитесь... только ведь самый-то главный и жуткий вопрос - кто враги? Сатанисты сами себе те самые - "главные враги": единственные враги своего спасения... И уж поверь, я вчера только мельком, секунду видел, как они там сами себя мучат... извиваются бесформенными клубками, кувыркаются, визжат, но не могут прекратить - да и этой секунды, знаешь, хватило, чтоб ополоуметь от ужаса. От ужаса такого садо-мазохизма!.. И все мы грешники и есть такие же садомазохисты - по тому же принципу... только... чуть, может, не так ярко, как у них... Но закон - один.
   - Да какое отношение какие-то... чертопоклонники имеют ко мне!?
   - К тебе? Да они просто ненавидят людей и обожают себя - на их примере видно всё - лучше. Ты болен в сущности тем же - только не так сильно...и называется это у тебя не сатанизм, а снобизм. Но это - всё та же любовь, обращённая на себя... Ещё проще это называется - цинизм. А в родной тебе стихии - в литературе мудрёные критики назвали это "дегуманизацией искусства" - и витиеватыми аргументами даже доказали, к явному удовольствию для себя, что она, эта "дегуманизация", имеет право быть... лишь бы, мол, стиль был выдержан. Ох, сюда бы - "на экскурсию", как ты говоришь, сводить всех стилистов. Но я сейчас не про стиль, а про ад... про вот эту вот комнату... причины этой комнаты! Ну, чем тебе, скажи на милость, не угодили "испарения миллионов других человеческих душ"!? Что они тебе такого сделали, что ради них надо было непременно отвернуться от... хотя бы поисков Бога в этом направлении! Ты же в другой какой-то книжке даже уверял, что - искал... Но с фонариком цинизма в руке Его и не найдёшь, как ни старайся!.. Ни хрена ты, прости, не понял: Он же - воздух! Ах ты, очиститель воздуха ты наш - помешало тебе, что Им дышат слишком многие, а ты хотел бы уж если и дышать, то - ты один. И вод светом, если и греться - то тоже одному. Вот ты один и есть - только в этой комнате, где дышать нечем и света нет... сам же от Света и Воздуха отказался!
   - Да если бы только один... - вздохнул он. Потом поспешно добавил, боясь, что я неправильно пойму. - Но это я - не тебя имею в виду: ты - сиди!..
   Впервые наконец сказал мне "ты"! Спасибо.
   Я говорил с ним так... даже достаточно грубо - потому что сам боялся и внутренне страдал так же. Я теперь, увы, всё в нём понимал!.. Мой собственный страх ада вылился в категоричность суждений - не потому, что я вправе его чему-то учить, а потому что это же грозило мне... Ещё было досадно, невыносимо досадно, что Человек - Человек ведь, то есть часть меня самого, как бы его ни звали... - сам слез-втиснулся сюда, сам обеспечил всё это, сам "обставил" себе вот эту комнату!.. Со стороны же всегда виднее. На его месте мог быть и я, еще как мог бы! - хотя бы даже и за другое...
   - Но я страдаю - ведь не за эти строки!.. - сказал вдруг он. - Пусть у тебя не будет в этом заблуждений.
   - Знаю... нет заблуждений, - сказал я, чувствуя, что главная часть разговора ещё только начинается с этой вот фразы.
   - Я... несу здесь ответ не столько... вобщем, не за... хотя и за них, по идее, тоже... ты - верно!.. но главным образом - за один свой роман...
   - Да, и я даже знаю - какой... - вздохнул я.
   - И я знаю...
  
  
  
  

2. Разговор в аду.

  
   Глухие окна зари -
   границы блокпоста!..
   Ю. Шевчуук
   "Одноразовая жизнь"
  
   Воздушного князя, насильника, мучителя, страшных путей стоятеля и напрасного сих словоиспытателя, сподоби мя прейти невозбранно, отходяща от земли...
   Канон молебный при разлучении души от тела.
  
   - О, если б ты знал, как я страдаю за этот свой... Господи, дерьмовый роман! - воскликнул он, забыв уже всякое самолюбие. - Но ведь неизмеримо с виной страдаю!.. Было б поменьше этого мучения! Хотя и вину-то, по правде говоря, тоже - кто же мерил? Что-то вот в этом роде - какое-то вот такое "воздаяние", - я, кажется, ещё предчувствовал в той жизни - смутно... не верил, дурак... скрывал от себя.
   - Да уж, предвкушение адских мук у тебя, что ни говори, во мно-огих книгах... - заметил я с горечью. - Не н-ский рай, как трещат на каждом шагу сороки-эстеты - любители твоих "райских" произведений - а самый настоящий н-ский ад: вот что от тебя осталось... для тех, кто умеет видеть, конечно, а не кто ослеплён "стилем". Мертвячиной, прости, отдаёт даже от этого самого "стиля", ослепившего их. Стиль вообще в 20 веке только лишь ослепляет... мертвит... из средства стал самоцелью. Как тень в сказке Андерсена - стала вместо человека, так и стиль в 20 веке - вместо Бога. А "вместо Бога" - это всегда самообман. Здесь, где мы сейчас, все самообманы уже летят к чёрту... Хм... возвращаются к своему, рогатому папе. А твой настоящий детский рай был давным-давно потерян. Напрасно ты пытался примочками реанимировать его в "Даре" (какой уж это дар!.. если и дар, то вряд ли от Бога дар), то в "Далёких берегах" (далёких, далёких!... ты и сам это прекрасно знал: далёких - уж не достать циничными руками, какие были у тебя, когда ты это писал). У тебя не было той детской веры Шмелёва, чтобы писать об этом - живо. Ты писал об этом как статист - ничего не понимающий статист, утративший и давно забывший все те когда-то живые эмоции. Как бабочка в гербарии перестаёт быть живой бабочкой. А вот всякие там "Отчаяния", "Приглашения..." - тот перед казнью, другой перед казнью... мучения одиночеством... переживания и замаскированные муки совести - вполне, кстати, в духе героев так ненавистного тебе Федора Михайловича... вот это-то как раз всё попадает в точку - предчувствовал ты, что ни говори, Суд над собой (только не земной суд, а здешний... а уж "страшный" или нет - это тебе самому решать!..). За то, может, и Достоевского-то не любил, а? слишком откровенно он показывал судьбы героев, похожих не тебя... признайся в этом хоть сейчас? в жизни-то ты всё сам себе не признавался - придумывал и для себя, и для окружающих другие поводы, почему тебе не нравится Достоевский... а не нравился-то - как не нравится зеркало: слишком уж мерзки со стороны все эти Иваны Карамазовы, Свидригайловы, Ставрогины... главное - слишком похожи на тебя и слишком незавидна их конечная судьба!.. Скажи прямо, в лоб: боялся ты того, кто приходил к Ивану?.. в которого ты не верил, так же как и он, Иван, не верил.
   - Не боялся - боюсь! - весь как-то передёрнулся человечек за столом, так не похожий сейчас на тот миф - этакого язвительно-неуязвимого гения-стилиста, - придуманный его почитателями.
   - Ну и наконец... ещё я знал о твоём аде при жизни... - по Гумберту-Гумберту... по его жалкому 300-страничному рассказу.
   - Вот! вот! - закричал он, привскочив. - Вот за эту книгу я и... ты понимаешь... Здесь меряют другой мерой! Идиот я, идиот!
   Тут уже я ничем не мог утешить. Не было выражений даже на нашем, неземном языке - на котором разговаривают здесь. Нечего было ответить кроме того, что он сказал себе сам: "Здесь меряют другой мерой".
   - Нет, ты послушай, послушай, как я здесь страдаю!.. - опять закричал он с какой-то истерической навязчивостью действительного, настоящего страдальца - который бы и сам ни за что не поверил в той жизни - назвал бы дешёвым мелодраматическим трюком... но сейчас этим и не пахло - и невозможно было ему не верить (вот так, видать, через всё должен пройти для науки человек - над чем он снисходительно смеялся и чему не доверял в других. Как плотину прорвало - его твёрдо понесло: заставило наконец выговориться!
   - Ты знаешь... - ёжился он, как от холода, и всё косился куда-то. - Нет ничего страшнее этой комнаты!..
   Я видел вещи и похуже в других "комнатах", но не стал возражать. Для каждого его уголок ада - самое страшно, и это всегда правда. В той жизни и в этой.
   - Самая страшная пустота - это ведь не когда никого нет, а когда нет никого живого... - сказал он моими же словами, и я вздрогнул: есть какие-то изначальные, априорные знания и слова, которые всех нас сближают... хотя бы вот так - через ужас. - Я же тут, в пустоте-то, но всю вечную жизнь... как и предсказывал один старый писатель в ресторанной беседе (над которым я потом посмеялся в своем стиле): "Вы умрёте в одиночестве и страшных мучениях"... но это бы одиночество - ещё полбеды... и даже бы этот "гул небытия" - чёрт бы с ним!.. да в том-то и дело, что... как раз - не с ним, а со мной...
   - Он меня не мучает в прямом-то смысле... - продолжил он после мёртвой паузы, собравшись с силами. - Он надо мной - издевается... а это разные вещи. Моё чувство достоинства здесь ничто - во всех смыслах...
   Я высказал одно предположение...
   - Вы побывали сами в шкуре...?
   - А ты! Ты откуда знаешь!!?
   - Не знаю, откуда... но...
   - Но это правда, правда... самая несусветная правда! Бред! Я его боюсь, я его боюсь, понимаешь!.. Он меня пальцем не тронул... но он меня постоянно видит - вон "глазок", через который он смотрит - постоянно... постоянно!.. вернее, что я говорю "смотрит": он - не смотрит, он же дыра, его нет и смотреть не может!.. но он - хуже чем смотрит: он глядит в себя, и это меня тоже затягивает в него, как водоворот... ну, если ты, конечно, понимаешь, как это...
   - Ещё как понима-аю!..
   - Я всё пялюсь-пялюсь в ту точку - в этот невидимый "глазок"... ты же уже заметил это... ты наблюда-ательный! Но не дай Бог тебе его самого увидеть!
   - Я его уже видел... и не раз... только не здесь...
   - Но - не слышал... не слышал хотя бы!.. Слышать его - ещё хуже! Он говорит. Без остановки и без слов... он постоянно угрожает мне... этим, что ты угадал... Ну, угрожает тем, что я описал там в своём гадком романе: только Г.-Г. - теперь уже не я (я и сам знаю, что это не я!), а - он... Огромный, Жуткий, несусветный, Невообразимый, Чёрный чёрт - он есть и его нет!.. И он - мне - этим... грозит! - дрожь как от тока била бывшего писателя, совсем уж позабывшего о всяком "стилизме" и прочей ерунде. - Меня рвёт моей собственной душой от... от хуже, чем омерзения!.. когда он читает наизусть мои собственные строки - но уже своим "голосом", которого нет... и издевательски предлагает мне - в точном соответствии с ними! - позировать в роли моей героини... исполнять всё натурально и в ролях!.. Но его ведь - нет! И меня - нет. Мне снилось это однажды в той жизни в кошмаре - после того как я дописал "Л", - и я никому не говорил про этот кошмар и - вообще его не было... нет, был... и потому-то я и ненавидел Фрейда - потому что он, сам безбожник, любил лазить в чужие кошмары... А сейчас я ещё больше, куда больше, чем его, ненавижу себя за этот свой поганейший (чёрт его возьми!.. да он его и взял!) роман, который и исполняется бесконечно вот в этой вот комнате. Потому-то меня и мутило от Достоевского - потому что он писал слишком правду... так нельзя!.. слишком правду о таких, как я. И о таких, как он. Фёдор Михайлович всё про него знал, как про облупленного, а я... я не хотел знать. Потому и - не верил... в Бога. Не хотел знать про чёрта и потому не верил в Бога, как многие люди делают.
   - Ну так - поверь сейчас...
   - Нет, зде-есь!.. здесь - уже по-оздно!.. Поздно, Вася, пить "боржом", когда желудок вырезан.
   - Здесь - сложнее, но не поздно... Не поздно - сам узнаешь: не сейчас так потом...
   - Да, ещё... он почему-то никогда не приводит эти угрозы в исполнение? Ты не знаешь почему?.. Но от этого ещё хуже. Удивительно... тут нет никакой логики!.. в том что от этого ещё хуже... Нет, нет логики!
   - В этом лабиринте вообще нет никакой логики... иначе все бы из него вышли по логике... Бедный ты, бедный!
   - ... Нет логики: я только боюсь ещё гораздо больше оттого, что он ничего не делает! Казалось бы - опыт: из раза в раз, из "вечера" в вечер (хотя какой уж тут вечер!.. утро!..) он угрожает - но не делает. Так бы и запомнить. А я каждый раз трясусь - как будто в первый раз. Как будто это просто про меня прокручивают одну и ту же плёнку, а там - один и тот же эпизод... и её заело... и ничего другого просто нет: ни до, ни после... ни прошлого, ни будущего...
   - А ведь здесь и правда - нет времени. Поэтому нет и опыта, сколько бы раз ни повторялось... И в раю тоже времени нет, только там по-другому: всё - новое, как в детстве. Сколько ни смотри и не познавай, всё равно всё радостно - как будто всё первый раз в жизни.
   - А вот здесь чёрт каждый раз - как первый раз в жизни! О, как же я его ненавижу!
   - ... А уж как он тебя ненавидит!.. Он не может реализовать всё, что хочет. Каждый такой "вечер" тебя ведь ещё хранят от него чьи-то земные молитвы... или даже небесные... Может, как раз тех-то, про кого ты сказал "закройте для посторонних вход..."
   - Не повторяй!.. не повторяй!.. - закричал и затрясся он так, как будто его собственные слова прижимались к нему оголённой электропроводкой.
   Он отдышался и потом опять начал:
   - Расскажу уж тебе про мой "быт", моё житие-бытие в этой комнате... Вот представь - начинается "утро": "утро" - это значит, вон в том "окне", в стене, зажигается похожий на лампочку мёртвенный-мёртвенный, тухлый отблеск... издевательская пародия на рассвет!..
   "Да уж вся эта "комната" - издевательская пародия на нашу ту суетную земную жизнь... без цели!" - подумалось мне при этом.
   - От такого вот вечного, повторяющегося подлога-надувательства меня ещё сильнее охватывает дикий приступ клаустрофобии... Я пытаюсь метаться, но метаться тут негде. Потом, когда как будто бы "день" и в кабинете "светло" - меня тянет к работе, как когда я писал "Л"... но писать больше нечего - всё уже написано, ничего не исправишь... Вот и сижу за столом - будто высиживаю чего-то или жду чего-то - издевательская пародия на "надежду": ждать нечего - а я всё-таки жду!.. Иногда приходит даже пародия на "вдохновение": чего-то пишу, пишу... в кавычках: "пишу" - выходят вместо букв одни бесчисленные изображения дохлых бабочек. Приколотых за кишки булавками... "Ты прекрасный стилист!.. ты прекрасный стилист!" - без конца шуршит в углу - я уже знаю, откуда это шуршание, хотя уверяю себя, что мне это только кажется, чудится, слышится: и шёпот, и холод от него... "Вечер" ещё не пришёл - но никакие буквы-бабочки не спасают от него - не отвлекают... И при жизни-то меня "писанина" не отвлекала от страха смерти. Но страх полного конца - ничто-о, ничто-о по сравнению с этим!.. А тем временем "западное" окошко уже наливается, вместо потускневшего "восточного", розовым гадким полусветом - "закатом"... потом - кровавым, потом - тёмно-кровавым, с гарью. "Вечер" не остановишь! Он сочится, как кровь из раны, и я ничем не могу заткнуть... хотя бы подушкой. И - будто поднимается что-то, булькая, со дна - с нижних "этажей", о которых и помыслить-то... Холодный огонь как канализация из переполненной трубы, лезет вверх. И вот наконец в этом-то канализационном свете, вон в том углу, вырисовывается силуэт, который ничто не освещает - чёрный... одинаково чёрный в любых отблесках. Я ежусь за столом, я пытаюсь как-то вжаться в него - я чувствую себя приколотой к столу, как к гербарию, бабочкой... Я не смотрю, но всё равно - вижу. Два рога как будто заполняют собой всё, что надо мной... я чувствую (или это он так обманывает - заставляет "чувствовать"), что у него есть и третий рог... не буду говорить, где. Всё это висит надо мной и говорит... говорит... говорит... нечто самое гадкое - моими же фразами, из моих же книг, особенно из "Л"... и так всю "ночь"! В то же время он вездесущий - и я точно знаю, что в ту же самую ночь бывает одновременно и в других местах, а не только со мной.
   - Бывает... - согласился я, вздрогнув. - Имя ему - легион... поэтому и бывает!.. но всё-таки не во всех местах!.. а во многих и просто не может появиться никогда... так что по-настоящему вездесущ - только Бог.
   - И Бог меня здесь видит!? Неужели - видит!? - воскликнул Н.
   Я знал ответ - но знал и то, что мне в этот момент как бы запретили дать ему этот ответ сейчас... ещё не наступило время, когда можно... когда наступит?.. скоро...
   - Я ведь не совершил ничего такого в жизни на деле... только на бумаге!.. - оправдывался уже непонятно перед кем писатель. - Ведь не было, на деле-то не было никакой 12-летней Л. - не было!.. и я не совращал её... на самом-то деле... только - в фантазии.
   - Но ведь и тебя-то тоже - никто не мучит на самом деле... - возразил я с болью в душе. - Ты просто - один, и с тобой - твой грех и твой страх... В "фантазии"! А вот какой-нибудь Бабель, который не только писал мерзости, но и творил мерзости, будучи чекистом...
   В этот момент наш разговор прервал... гулкий шум от лифта?.. в бездне снаружи "комнаты". Более зловещее трудно было бы себе представить! А я ведь как раз то-олько хотел сказать о нижних этажах...
   Н. перепугался так, что замер и несколько минут ничего не мог сказать - пока шум лифта - или "канализации"? - не заглох в бесконечном низу. Я вопросительно посмотрел на него.
   - Ещё... меня мучит как-то то и дело вот этот шум... - пояснил он. - Будто все жилы из меня тянет! Будто - за мной, за мной этот "лифт"! Так что только не говори мне про нижние этажи!.. я и сам боюсь, что однажды он вот приедет сюда и увезёт меня в них.
   Так я понял, что даже в Аду всегда есть страх ещё более нижнего Ада.
   - Ну а ты-то?.. - неожиданно перевёл он тему на меня. - Легко тебе рассуждать о моих бедах!.. Ты-то, значит, что ли, ангел-ангелочек!.. раз здесь - "временно"... - язвительно сказал он. - Не писал ни "Л-т", ни "Лимит"!.. Чего тебе до моих страданий?.. Как уж там говорил один ваш коммунистический вождь: "Не ошибается тот, кто ничего не делает..."? Не пишет гадостей и не попадает за них в ад тот, кто вообще ничего не пишет.
   - Увы... в том-то всё и дело, что я тоже кое-то... писал, - отвечал я грустно.
   - Как! Писа-тель!? - переспросил он изумлённо.
   - Ну, это было бы слишком громко...
   - Но у тебя... есть у тебя законченные вещи?
   - Ну, смотря что считать концом. Но одна, кажется, законченная тема... она, может, даже и похожа на твою.
   - Что?.. неужто новая "Л."? - спросил он насмешливо. - Да уж, мно-ого у меня последователей и подражателей.
   - Не-ет, упаси Бог! Частное слово! Упаси Бог от "Л." - и новых, и старых... Просто...
   - Так в чём же тогда дело? Что ж тогда общего между нами, - что нас решили вот взять и свести в этой проклятой комнате? Только то и "общее", что ты мог бы мне читать мораль?
   - Нет, мораль я читать совсем не могу... если уж "читать"... только свой ужас! Когда я писал одну вещь... знаешь... я - боялся, что это выйдет похоже на "Л."... помимо моей воли - выйдет... Очень боялся!
   - Во-от как? Это уже интере-есно!..
   - Но на Небе посчитали, что это - непохоже на "Л.". Что это, скорее уж - "Анти-Л."... что ли?
   - Хм... надо же... Так всё-таки - похоже или непохоже? Ну, почитай тогда, что ли, свою "Анти-Л." - делать-то нам всё равно нечего - до "вечера"... а я послушаю... оценю. Интересно же всё-таки: то же - или не то?.. Пожалуй, заинтриговал.
  
  
  

3. То же - да не то...

  
   - Я не был влюблён, - отвечал князь так же тихо и серьёзно, - я... был счастлив иначе...
   Ф.М. Достоевский
   "Идиот"
  
   - Хорошо, только это ведь... автобиография, - сказал я.
   - Что ж, тем лучше - посмотрим! - хмыкнул он.
   Я и начал читать. А ведь на этом, здешнем свете читают совсем не по книгам, а по памяти: она как-то уж сама сохраняет всё до малейшего слова. До запятой, до интонации. И уж ничего не исправишь, не изменишь: главное, не соврёшь!
  
   Однажды я приехал в Казань по своим научным дела. Кажется, на какую-то международную конференцию. В Университете - в моей Альма-матер, между прочим... только вот жил-то я давным-давно в другом городе, а всех знакомых у меня здесь осталось - старый научный руководитель с аспирантских времён и его всегда гостеприимная жена - совсем не "учёная", а просто добрая пожилая женщина. Отношения были очень тёплые, с годами, пока не виделись, как говорится, не заржавели - и первое, что они сделали при встрече, это пригласили меня на все четыре дня конференции: "поживи у нас - будь как дома...".
   А я... как бы это сказать, со своим одиночеством очень любил менять на время обстановку и бывать в гостях: как раз - "как дома"... Вот и без всяких колебаний! - ещё с какой радостью согласился. Гостиница гостиницей: хорошее дело - да только ведь не стены мне нужны, а люди... Именно - добрые люди: бывают моменты жизни (длиной в саму жизнь), когда этот заезженный эпитет вдруг возвращает себе самый что ни на есть изначальный смысл. Добрые люди! Они-то нам и нужны! От них даже чужой город становится родным, твоим, забытое - явью, будни - праздниками... И вот пожалуйста - саму конференцию я даже и не помню - а вот то, что было у них, не забуду, пожалуй, никогда. Не такое это чтобы забыть!
   Стояло начало лета. Конференции ведь не смотрят на погоду и календари, и каникул не признают. Впрочем, и я давно уже не студень и не аспирант, хоть и говорю всё по старой привычке "каникулы". Мне за тридцать... но настроение всё равно какое-то... студенческое и ещё каникульное при этом. Ведь вот он - город моей молодости вокруг. И солнце, жара, Волга... И - здесь меня, оказывается, ждут, а это самое главное.
   Их дверь мне открыла совершенно солнечная девочка, и я, "дядя", вдруг почему-то улыбнулся ей навстречу от какого-то странного, сразу подступившего к горлу, взрывного Счастья. Это был удивительный секрет - это было что-то такое... какое-то - не такое вот бытовое "счастье", которое боишься потерять... а такое, про которое знаешь - оно тебе насовсем, навсегда, настоящее... Уедешь (даже хоть бы и из жизни) - а оно останется. Она стояла, действительно, солнечная. Солнечная во всех отношениях: и светленька, и озарённая сзади как-то чудно оранжево-золотистым закатным ореолом и... вся - ребёнок-солнышко... бывают такие в любом возрасте (Юльке шёл 11-й год)... посмотришь - и луч в душу попал, невозможно не улыбнуться, не замереть хоть на секунду. Увидел - и осветило... Или даже - освятило. Казалось, ультрафиолетовые лучи неслышно шуршали в её волосах, и шуршала, как воздушный шарик, счастьем и её, и моя улыбка... и шуршали по солнышку застенчиво-светлые в нимбе лучей - и ведь у каждого пальчика нибм! - босые ступни по липнуще-золотистому линолеуму прихожей.
   - Вы дядя Юра, да? - вся засветилась девочка и гостеприимно отпрыгнула козочкой с порога - красноречиво приглашая меня этим вежливо-детским жестом. От резвости чуть не ушибла пальчики и пятки, хихикнула и скакнула в комнату: "Санька" Сань-ка!..". Выбежал и быстро, но и независимо как-то ("я - не как она!") ужасно похожий мальчуган... сразу видно, чудесный шалун, только пытавшийся несколько секунд казаться серьёзным. Если слово "веселье" разделить пополам, то вот они - две половинки. Мельтешат, как будто их не двое, а гораздо больше. И счастья - на десятерых. На меня точно - хватило сразу. Будто другой человек стал, как зашёл сюда.
   - Ну чё ты стоишь, Санька!.. - она подтолкнула его: мол, ты же тоже в доме хозяин, как и я.
   Она легко выхватила у меня сумку - целую сумищу! - и куда-то ловко поставила, смешно взметнув ногу для равновесия, как при недоделанном упражнении "ласточка". Я только глазами успел проследить место её приземления. Вообще все движения у девчушки были порывистые, но... гимнастические, что ли: слышал я от родителей, что она, кажется, ходила на секцию. Смешная гимнасточка! Санька, от которого тоже требовалось - да и самому хотелось, - проявить какую-то активность хозяина... взял бы у меня одежду - но верхней одежды не было: не зима, - тогда он поспешно выудил откуда-то из-под шкафа и приземлил предо мной мягкие тапочки (кажется, женские, но это не важно... мне они понравились) - причём ещё прежде, чем я успел разуться.
   - А мы вас уже ждали! - важно сообщила Юлька, вновь выныривая передо мной в полный рост - из этого их с Санькой мельтешения. - Мама с папой ушли в магазин, но вы располагайтесь, не стесняйтесь!
   И я расположился. Я сидел на диване и чувствовал почему-то, что, оказывается, самое-самое главное во всей моей поездке - подружиться с этими вот детьми. Главная тайна путешествия! Главная задача, о которой я, дурак, пока их не увидел - не подозревал. То есть я слышал, что у 56-летнего Николая Фёдоровича есть примерно 10-летние Юля, Саша... Но не знал, что такие. Я их никогда не видел. И как же много потерял оттого, что не видел! Они бы давным-давно уже стали моими друзьями... Это почему-то очень важно! Потому что они чем-то нужны были моей душе?
   Поздние дети, они обычно как-то или более закомплексованы, чем все друге - или уж, наоборот, совсем раскрепощены. К Юльке с Санькой явно больше подходило второе. Значит, подружиться с ними на этой почве вообще ничего не стоит. Тем более, сами они тоже хотели этого - ещё как, по глазам видно! Так за чем же дело стало.
   Через несколько минут я уже что-то увлечённо рассказывал им - а они увлечённо слушали, потом так же увлечённо рассказывали в ответ - своё, детское, летнее. Мягкий профессорский диван превратился в кабину каких-то словесных путешествий. А закатное солнце провожало всех троих в путь. В путь куда-то туда, где между нами уже не было никаких 20 лет разницы. В общем, когда их родители вернулись, мы стали уже - друзья друзьями!
   У стола за ужином они сели рядом со мной, по бокам. Даже ногами между собой один раз толкались через меня. Под столом - а точнее, подо мной. Потом, сразу после ужина, Санька стал показывать свои лыжные, хоккейные, рыболовные и туристские сокровища - целая экскурсия по балкону и чулану! Почему-то это было страшно интересно - как будто и вправду мне в его доме разом стало столько же лет, сколько ему. Но больше всего я украдкой и не украдкой любовался Юлькой. Она - солнышко, первым встретившее меня на горизонте порога, босоногая "племяшка", как почему-то хотелось её мысленно называть - она чем-то буквально влюбила меня в себя. Да-да, иначе и не назовёшь это чувство! Почему все мы говорим о "любви" только с маленькой буквы - при этом подразумевая под ней как раз любовь "больших", то есть взрослых... и "любовь", имеющую вполне определённую, всем известную конечную цель... Бывает и любовь-восхищение разных возрастов. Бескорыстно-нежное восхищение непонятно чем. Всем! И этими босыми, смешными ножками?.. Да, и ими тоже. Как же без них! Девочка обутая - это девочка обутая, а девочка босая - это девочка босая. Она как-то веселее, что ли, выглядит, когда босая. И - открытее, доверчивей. Пусть это я сейчас пишу чепуху... но чепуху и хочется плести, когда пишешь о них - умом тут ничего не выразишь! Когда вот - до замирания и до смеха, - нежность, одна Огромная Нежность. Каждое движение девочки, каждое твоё движение к ней - Нежность. И - тайна во всём этом. Тайна в её энергии, в веселье, в пальчиках её ног, словно пьющих из земли эту энергию веселья, словно у них там ротики. В том, - почему тебя всё это притягивает! Ведь не невеста же она. Но и - не дочка... А - что-то среднее между этим, если такое, конечно, не совсем глупо звучит. Ведь среднего же в природе не бывает! Но и слов таких в природе не бывает, чтоб это выразить. Нет в человеческом языке названия-обозначения для такого вида любви - не пришпилишь эту бабочку-жизнь на классификационный гербарий. Младшая сестрёнка?.. "племяшка"?.. будущая (очень будущая!) возлюбленная?.. Тайна всё это - но не от мира сего... Жалкими были бы попытки открыть её - только уводили и уводили бы в сторону. Фрейд и Набоков, на пару, пусть уж отдыхают. Не для них этот праздник! Не для грязных рук, не для грязных умов... Это - как дальтоникам не понять рассвет: как золото солнца не стиснуть в привычное им примитивное бесцветное восприятие, не сходящее с их глаз. Не животное это - а Божье...
   Зато мне сегодня вечером был дан настоящий праздник! Праздничный бал. Только - гимнастический, что ли?
   Санька, как все мальчишки, начал показывать, что он умеет! "Знаете, дядя Юра, а я могут на голове стоять... и ещё на руках!..". "...И на ногах", - мысленно продолжил я. Правда, на руках он стоял, привалившись ногами к стенке, чтоб не упасть.
   Юлька смотрела на всё это явно скептически. "А вот если б я-а показывала... всё что я могу!" - сказала она многозначительно - видимо, дожидаясь только просьбы. "Ну ты само-о собой, ты же в секцию ходишь!.." - заранее согласился с её превосходством Санька, чуть погрустнев: мол, с тобой и так всё ясно. Но вообще-то у него была только белая зависть: он и сам любил смотреть на юлькины "выкрутасы". Вот так и получилось, что мы с ним вместе и попросили нашу гимнастку показать, что она может. "Ну... я вообще-то не та-ак уж чтобы много могу... - нарочито скромно сказала Юлька и даже потупила глазки. - Ладно уж... сейча-ас...".
   Она убежала в другую комнату, как-то очень уж быстро там переоделась и, торжественно-звонко шлёпая ногами, явилась опять. Предстала нашим глазам! Она была в синем гимнастическом купальнике и ещё несла какую-то длинную красную ленту в руке. И сама чуть порозовела личиком - от смущения? Ну ничего... Всё равно - красавица!
   "Щас начнётся!.." - шепнул Санька, поудобнее втискиваясь рядом со мной в широкое кресло. Оно приткнулось в углу большой квадратной комнаты, совершенно свободной посередине - этой их с Юлькой "личной" комнаты! А родители смотрели телевизор в зале. А у нас - живой телевизор здесь...
   "Ну, поехали!" - деловито сказал Санька, как Юрий Гагарин. "Щас я тебе поеду!" - проворчала Юлька, не желавшая начинать по чьей-либо команде. Но потом, через секунду, сама начала медленно, потом быстрее и быстрее - как бы кружиться, что ли?.. и всё! - дальше я, профан в гимнастике, уже не разберу и не передам никаких её движений! Помню только своё чувство восторга, ни с чем не сравнимое и единственное.
   Огненной змейкой сразу вспыхнула вокруг Юли-юлы алая ленточка, пружиной расправляясь в воздухе. Космическим спутником на орбите. И шар солнца, такой же алый, смотрел горизонтально к нам в окно. Чуть светлей мелькали уже другие спутники - розовенькие ловкие ступни: бутончики собранных, в струнку вытянутых пальцев и пяточки, с которых ореолом зажигался воздух от каждого прямого попадания луча. Язычком от костра отражалось в матовом зеркале стен каждое их огнистое мелькание. Задорно полыхала и головка, превращаясь то и дело от луча из русой в ало-рыжую. Даже радужную - от разноцветных, как прижмуренные ресницы, волосков. От грациозных движений этого... даже ещё не подростка, а ростка, росточка какого-то, что-то сладко обрывалось в сердце. И это всё она - для меня! Наивная страсть десятилетнего существа показать своё умение, восхитить... именно мня. Чтобы я её оценил! Чтоб - моё внимание... Братишке-то она, конечно, невольно намозолила глаза и прежде всеми этими гимнастическими танцами, домашними тренировками. Передо мной, не перед ним же, она вот так трогательно хвасталась без слов... и так же без слов хотелось поймать-расцеловать её за это. Если б можно было поцеловать, не останавливая ни на секунду живой и живительный фонтанчик движений... не гася смешной розовый огонёк... Говорят же: "весёлый огонь" - нет, не то слово: именно "смешной" - от радости и какого-то полусмущения её и моего. Огонёк - чтобы детскую стеснительность сжечь! Розовое солнышко - чтобы не краснеть самой. Самая шаловливая девочка, в глубине души обычно - самая стеснительная.
   Как здорово было! Не знаю уж, когда ещё такое повторится и повторится ли... "Здоровско у меня сестра умеет, да!.." - сказал Санька с восхищением и даже гордостью. Нет, не то слово "здоровско"!..
  
   Антракт сумерек. Мы все втроём стоим на балконе. В вечерней прохладе каждая вещь ещё дышит дневной жарой... как Юлька дышала, запыхавшись после гимнастического танца. А сейчас мы все отдыхаем. Я, например, отдыхаю... от обыденности. Сейчас ничего обыденного в жизни не осталось - всё настоящее! Особенно после того танца. Особенно - вместе с ними двоими...
   - А тебе не холодно босиком стоять?
   - Не, чё вы, дядь Юра, пол же тё-оплый!.. Вот потрогайте.
   Похоже с тапками она вообще не дружит... бывают такие девочки.
   - О, смотрите, дядь Юра... фонари - как ягоды!
   Да, правда... В сотнях городских фонарей начался рассвет одновременно - в недрах матовых лампочек. "И будет ночь, ночь, ночь... как будто день, день, день!.." - вспомнилось вдруг, как маленькому, из детской песни - кажется, из "Приключений Буратино". И - фонарщик из "Маленького принца" вспомнился!.. А в ягодах ламп на глазах проходил обратный процесс созревания: из розовых - почти брусничных или даже клюквенных, - они медленно и волшебно становились кисло-зелёными. Сотни, тысячи - все одновременно: фруктовыми аллеями проспектов, надводными заборами мостов. И вот уже разделились - на собственно зелёные и оранжевые, апельсинные... разделились в каком-то странном хаотичном порядке, в миллион раз сложнее, чем шахматном, но всё же казалось, есть там какая-то - небесная, не земная! - формула, известная, конечно, только ангелам... которая всё это и выражает - тайну фонарно-светового мироздания! И ещё на секунду почудилось... что Юлька - эта растрёпанная и непоседливая Юлька, эта босая и шалопайски-мудрая Юлька, - она ведь тоже, как и ангелы, эту формулу знает... и всё на свете знает... и всё на свете, чего даже не знает - отгадывает... И этот балкон - центр всего на свете, и именно здесь я получу (без слов!) все ответы на все мои вопросы... Всё - на что никогда не ответят никакие беспомощные "конференции" и мудрёные "науки"... Но это мелькнуло неуловимо - как миг!
   Дом стоял в новых районах, на северном берегу Казанки. А прямо напротив балкона, на той стороне чёрной реки, медленно зажёгся мелкими язычками прожекторов как газовая горелка, венок кремлёвских стен. Засветился в летних сумерках чем-то игрушечным и новогодним! Самые новогодние - купола собора, все сплошь в звёздочках-искрах. Голубые сам по себе и матово-дымные, как облака, от прожекторов: просто ёлочные шары какие-то, в снежинках. И ёлка башни Сююмбеки. Ярусно-лапчатая, в зелёных прожекторах-глазках из провалов окон: что-то в ней и праздничное, и - привиденческое.
   - Красивый у нас кремль , да?
   - Да-а... - сказал я задумчиво. "Красивая у меня - ты", - думал я в это время.
   - А у вас, наверно, не такой?..
   - У нас в городе вообще нет кремля.
   - А-а... - сказала задумчиво уже она, словно жалея меня - что у меня в городе даже нет кремля!
   - Жалко, что вон в тот собор никак нельзя попасть!.. - показала она, загипнотизированная его светящимся куполом.
   - Во многие советские соборы никак нельзя попасть!.. - заметил я. - Хотя советские времена и кончились... где-то, ещё не везде.
   - Да, там щас ремонт идёт - передавали...
   - А ты любишь соборы?
   - Угу... они красивые! Но только я внутри ни в одном не была... ни разу.
   - И я не был! - вынырнул в нашем разговоре Санька.
   - У нас мама - верующая, а папа неверующий... - обстоятельно пояснила Юлька. - Но в церковь мы всё равно никто не ходим - ни он, ни она, ни мы...
   - А вы-то сами - верите?
   - Не знаю... - одновременно и как-то очень уж родственно-одинаково пожали они плечиками оба. И сказано это было обоими задумчиво - мне даже забавно стало.
   - Но в церкви нам всё равно - интересно! - прибавила Юлька. Мол: верим - не верим, а интересно.
   - В какую бы церковь нам с вами сходить... чтобы было интересно?.. - этак косвенно взял да и предложил я, как бы размышляя вслух.
   - Вот здорово! В любую!
   - Жалко, что в тот собор нельзя... - опять добавила Юлька. - Нам в школе, кажется, про него говорили, что они самый древний... в Казани?.. или даже, что-то такое, в Поволжье?
   - Нет, в Поволжье самый древний - другой... вы разве не знаете?.. Какой у вас тут, совсем рядом, древний русский город?..
   - Не знай!..
   - Не зна-аю!.. - как эхо откликнулся и Санька.
   - Что, не знаете Свияжска!? Здесь - километрах в тридцати от Казани!?
   - А-а, я слышал!.. Кажется, в школе говорили...
   - И я слышала.
   - Но мы там не были!..
   Мне вдруг страшно захотелось свозить их туда обоих! Это им - от меня подарок. Юлька же подарила мне сегодня свой танец!..
   - Ну и вы! с папой с мамой: далеко-далеко где только не ездили... а в Свияжске, здесь под боком, не были.
   - А поедемте туда - с вами! - предложил вдруг Санька, так что у меня даже сердце при этом подпрыгнуло от того, что они угадали моё желание... и это не я им, а они мне первые предложили!
   - Ага, поедемте!.. - даже подпрыгнула от радости Юлька.
   От их доверия и дружбы мне стало совсем легко. Просто нельзя такое доверие обманывать!
   - Поедем... но в последний день, когда конференция кончится... если вам мама с папой разрешат.
   - Разрешат, разреша-ат!..
   Да, уютно-уютно - ещё уютней, чем прежде! Я понял, что это такое - Счастье.
   А кремль горел перед нами олицетворением праздника, смотрел на нас. Так радостно всегда смотрит на тебя свет в темноте! Оранжевым костром трепетали все эти башни и купола в реке на лёгкой ряби. Свечами, окружающими костёр, удлинялись отражения оранжевых же фонарей набережной. И дымно-разноцветно пламенело, как северное сияние, прозрачно-звёздное небо над этим огненным видением: значит, была всё-таки какая-то невидимая глазу призрачная туманность в июньском вечернем воздухе. Она-то и отражала, светлым веером - неуловимо, не заслоняя ни ясных звёзд, ни розового заката, оставшегося сбоку, правее... там, где - Свияжск... Перевёрнутый конус башни Сююмбеки, в десятки раз больше самой башни, тенью лежал в небе, протянувшись почти до нас. А вокруг всё лучи... лучи... неуловимые, прозрачные, дымные. Сходились конусом за башню и к сияющим куполам собора - будто это они от него! - и расходились неземным веером. Будто Небо открывал-сканировал этот веер, на радость нам. И ещё - будто эта длань света благословляла всех троих... нет - всех вообще! оттуда, из-за реки. Нет, не из-за реки, а из-за... гораздо дальше! И душа летела туда - в невидимое сияние, ощущаемое там - позади видимого.
   Не объяснить всего словами! Но благословение я почувствовал отчётливо. Бог сказал без слов: "Эти Юля и Саша - твои... твои - навеки!.. даже когда вы расстанетесь... Не оставляй их душой... никогда... не забудь этого и того, что узнал сегодня - вот этого вот теперешнего, сегодняшнего мига, в котором - всё. Не забудь!". И я понял, что не забуду!
   А пока, до расставания будет ещё столько-столько всего счастливого!.. и эта, предстоящая поездка - как светлый маяк впереди в фарватере дней.
  

4. Нестрашная война.

  
   Посмотри, как носится смешная и святая детвора!
   Ю. Шевчук "Дождь"
   ... не будете как дети, не войдёте в Царство Небесное.
   Ев. от Матфея 18:3
  
   А наутро Юлька с Санькой продолжили своё соревнование-соперничество. Проснувшись, я застал их на балконе почти в тех же позах, что и вчера вечером, только они, кажется, шутливо спорили о чём-то. Кажется, началось с того, что они весьма дружелюбно и привычно толкались ногами - ну а потом их, видимо, заинтересовала теоретическая часть этого дела.
   - Дядя Юра, а посмотрите, у кого нога больше - у меня или у Саньки? Мы спо-орим. Он у нас всегда та-кой спо-орщик!.. он говорит, что у него нога больше... и сильнее!..
   И две ступни - девчушкина и мальчишкина, - прижались на тёмном балконном полу бочком друг к дружке, вытянувшись сколько могли на подрагивающих (от волнения?) пальчиках. Как два странных маленьких спортивных существа, соревнующихся непонятно в чём - кто длиннее растянет себя, используя руки пальцев? Но ведь сколько их не тяни - не елозь, всё равно не вытянешь больше, чем они есть.
   Я на мог замер от какого-то странного чувства, похожего на то... вот то - что при вчерашнем танце!.. Будто они какое-то самое тайное желание угадали, мне в подарок... а какое - сам не знаю, но - точно в яблочко, даже дышаться стало по-другому. Сокровенные маленькие пальчики "племяшки", с готовностью построившиеся в шеренгу на мой суд - опять ведь именно на мой! - прикоснулись-тронули душу. Чуть ли не физически, как дети, валяясь после игры, иногда шутливо тычут-щекочут друг друга ногами. Я опять мог поцеловать взглядом самое беззащитно-голенькое, самое детское, самое "доверчивое" и нежное... самый символ непоседы-шалуньи - потому что ведь даже и сей час эти непоседливые пальчики не могли остановиться полностью. Гимна-асточка! Смешная, загорело-спортивная и неусидчиво-неугомонная... от хвостика волос до пальчиков ног.
   Братишка выглядел теперь гораздо серьёзнее, чем она. Наверно, для него и сам этот спор был важнее! Как-никак шанс реванша за свою "младшесть". Хотя бы в таком забавном пустяке. Чувство, нападающее временами на многих младших в семье мальчишек, даже очень любящих - как он! - старших братьев и сестёр. Особенно сестёр - перед которыми совсем уж обидно "проигрывать". Особенно, если сестра старше всего-то на год.
   А я - я не хотел брать ни чью сторону...
   - Ну и как?
   - Ну-у... примерно одинаковые.
   - Ну а чуть-чуть-то у кого больше? - с последней надеждой в голосе выдохнул Санька.
   - Да уж не у тебя... не у тебя! успокойся! - засмеялась сестра, задорно толкая его в бок.
   - У меня вот! Щас дядя Юра скажет...
   - Ну что я скажу... Юля - чуть старше, а ты зато - мальчик. Вот примерно и одинаковые.
   - Ну ладно, - согласился Санька с почётной ничьей. - А так-то всё равно я сильнее.
   - Кто-о сильнее!? - насмешливо загорелась Юлька. - Ты меня - слабее во сто раз.
   - Я тя сильнее в со раз!
   - Размечта-ался!
   - Без битвы дело не решить... - пошутил я.
   - Я щас ей устрою битву...
   - Это я ему устрою...
   Битва, конечно, намечалась шуточная... в смысле шутки... и нешуточная - по масштабам. Санька побежал вооружаться. Юлька тут же, вслед за ним, развернулась и покинула балкон, тоже - готовиться.
   - Это мы не первый раз! - пояснила-похвасталась она. - Это мы так играем... Посмотрите, дядя Юра - интересно... не пожалеете!..
   Я кивнул головой, садясь в кресло. Ну вот - только проснулся, а мне уже и зрелище готово! Спасибо за приглашение. До начала конференции ещё два с лишним часа, а ехать совсем недалеко. Николай Фёдорович покинул нас пораньше - у него там заранее какие-то дела. А у меня пока дела - развлекаться... и быть арбитром.
   Мальчик шумел-шуршал чем-то в соседней комнате. Юлька - прислушиваясь вся, затаив дыхание, но всё-таки хихикая, - взяла с кровати большую подушку. Привычно, со знанием дела - за уголок.
   - Мне больше ничего не надо, - шепнула-пояснила она. - Я доспехи не люблю... А он-то там вооружается!.. послушайте... или даже посмотрите.
   - Ничего - сам придёт: увижу, - засмеялся я, лениво не трогаясь с места. - Сюрприз, наверно, какой-то готовит.
   - Да какой там сюрприз! У него фантазии не хватает... он каждый раз похоже вооружается - я уж знаю, изучила его!.. Вот сами увидите.
   Ждать оставалось недолго. С воинственным кличем Санька показался в дверях. Спереди и сзади - на груди и на спине, - у него висело по одному нагруженному школьному ранцу: латы! К голове была привязана подходящая по размеру миска. "Шлем" - но только больше почему-то похожий на фашистскую каску! Бросались в глаза мощные наколенники и налокотники - с такими катаются на роликах. В левой руке была большая крышка от кастрюли, а в правой "меч" - толстая полуметровая линейка... А вообще-то на рыцаря он был, честно говоря, мало похож.
   - Выхо-ди-и!.. - загудел он, не видя Юльку. - Выходи, трусиха!
   Юлька пряталась за дверью. Я не подавал вида. Он, медленно, как положено рыцарю, сделал два шага вперёд... Вообще-то Юлькина тактика была более совершенна. Так англичане из засады лёгкой пехотой громили тяжёловооружённых французов в Столетнюю войну. Так сказать - "кризис средневековой тактики"!
   Юлька выскочила с фланга и нанесла первый удар подушкой. Потом был - смех, топот, и "пуф-пуф" - размеренное хлопанье белого "мешка". Рыцарь одновременно подвергся и психической, и физической атаке. Защищаться-то уж ему - тем более, растерянному от неожиданности! - было нечем: линейкой против подушки не повехтуешь, крышечкой кастрюли её тоже не отобьёшь, а "шлем" на голове не только бесполезен, но даже очень неприятен, когда по нему - этаким пуховым мешком!.. Тем более, шлем этот быстро съехал на глаза, а тяжёлые ранцы спереди и сзади сделали рыцаря совсем беспомощным. "Помахавшись" для проформы меньше минуты, он пулей выскочил из комнаты - под смех Юльки и жалобный звон упавшей кастрюльной крышки. "Ура, победа!" - закричала-запрыгала девочка, потрясая подушкой.
   В солнечной комнате броуновским движением бешено носились миллионы пылевых "молекул" от подушки. "Посмотрите, сколько пыли!.. - весело сказала Юлька, тыкая пальцем в солнечный луч. - Тополиная метель, тополиная пурга..." - пропела она довольно мелодично, на радостях от победы, и пританцовывая в такт.
   Но тут в комнату опять влетел Санька, и за победу пришлось заново бороться. На этот раз, бросив все свои причиндалы (кроме наколенников и налокотников), мальчик тоже поспешил схватить большую подушку из тёмной комнаты. На поражениях учатся! Мне даже пришлось откинуться в кресле, чтобы меня не задели - такой жаркой на сей раз получилась схватка!
   Какая уж там до этого - "метель"! Вон теперь пурга так пурга! Подушка - о подушку, а золотистые в солнце ворсы - вихрями и облаками. Как мощные взрывы. Пыль - почти как дым. Впрочем, если бы не солнце, я и не увидал бы такой золотисто-взрывной весёлой красоты: просто - подушки и подушки. Хлопают и хлопают друг по дружке... и по головам. А так - прямо какая-то летняя битва в снегу!
   И сами дети в солнце - ожившая позолоченная скульптурная группа. Гладиаторов, конечно. Вспышки света от всех их ударов и прыжков отражались на стене, как фейерверк. Золото от тел и серебро от подушек. Очень красиво, я не шучу!.. Но кровожадные римляне, конечно, никогда не придумали бы такие подушечные бои - ведь в них если кого и распотрошат, то только подушку, а не гладиатора.
   Но даже до трагической гибели подушек пока что было ещё далеко. Пока ребята искусно и умело ни них "фехтовали". Удивительно, даже сейчас у Юльки движения были... гимнастические. Она - и прыгала, и подушкой хлопала, и уворачивалась - всё очень изящно. Будто это такой новый танец - не с ленточкой, а с подушкой. А что, тоже стоило бы придумать! Один раз она со стуком ударилась коленкой о выступ кровати, но ничего, даже виду не подала. А Санька неуклюже смахнул со стола своим оружием банку с карандашами - и они разлетелись стучащим фейерверком по всей комнате. Сама банка - жестяная, а не стеклянная, - гулко бренча, как детский барабанчик, подскочила несколько раз по полу и была ловко остановлена той самой, соревновавшейся ступнёй Юльки, как мяч вратарём. Мяч, впрочем, уже не летящий, а вяло катящийся в ворота.
   - Щас же всё подбери! - сказала Юлька, мигом входя в роль старшей сестры. - Опрокинул - подбирай!.. а потом уж будет махаться.
   Санька, к моему удивлению, не стал перечить. Подушку он отложил, и началась охота за карандашами. Как разноцветные стручки, они валялись повсюду, закатились везде, где только можно закатиться. Санька вылавливал их, заползая под стол, под кровать, под кресло, запуская руку под шкаф и этажерку. "Кажется - всё!" - наконец сказал он, не успев встать с четверенек - и Юлька мигом воспользовалась этим "всё!", означавшим конец перемирия-антракта: нет, подушку он держала на весу, а вот всё той же ловкой голенькой гимнастической ножкой, не меняя позы, осторожно и тихо отвесила брату символический пинок - нет, скорее тычок, - под зад. Просто - прикоснулась. Мол, "по натянутой не грех, полагается для всех". И мигом с хитреньким таким, смешным, видом вытянулась, установив ступню на место - как будто ничего не было... или как будто - такое упражнение было: виляющий мах с сохранением прямой, как статуя, осанки.
   - Ах-х, та-ак! - закричал Санька и размахнулся подушкой. Но девочка пригнулась - уже не как гимнастка, а заправская фехтовальщица! - и подушка пролетела у неё над головой, вырвавшись из разводу Саньки. Прямо - просвистела... и с шумом шмякнулась позади в стену. Будто живое существо. Белый медведь: прыгнул - промахнулся. И грузно-смешно впечатался: хлоп! Неуклюжий пуховый толстяк!
   - Ура-а! - опять закричала Юлька - у неё-то подушка была при себе.
   Обезоруженный Санька заметался по комнате: выход Юлька перекрыла собой - и опять "пуф-пуф" подушкой вдогонку. "Сдаёшься!?" - кричала она задорно. "Не-ет!" - пропищал, смеясь и захлёбываясь, отважный мальчик. Ища пятый угол в комнате. "Ну тогда на-а тебе ещё! Держи-и!". Санька закрылся, как щитом, попавшимся под руку с полки огромным томом "Энциклопедии". И тут подушка у Юльки - лопнула.. вон он наконец - настоящий снег закружился в воздухе!
   Дети ошеломлённо остановились.
   - Ладно... Ничо не будет! - сказала после паузы Юлька. - Я её сама зашью. И признаюсь во всём.
   Вот оно, отличие детей в таких семьях от тех, которых родители - дубасят! "Ничего не будет", - это она не нагло, не нахально, а просто уверенно... уверенно в своих родителях: как спокойный, не фанатичный верующий уверен в Отце. "Покаюсь - и простит...". "Зашью, раз уж так получилось... признаюсь вечером - и ничего не будет".
   Я и не мог бы себе представить, чтобы Юльку или Саньку - побили. Разве только сами они друг друга - вот так "по шутке" бьют, как сегодня... и жить не могут друг без друга!
   - Дядь Юра, вы не смотрите, что мы такие - дикие!.. это мы - на радостях, что вы с нами! - чуть кокетливо, но очень искренне, блестя глазками, призналась Юлька. - Видите, как у нас: сёдня война закончилась вничью - дружба победила, как у нас в школе говорят, а обычно я Саньку побеждаю, и он сдаётся!
   - Не сдамся больше ни разу! - пообещал Санька. И не знаю почему - но мне больше всего не свете хотелось обнять их обоих... за всё... даже за эту вот "войну". Милые!
  
   И часы, и дни летели с ними быстрей некуда! И вот настало утро намеченной нами прощальной поездки в Свияжск. Проверещал будильник. Без десяти шесть... Утро, раннее до зевоты! Зеваешь так, что, кажется, сейчас случайно проглотишь это восходящее солнце. И всё-таки, именно такие дни бывают самыми важными в жизни - когда встаёшь рано! Будто что-то такое есть в утре... что может быть только в утре - а иначе не скажешь. Раннее утро почему-то всегда ассоциируется у меня с чем-то детским. С чисто детским чувством тайны начинающегося дня. А если в этом дне впереди - Собор, то оно ещё таинственней. Может быть, так волновались греки, когда собирались в путь к Дельфийскому Оракулу?.. Или - Гагарин, когда таким же ранним утром отправлялся в космос?.. Собор - разве меньше космоса?..
   А "детское чувство": вон оно, ожившее и воплотившееся - Юлька и Санька. Со мной - и во мне. И они - это я. Мы проснулись.
   В порт надо успеть к 7.45-и: катер - один в сутки. "Давайте быстрее!" - всё торопил Санька. "Да не суетись ты", - смеялась над ним Юлька. Она тоже спешила - но она-то знала, что мы не опоздаем: судьба, что ли... не даст опоздать...
   Мы вышли за час. добрались на трамвае до вокзала, перешли по высокому мосту пути (Санька успел задорно плюнуть вниз и предложить Юльке посоревноваться с ним в этом... но я сказал, что - некогда и дети не стали спорить), спустились на набережную и - по ней напрямик... минут десять-пятнадцать. Единственная в Казани набережная Волги: от одного вокзала до другого - от "ж-д" до "реч.". Странный город! В Ярославле - 12 километров набережной, Волгоград сам вытянулся вдоль реки аж на 80 вёрст... а Казань - по размерам-то больше их, но словно бы и не приволжский город, а так... И набережная - не набережная, а безлюдная асфальтовая дорожка, оттеснённая от города не то парком, не то пустырём. Зато панорама отсюда такая - словно бы вот Волгу переломили ровно пополам, под прямым углом, об колено жёлто-коричневой Услонской горы, и обе половинки отбросили от нас: нижнюю - вперёд, куда мы идём, а верхнюю - по правую от нас руку. Вон там, на невидимом конце правой руки (ну, не конце, конечно - конец-то за полторы тыщи миль...) и лежит-поджидает нас Свияжск. Как святых иногда изображают - с собором на ладони... Самая географическая середина Волги: "серединнее" уж некуда...
   А вниз по Волге - Золотая Орда...
   а вверх по Волге - барышни кричат с берега, -
   весело пропел я вдруг... от радости, что ли - и дети посмотрели на меня с двух сторон так удивлённо-славно: как воробьи.
   "А как мирила нас Зима - железом и льдом...
   замирила - а сама обернулась Весной..."
   - это я уже мысленно, и буквально чуть не слёзы навернулись... от чего-то. Нет, не от зимы... от весны...
   А то ли - волжский разлив, то ль - вселенский потоп,
   то ли просто Господин заметает следы...
   Только мне всё равно - я почти готов:
   готов Тебе петь с-под тёмной воды...
   А из-под тёмной воды бьют колокола...
   Ах, во-от оно что. "А как тронется лёд - ох, что будет со мной!..". Что-то будет. Сейчас ещё рано думать?.. или нет, никогда не рано?.. "Думать умом" - может быть, и рано, а душа - душа уже всё чувствует. Волжская ширь - подсказывает. И детские глаза...
  
   - А-афф! - зевнула вдруг Юлька. Я думал, она открывает рот тоже что-то запеть - тихо, про себя, - или что-то умное сказать, а она вот не запела... сказала только "а-афф". Так смешно, когда человек открывает рот... но ничего не говорит!
   - Не выспалась? - спросил я участливо.
   - М-м... выспалась... но почему-то - зевается как-то...
   - И я зеваю, - сообщил Санька.
   - Но это всё равно хорошо, что мы так рано на улицу выскочили - всё равно прия-атно! - и Юлька опять сладко зевнула. - У-утро...
   - А я знаю рецепт от зевоты! - сказал Санька интригующе.
   - Я тоже знаю... но мне такой рецепт не нужен! - предупредила его Юлька.
   Но через минуту она забылась - и опять зевнула. Санька был настороже, и его палец радостно метнулся в разинутый сестрёнкин рот. Испуганный рот тут же со стуком захлопнулся, а Санька едва не остался без пальца. Но он был рад: "Во-он как помогает!.. да, Юлька?".
   - Я тебе щас так помогу! - и Юлька два шага погналась за отскочившим братом, успев чуть хлопнуть его по загривку.
   - Ай, она меня убила! - задурачился Санёк, сразу зашатавшись, как будто его огрели бревном.
   - Оживёшь! Как миленький, - отшутилась Юлька.
   - Ой, я пья-аный! - переменил игру шустрый мальчик, шатаясь и заплетаясь ногами справа от нас.
   Юлька засмеялась.
   - Он у нас любит пьяного изображать... У него на это талант!
   - Да уж видно... - улыбнулся я.
   Многие мальчишки обожают изображать пьяных. Весело! Да уж, в этом виде таланта Саша превзошёл Юлю! И может быть, она ему втайне даже - завидовала.
   - Ну ладно, показал себя дяде Юре - и хватит... А то мы из-за твоей пьянки ещё на катер опоздаем! - проворчала она.
   - Да, ребят... пошли быстрее... а то и вправду - вдруг опоздаем, - напомнил я.
   Хотя честно говоря, не верил я нисколько, что мы опоздаем. Не судьба нам была опоздать! Кто-то, наверно, решил за нас, что мы там непременно побываем...
  
   Я прервался, словно по какому-то внушению, и вдруг увидел, что Н. - рыдает, закрывая лицо руками. Как рыдает, наверно, только пожизненно осуждённый, вдруг вспомнив в камере то из внешнего, потерянного для него мира, на что когда-то даже не обращал внимания и только теперь вдруг понял, насколько же это для него дорого... и безвозвратно.
   А в дверях... в дверях уже был ангел, приведший меня сюда.
   - Нам пора идти дальше, - сказал он.
   Я не ожидал, что так быстро пролетит время. И что это будет такое потрясение для неизвестного мне прежде узника "комнаты".
   - Когда ты придёшь ещё? - спросил он. - А впрочем знаю, не отвечай... никогда!.. Жаль, что даже не дорассказал...
   - Нет, он ещё придёт, - сказал ангел. - Придёт и дорасскажет всё... в своё время... скоро и нескоро. Для того и приходил!
   Я сначала вздрогнул: на миг опять почудилось, что "ещё придёт" - это означает приговор для меня... к этой же комнате, за все грехи! Но тут же почувствовал свыше, что имеется в виду что-то совсем другое. Непонятно - но радикально другое! И даже... непередаваемо радостное отчего-то. Что это будет, что я приду ещё раз - я не знал.
   - Что ж, я тебя жду, - с усилием улыбнулся Н. - Ты меня кое-чему научил. Хочу узнать окончание той истории - это очень важно... Я-то думаю, вы всё-таки доплыли до того собора... чувствую так!
   Но дверь за нами захлопнулась и он исчез.
   Да, хорошо, когда тебя ждут!.. даже вот здесь...
  

5. Новая встреча ("Я пришёл, чтобы...")

  
   Мы уже не краю...
   Кто же снова нам эту шальную надежду принёс!
   А. Макаревич
  
   Но всё же, но всё же,
   мы будем, похоже,
   когда-нибудь с Ним...
   Ю. Шевчук
   "Интервью"
  
   "Дядя ангел" не успел закончить рассказ. Он почувствовал, что его опять позвали. Но на этот раз - их вдвоём с Сашей. Саша тоже почувствовал.
   - Опять спасать ещё одного человека!? - спросил мальчик. Вот уже вошёл во вкус после чудесного спасения дядя от рогатого!
   - Почти спасать... И как раз того человека, о котором я тебе только что рассказывал... долго жить будет!
   - Вот здорово!
   Так что... продолжение той истории ты увидишь уже сам, Саша. У Бога - свой сюжет. Видишь, Он хочет, чтобы непременно ты в нём принял участие. И это, действительно, наверное, здорово!
   - Мы полетим сейчас - в ад? - спросил Саша уже без всякого страха. Он начал привыкать к их с дядей Юрой миссии.
   - Да... и на этот раз - в сам ад, а не в филиал... как тогда. Не бойся, Саша. В ту самую комнату, где он, бедный, сидит и ждёт. У моря погоды.
   - А мне тоже... тоже очень жаль его! Я полечу! Хотя там и страшно - но ты же уже был там... и вдвоём нам теперь будет нестрашно... да? Вернее, строём - с ним: с нами теперь и ему тоже будет нестрашно!.. да?
   - Тогда уж - вчетвером, милый мой арифметик, - засмеялся дядя Юра. - С Господом Богом, не забывай... С Богом нам уже нигде и никогда не страшно!
   - И ему?.. и этому писателю... тоже?..
   - Ну... наверно и ему... Разве если только - с Богом.
  
   И они полетели с какой-то ещё до конца не известной Саше миссией. Он только думал, догадывался и - предчувствовал...
   Внизу, среди пустоты, показался "дом". В нём скрывалось что-то, что засветилось бы чёрными лучами, если бы не мешали стены. Чёрное Солнце?.. а внутри оно словно прогрызено червяками. Ходы червяков - это и есть коридоры и квартиры барачного дома. Духота застоялась на много этажей, сгущаясь книзу до тухлятины. Этажи куда-то, куда-то туда уходили совершенно бездонно. Чёрное солнце, похоже, гнило и протухало, уходя вниз и вниз трухлявыми, но душащими всех лучами-корнями. А дом-гроб был лишь верхним прикрытием. Под прикрытием - тот самый приснопамятный "плач и скрежет зубов"... Там сами Страх и Тоска, перебродив сверх всякой меры, создали какую-то неведомую эссенцию - неизмеримо хуже Страха и хуже Тоски. И опарыши-садисты с наслаждением питались этой эссенцией, так что "дом" весь шевелился от них изнутри и ходил ходуном... и зашевелились бы волосы у всякого, кто бы хоть раз это заметил.
   Но Саша был защищён свыше от страха. Даже не замечая, что светится, он вошёл с дядей Юрой в этот дом, как вошёл бы в любой другой. Это был... просто как бы визит в неприятную контору - не более того. Или - приход на свидание с заключённым. А заключённый уже ждал где-то там. Они оба чувствовали его ожидание и по этому ожиданию безошибочно нашли - нашли ту комнату в сотах других комнат, нашли ту душу в мёртвом море других душ.
   Писатель вскочил им навстречу. Он тоже как-то что-то почувствовал.
   - Христос воскрес! - приветствовал его дядя Юра, уже зная - а не как десять лет назад, - какое именно приветствие требует от него Небо произнести здесь. Тогда было ещё... слишком рано. Сейчас вовремя. Сейчас это разом сверкнуло в "комнате", как молния в ночи. Всё вмиг стало по-другому. Писатель растерянно ему ответил.
   - А... этот тот самый Саша? - спросил он, когда опомнился. И лицо его стало как-то... светлее, что ли.
   - Нет, это - не совсем тот самый Саша, - шутливо ответил дядя Юра.
   - А - похож!
   - похо-ож?
   - Да, очень похож! на того, которого ты тогда нарисовал в повести... Я ведь его тогда будто наяву увидел... и Юльку твою. Господи, как ты тогда мне окошко в жизнь приоткрыл, что ли, пока рассказывал - из этой-то комнаты!.. А вот ушёл... недорассказав почему-то - и оно опять закрылось. И опять завоняло из... другого окошка.
   - Но теперь уже - не закроется...
   - Что-о!!! Не закроется!? Что ты этим хочешь сказать?
   - Я пришёл сказать тебе... что... всё на свете кончается. Имеющий уши да слышит. И "вечный" - не значит бесконечный. Ты понял?
   - Ад!?
   - Да.
   - Что!? - спросил и Саша, тоже пытаясь понять.
   - Не вечный - ад? - ещё раз переспросил мученик.
   - Нет, вечный... но не бесконечный. "Век" имеет свой конец!
   Н. Замер, ошеломлённый.
   - Но ведь ваша церковь... - начал было он.
   - Но ведь наша Церковь!.. - поправил дядя Юра. - Наша с тобой... и со всеми... наша Церковь знает про Страшный суд в будущем. И Страшный суд, который не имел бы смысла, если бы не отменял приговор частного суда!.. Потому-то и молятся за спасение умерших - спасение тех, кто в аду, а за тех, кто уже в раю, и не имело бы смысла молиться.
   - Частный суд - это сразу после смерти... - догадался Саша, как бы подсказывая Н.
   - А Страшный суд - это в конце века! - добавил дядя Юра.
   - Ах во-от оно что-о!!! - Н. осенило, и он снова вдруг разрыдался, как тогда... Но теперь величайшая истина мира прикоснулась к нему - и он наконец понял, почему даже в его протухшей комнате жила и живёт Надежда. Он задавал этот вопрос тогда - и получил на него ответ сейчас. Просто пришла Благая Весть.
   - Помнишь, у Христа в Евангелии: "ты не выйдешь оттуда, пока не отдашь до последнего кодранта". Христос не сказал бы в той притче: "... пока не отдашь!" - если б век Ада был действительно бесконечным. "Так нет воли Отца вашего Небесного, чтобы погиб один из малых сих"... Нет воли, понимаешь! Нет! И ты - один из "малых сих"... почувствуй и это тоже. Пойми.
   - Уже понял! - прошептал Н. сквозь счастливые слёзы.
   - Ты-то считал себя одним из "больших" - даже очень больших... и пока так считал - конечно, не мог спастись: ещё бы - как не может большущий верблюд пройти сквозь игольное ушко!.. Но Истина в том, что мы все "малые", все без исключения!.. больших нет - есть только временно надутые... и потому все спасёмся, раньше или позже... все будем с Ним! Стоит только сдуть пузырь "величины", надутый нам в одно место... чёртом...
   - Все?.. все спасутся!? Точно!? - дрожащим голосом переспрашивал Н. Сейчас ему было очень важно, чтобы - все...
   - Ну как... "Всякий грех и хула простятся человеком; а хула на Духа не простится человеком" - опять Евангелие... и дальше: "на в сем веке, ни в будущем". Это же значит... значит, всем остальным (кому не прощено даже в "сем" веке, понимаешь!) простится в веке будущем. Всё, кроме грехов против Духа Святого, слышишь!.. простится - без исключения! "Земле содомской отраднее будет в день суда, чем..." Понимаешь, земля содомская частным судом уже осуждена 3000 лет назад!.. и никак уж не стало бы ей "отраднее" - если б Страшный суд не отменял решение частного. Только грехи против Духа Святого, они останутся на нём в силе, но и то... ко же заглянет вперёд?.. даже ангелам не дано знать, что будет... ещё позже... позже Страшного суда и Послесудного Времени!.. Может, вообще ничего и никого падшего не будет - всё воссоединится в Нём... но на Земле эту Истину, видимо, ещё рано знать... А некоторым людям даже рано знать и то, что ад - временный... вот и учит на Земле Церковь, чтобы не было им соблазна, косвенно, прямо редко говорит - а косвенно почти все в душе знают-чувствуют, что ад - временный... И Евангелие об этом же свидетельствует: на то и переводится: "Евангелие" - Благая Весть!..
   - Ну а как же с теми... грехами против Духа Святого? С ними-то как, а?
   - С колдунами и сатанистами-то?.. С нераскаянными? Говорю же уже, что не знаю. Знаю пока... что они сами сделали сознательный выбор. В том-то и "грех" против Духа, а другого греха против него просто нет! В сознательном от Духа отречении. О сатанистах мы с тобой уже говорили... так, мельком в тот ещё раз... но тут даже, наверно, не всякие сатанисты, а только сознательные. Сознательно выбравшие зло - уже без всякой личины... Без оправданий. Но к тебе-то это не относится - слава Богу... Бог уберёг!.. молись Ему! Твой грех - не против Духа, а... - в произведении, о котором знаешь - против "малых сих"... Хотя это тоже почти что - страшнее некуда!
   - Да уж, я только недавно осознал, насколько он был страшный грех! "За каждое праздное слово дадите ответ!.." - а я-то там был - писатель! Жуткая чудовищная ответственность за всё, что бы ты ни писал... я-то почти не ощущал её там... я сначала не понял её даже и здесь!.. когда так подзалетел. Я понял только в тот момент, когда... вот помнишь, заплакал в тот ещё раз над твоей повестью. Спасибо... это ты мне дважды помог - тогда и сегодня.
   - Спасибо и тебе. И я ведь многое понял в той встрече!
   "Идиллию" вдруг нарушил жуткий вопль и взрывное возникновение чёрных рогов в том кровавом "закатном" окне. И опять ведь - второй уже раз! - Саша чётко расслышал в этом бессловесном вопле одно самое жуткое на Земле и в Преисподней слово "Отомщу!". И рога опять провалились туда, откуда возникли, в "нижние этажи"... Что-то этот короткий и жуткий эпизод предвещал... в будущем. Но, похоже, видел-то и слышал всё это - только Саша. Н., панически боявшийся своего мучителя, не отреагировал на этот раз никак - значит, не заметил. Дядя Юра, если видел, то почему-то не подал никакого вида. Но в ту же секунду сказал (или всё-таки видел?):
   - А чёрт никогда больше - с этой последней его над тобой минуты, не зайдёт сюда.
   - Не зайдёт!?
   - Нет. А ты её - скоро покинешь.
   - Это значит... значит, скоро уже - Страшный суд?
   - Нет, это значит, Божья милость велика и до страшного суда.
   А когда "скоро" - Н. не стал расспрашивать...
  

II.

   - А что было потом?
   - Когда - потом?
   - Потом - с теми Юлькой и Сашей... и с тобой...
   - Много чего было - двадцать с лишним лет прошло, - вздохнул дядя Юра, для которого это была уже не повесть, а его жизнь. - Умер лет шесть назад Николай Фёдорович, тот самый милый старый профессор - мой бывший научрук... а меня-то самого уже, конечно, не было там, я только встречал его душу здесь.
   - Здесь!? - несколько испуганно переспросил Н.
   - Нет, в смысле - не здесь, конечно, не здесь, где мы сейчас. В раю! - улыбнулся дядя Юра.
   - В раю!? Слава Богу...
   - Людям... скажем так, не совсем верующим, но светлым по душе, сам этот их свет вменяется в Веру. Тем более... не таким уж он был и неверующим: "что-то - есть" - часте-енько любил говорить... как любят, я давно заметил, говорить "учёные" люди. "Кто-то есть", - всегда, помню, поправлял его я в наших с ним спорах... и он соглашался с такой корректурой. Вот с этим самым "Кто-то" по имени Христос, он и встретился наконец - в разрешение всех своих сомнений... Кстати, хочу уж сказать специально тебе - он очень любил твоё творчество!.. да, кроме "Л.", которую "не понимал и не принимал", как любил выражаться. Всё остальное твоё было ему "близко по душе" - мы с ним из-за этого тоже частенько дружески спорили. Так что вот: знай - есть за тебя молитвенники!.. и не он один, конечно.
   - Ты сам - первый молитвенник? - уверенно сказал, а не спросил Н.
   - А так и должно быть, - ушёл от прямого подтверждения дядя Юра. - Все мы - Одно. И без спасения этого Всего наше собственное спасение - каждого... оно ещё неполное... неполное до поры до времени: до той, когда Все спасутся!
   - Дай Бог, чтоб оно так скорее наступило... - прошептал Н., всё уже понимая... нет - даже чувствуя, а не понимая.
   - А жена его - вот уж если говорить, кто молитвенница!.. умерла всего года два назад... - продолжил рассказ дядя Юра. - Под конец, особенно после смерти мужа, она стала уже ча-асто ходить в церковь... и дома свечки зажигала... не дом - а храм стал!.. Приятно было невидимо прилетать в него... а вот зачем я прилетал - это уж я тогда... потом объясню.
   - Хорошо - потом... А ту повесть - дорасскажи. Ну, с того места, где мы тогда прервались - где нас прервали... А?
   - Да, дорасскажи-и... я тоже хочу дослушать, - воскликнул-поддержал Саша, садясь рядом с Н. И тот обнял его: как родного, по которому очень соскучился. И Саша доверчиво прильнул к нему.
   - Как - доплыли до того собора?
   - Доплыли... Как сейчас понимаю, это было очень важно. Очень! Кстати, Саша... может, ты догадаешься, кто эти Юля и Санька... не зря же я и тебе тоже рассказывал...
  

6. Собор. Воспоминание о будущем.

  
   Словно звук небесной струны,
   словно знак конца войны,
   словно свет далёкой Весны
   через будни и сны...
   А. Макаревич
  
   Катер плыл на встречу с собором. Собор был ещё очень далеко, он ждал нас впереди, на том невидимом острове, но вся дорога говорила: мы, конечно - к нему. К тому самому! Волга, как большой коридор, вела и вела туда, куда надо. Невидимая цель придавала осмысленность и какую-то одушевлённость всему пути. От неё было весело - как-то... просто так... Весело и всё! Чайки провожали на всём пути: живые и кричащие белые платки - кто-то словно бы махал-махал нам с берега на прощание, а потом их вдруг подхватило из рук ветром и разом унесло за нами. Сквозняк в волжском коридоре! Птицы сопровождали нас шлейфом - и ведь удивительно, до чего упорно сопровождали - тоже, что ли, хотели увидеть тот собор?.. Или просто за хлебом насущным летели?
   - Айдате уж покормим чаек... чё ж они зря, что ли, для нас летают! - резонно сказала Юлька. "Для нас!.." - хорошо сказано.
   Мы достали хлеб из пакета. Санька оторвал такой большой ломоть, что мне стало смешно. "Воробьёв кормил: кинул им батон - дюжину убил!" - сказал я, вспомнив какую-то детскую "смешилку". Мальчик сам засмеялся. "Я же им - помаленьку!" - сказал он, оправдываясь.
   От первого же броска чаек за нами сразу прибавилось - словно из воздуха выросли. Как вороны и грачи копаются в свежей борозде, так эти белые вороны быстро садились на свежую пашню волн, качались на них и ловили жирных хлебных червячков. Кто-то сверху швырнул окурок и они по ошибке бросились на него - а потом слегка обиженно взмыли опять: прямо как люди, разочарованные в ложной жизненной цели. Поскольку летели они все со скоростью, равной скорости корабля, казалось - это неподвижно висящие в воздухе предметы с растопыренными крыльями: так вот иногда изображают Духа Святого над Царскими вратами. Просто грех таких доверчивых обманывать!
   - Ча-ай-ки! Держжи-ите! На-ате вм! Ещё? Ещё-о! - звонко-мило кричала Юлька у меня над ухом, но ветер, не давая лопнуть моим барабанным перепонкам, тут же уносил её хорошенький голосок мимо моего лица туда, к ним, к живым крыльям.
   И они "держжа-али"! Они пикировали, к нашему восторгу, они все проявляли чудеса ловкости. Я понял теперь, что нас в них так восхищало! Они же живые - и именно это - да, это! - нас так радовало...
   Вот так и надо плыть-лететь к собору. Вместе с ними! По-другому и не должен был бы течь наш путь...
   - Э-эй! Ча-ай-ки! - и Юлька даже подпрыгивала, кидая им хлеб насущный, и мы, наверно, были для них какими-нибудь ангелами-кормителями... А они - для нас!
   - Не упади! - весело предупредил я, легонько её обняв. "Косточки ты мои!" - сказал я мысленно.
   - Не-е, дядь Юра, здесь же бортик высокий! - беспечно прыгала она вместе с моей рукой. Ей было приятно! И ветер со свистом мёл её волоски прямо мне в губы, я чуть не поперхнулся один раз. А чайки всё висели и висели - над кораблём и за кораблём, крича нам о Море. О том море, которое она видела, а я - нет. Для меня-то всё море было здесь - и я хорошо знал лишь Маяк, к которому мы плывём.
   - Давай - кто дальше хлеб кинет! - предложил соревнование Санька, чтоб позадорить Юльку.
   Но в бурлящей воде было плохо видно, и соревнования что-то не получилось.
   - А давайте - кто дальше плюнет! - изменил он условия.
   Я посмеялся и отошёл. Но ребята следовали за мной повсюду, как хвостики - в любой уголок катера. Как те чайки за кораблём! Внезапно нас покрыла тень высоченного моста, в пролёт которого катер скользнул, как мяч в ворота.
   - Полдороги проплыли, - сказал я задравшим головы ребятам.
   Удивительно, но они ведь всего этого раньше за свою жизнь не видали! Море на пляжах Крыма и Кавказа - всё измерили гребками, Москву сколько раз проскальзывали, как привычный проходной двор, в фонтанах Петергофа накупались и набрызгались на что лет вперёд... а этот вот прямой участок волжского коридорчика, между Казанью и Свияжском - не него глазели так... как я, наверно, глазел бы на Большой каньон или амазонские берега. Но берега тут, впрочем, и вправду проплывали великолепные. Мы всё шли и шли вдоль правого - словно невидимо привязанные к нему, а он нас буксировал. Он, как какой-то не бывалый двадцатигорбый верблюд (я, правда, не считал - ребята считали), да ещё и зелёный! - лохматился над нами... А если б он вздумал плюнуть, то переплюнул бы даже любителя плевков Саньку... Но на какой-то крошечный корабль, как на жучка под копытом, ему было, конечно, наплевать. Его шерсть-листва - а ведь десятка самых разных оттенков зелёного! - отливала на солнце, как мерцают малахиты "Каменного цветка" в Москве: таким же вот приглушённым, матовым блеском - таинственным, как летний Новый год. Сегодня как раз летний Новый год - Троица. Некоторые деревья-шерстинки упали с верблюжьей спины, как спички, и пили верхушками воду - но они все пока по-июньски зеленели, не завяли. И вода приветливо отражала вертикаль берега, превращая её в горизонталь: просто волнисто-малахитовый пол галереи.
   Конечная цель путешествия близилась. Остров-холм возник вдруг миражом из-за поворота берега. Будто стена коридора резко оборвалась, сразу открыв большой зал. Остров был похож - на округлое облако. Больше золотистое, чем зелёное, из-за цветов, окутавших многоэтажной высоты склоны. Мне пришла вдруг ассоциация, что это я смотрю сверху на купол неба, как его представляли древние. Бездонно-зелёного неба в дымчато-золотистых световых облаках. Кто-то из не то "духовидцев", не то сказочников как раз писал про рай, что там зелёное небо - и свет везде, только не солнечный. И здесь перед нами получалось - пучились византийским куполом зелень и свет. Весь остров - сплошь трава и вот эти вот... жёлтые-жёлтые, медовые цветы миллиардами: туманной пыльцой, в которую проваливается взгляд.
   Лесов на острове, в отличие от предыдущих обросших холмов, не было совсем. Зато вместо деревьев курчавились повсюду старые дома и церкви. Чащей серых крыш и тёмных куполов. Дети уже сейчас замерли в восхищении - а ведь кораблю предстояло ещё минут пятнадцать медленно приближаться к застроенному каменной ветошью киту.
   - Это вон тот собор, дядь Юра? Про него вы говорили?
   Величина всегда может сбить с толку... и не только детей.
   - Не-ет, эта красная махина - совсем молодая, ей и века-то нет! Её просто видно лучше всех - и издалека. А вы не смотрите на размеры! Тот собор - во-он он где, чуть белеет за крышами, еле видно, с верхушкой колокольни... Он, конечно, вблизи-то тоже совсем немаленький... но тут не в величине дело - совсем не в величине... сами увидите-поймёте - в чём... вот Покрова на Нерли - тоже церковь маленькая, а...
   - ... Удаленькая! - закончил за меня Санька, но это он вполне серьёзно, без шуток.
   - Вот именно! Этот-то собор, он... как сказать?.. он-то и наполняет смыслом весь остров. Не было б здесь его - остров так и был бы просто деревней... хоть и древней - шестнадцатого века, а толку-то что! У него как бы вся душа в этом соборе! Без него, пожалуй! Свияжск не был бы Свияжском... ну - это как Иерусалим не был бы Иерусалимом без Голгофы... без Храма Воскресения.
   Пока я рассказывал им про Иерусалим - в котором никогда не был, как и на море, - катер наконец причалил к островному причалу... или как долго повторял потом Санька незнакомое красивое слово, сразу запавшее на язык и закукарекавшее - "дебаркадеру"...
   Так уж получалось, что наш собор был точнёхонько на самом дальнем уголке островного овала - по диагонали от пристани... (А всё самое нужное всегда бывает самым дальним, вы не заметили!) Но это так и надо... это подготовка - закон чуда, закон сказки... без этого не бывает и не должно быть... И мы потащились по крутому склону, по жаре и пыли, среди деревенских запахов и блеянья одиноких коз... мы городские, приехавшие в другой мир - но не в эту деревню, а в тот невидимый город, который не сохранился... зато сохранил для нас одну свою тайну. Или не свою, а Божью...
   А впереди были ещё непредвиденные трудности пути. Дорожка очень круто взбегала вверх - прямо-таки как для штурма проложенная! Было на ней, правда, что-то вроде ступенек, но неудобных. А Юлька с Санькой, конечно, припустили бегом - а как же иначе. Хочется ведь человеку полетать! Особенно при виде кручи, поднимающей твой взгляд в небо. Но глядя в небо, желательно посматривать и под ноги. А Юлька не смотрела - споткнулась и основательно подвернула ногу... Ну вот, только приехали!..
   Девочка мужественно прохромала ещё два шага и остановилась. "Очень больно?.." Она не ответила - только как-то часто сопела... потому что если ответить - надо открыть рот, а если открыть рот сейчас - придётся всхлипнуть или даже громче "подать голос", застонать. А этого она, конечно, стеснялась и позволить себе, маленькая спартанка, никак не могла. Тем более, при нас... мы сейчас ей даже мешали! И я не стал приставать, подождал, пока она чуть постоит, отвернувшись - молча беседуя со своей болью. Такие дети не любят, когда со стороны раньше времени прерывают такую беседу - пока она сама не прервётся, через несколько первых секунд. А там уже к ним - вполне можно подходить.
   В этом тоже была какая-то тайна! Огромный мир детства, фантазий каких-то, веселья просто так, мыслей уже умных - и внезапная боль (а у кого её не бывало по мелочам сотни раз!) как буря в нём: резкая, с дождём и наводнением, когда влага на миг подымается до ватерлиний нижних век... а потом опять всё в минуту успокаивается - так же как настоящая гроза ничего не может сделать с настоящим миром! И как день после грозы свежее и светлее, так ребёнок любого возраста и пола, храбро вытерпевший боль - словно бы ещё красивее на несколько минут, чем всегда... Ну вот - десятилетний цветок от боли-сквозняка быстро-быстро спрятал личико-бутончик. Росинки свои спрятал, которые сами наполнили было глаза. И ножку-стебелёк - источник боли, - поджал. Но никто это не должен видеть! А когда росинки через несколько мгновений сами исчезнут - да были ли они? - тогда сразу всё станет нормально и можно будет опять повернуться.
   - Да я на тренировках часто так... и ещё сильнее!.. подумаешь, пустяки! - ответила Юлька, прийдя в норму. Я осмотрел и пощупал её ногу. Она морщилась, но говорила, что - "ничего-о".
   - А ну-ка шагни, сможешь?
   Она прохромала, но уже не так сильно, как те первые два шага. "Гусё-онок ты мой хромой!" - подумал я с жалостливой нежностью. Жалеть их тоже оказывается, так приятно!..
   По настояниям самой Юльки мы пошли дальше. С ногой, вроде, ничего страшного. Болит "немножко", но... ей это даже как приключение (так она сама потом сказала). Испытание в путешествии, перед самой его конечной целью - вон, уже виднеется за крышами. Так неужто для исполнения желаний надо перенести боль? Оказывается, надо - и Юлька это... интуицией, что ли, чувствовала... не умом уж, конечно!.. Прихрамывала - а сама смеялась! Или это она смеялась, чтоб - не так больно было? Гусёнок ты мой хромоногий... до сих пор ты у меня перед глазами в том путешествии! Боль перед счастьем!
   Но вот мы наконец - перед Ним!
   Старые, белённые сверху камни, похожие страшной неровностью своих углов на обгрызенные детьми кубики сахара, непонятно как - чудо какое-то! - сложились не просто в стены, а ещё с каким-то узором арочных ниш, языкастых кокошников над ними, белых змеек наличников - всего этого кружева теней на рельефной поверхности. Страшно древний собор - и в то же время молодой какой-то... сладкий, съедобный, что ли: ну, как мелок - про который ребята тоже говорят "сладкий", грызя его. Большой-большой кусок доброго мела, сам собой выросший среди выцветшей травяной зелени под солнцем: одновременно и древнее этой травы, и куда моложе... Словно - остаток моря, которое здесь когда-то было. Или - грифель, рисующий остриём своего купола что-то на огромной и пустой голубой доске неба. Купол массивно-тёмный, весь как монолит: словно специально в контраст с нижним меловым светом. Со стенами, впитавшими солнце. Тяжёлый по виду - как чугунный, - хоть и весь вытянутый в небо барочным кувшином, волшебной лампой Аладдина. Кажется - от своей такой "тяжести"... купол даже чуть наклонился с барабана?.. Или это просто такой наклон грифеля, чтоб удобней чертить письмена на небе? 12 белых кокошников сторожат его внизу неровным хороводом, чтоб подхватить, если вдруг упадёт - кувырнётся. Крестики и восьмиугольники над ними - словно тоже какие-то руны, уже нарисованные на листе неба.
   И весь куда-то едет, летит, плывёт этот тяжёлый собор, как корабль - от пристроенной низкой трапезной с запада и округлого, как нос, алтаря на востоке. От неуловимого движения облачков над ним. На восток, конечно, плывёт, как и все храмы. С другой стороны провожает его в путь, как маяк у выхода из порта - высоченная колокольня, стоящая отдельно и горделиво. А на восток тянется зелёный пустырь до самой внешней стены монастыря. И носятся стрижи, как чайки... Будто мы ещё куда-то дальше поплывём на нём. Должны поплыть.
   - А... как он называется, этот собор?
   - Успенский.
   - А почему так называется?
   - Успение - это смерть. Точнее - смерть, которой нет. Успение Божьей Матери - такой очень большой церковный праздник: "Богородичная Пасха" - его ещё называют в народе. 28 августа... конец лета... не скоро ещё: а сегодня пока что только Троица - самый большой праздник начала лета... А когда Богородица умерла, Её Сын - Иисус Христос - вознёс Её на Небо к Своему престолу. И с тех пор Она и стала - Царица Небесная, вы, наверно, слышали. Пасха - это победа над смертью, и Успение тоже - победа над смертью. Жизнь вечная.
   - На небе - вечная жизнь?
   - Да... а небо там тоже нарисовано внутри, на всех стенах. И сам сюжет Успения Богородицы, и много чего ещё. Нигде больше такого не увидите! Фресок шестнадцатого века - их ведь всего-то несколько на всю Россию... но зде-есь!.. самые-самые полные, самые сохранные, что ли... но даже не в этом дело!
   - А в чём?..
   - ?
   И очутились мы внутри, и фрески - над нами и вокруг. Берёзки-то здесь, на острове, совсем небольшие - поэтому и стояли на Троицу везде только веточки: ничего не заслоняли, только оживляли. Будто из стен и пола - прямо из расписанных камней. Проросли листики и побеги. Немного их, а приятно! Да уж, нет тут такой густой чащи, как... в шмелёвской церкви в Троицын День. Зато - чаща фресок кругом. Ребята невольно задрали головы - как и берёзки, и жёлтенькие цветы-фейерверки в вазах тоже задирали головы посмотреть на своды. А воды плавно круглились меж четырёх огромных столпов, и два столпа наполовину спрятались за прозрачным и праздничных иконостасом. Икон-то в иконостасе ещё не было и он сквозил гигантской клетью. Или строительными лесами - только "лесами" в древних деревянных цветочках и листиках: почти как в Петропавловском соборе Казани. Все иконы в советское время свезли в Казань, в музей. Зато алтарь прекрасно видно - даже ещё лучше, чем в Пасху, когда Царские врата открыты! И вот там-то как раз, во всю стену - Успение Богородицы. Христос, нагнувшийся под Своей Матерью - тихо стоящий с её душой в руке, как крохотной куколкой. И пёстрые в тени фигуры учеников вокруг: тело они видят, а душу и Её Держателя - нет! Но тот, кто смотрел на фрески, конечно, видел всё - и видимое, и невидимое. Словно великое Кольцо храма надевалось на его зрение, и зрение приобретало новые свойства:
   И внял я неба содроганье,
   И горний ангелов полёт,
   И гад морских подводный ход,
   И дальней лозы прозябанье...
   Или это там у Пушкина сказано не про зрение, а про слух? Да какая разница! Это у нас, на Земле - "слух", "зрение"... А храм - это ведь совсем не то. Не привычный нам мир, а Оно - Царство... которое "не от мира сего". В храме - детские рисунки этого царства. Вот если б дети побывали там, а потом вернулись сюда, они бы, наверно, примерно так и нарисовали всё увиденное. Будто - цветными карандашами по белым листам стен. Поэтому я подумал, что Юле с Сашей будет в чём-то даже понятней, чем мне.
   Мы, словно каким-то магнитом притянутые, сразу почему-то подошли к правой стене. А там, как кинокадры одного сюжета, плавно разворачивалось оно же - великое Успение Богородицы.
   - А вон, видите, Богородица за три дня до смерти, - показал я на первый. - Ей заранее был знак. Да так, наверно, и должно быть. Видите - рука, протянутая из-за облака. Этот тот самый архангел Гавриил, который сказал, что у Неё родится Христос. И теперь получилось почти так же, как тогда: опять, Её позвали - Она пришла. Она заранее приготовила гроб, простилась с апостолами, потом легла и тихо "уснула"... потому и - "Успение".
   Не знаю, но когда я рассказывал, мне почему-то хотелось чуть ли не плакать от радости - от этой вот... этой вот "детской картинки". Будто уже предчувствовал что-то... непередаваемое светлое!.. там - за этой картинкой, вне пространства, вне времени... И взгляд вновь сам поднялся к сводам собора... или - выше сводов?.. если это возможно - выше... Возможно, ведь сводов-то нет: это не своды, а одно Небо. И оно цветёт для нас. Оно - белое, а не голубое... и в нём здесь есть все, кто в нём есть.
   - Значит, смерти и вправду вообще нет, есть только одно успение?.. - сказал вдруг в тишине Санька, и я поразился неожиданной глубине мысли - нечаянно ли мелькнувшей, как это бывает, или осознанной?
   - А там - всё везде Небо нарисовано, да? - показала Юля выше - туда, куда я смотрел.
   - Небо, небо... земли здесь нет, - задумчиво проговорил я.
   Распускались большими цветами нимбы, смотрели на нас из сердцевин их носители. Тремя красными и четырьмя синими треугольными лепестками осенял нас с самой большой высоты - с центрального купола, - нимб Бога-Отца; крестоцветом светлел рядом нимб сидящего у него на коленях Бога-сына, сиял в круге ласково-белым голубь Святого Духа - как в игрушечном шарике, который держал в руках Сын. Огнисто алели - тоже цветами! - шестикрылые серафимы. Что-то таинственное, поистине миродержавное спало в сплетении их крыльев. Будто Космос свернулся в цветы, спрятав в них все свои секреты. В живые огненные лилии этих полусложенных крыльев.
   Пёстрый по-детски рай с цветочками и игрушечными деревцами держал в себе Адама и Еву. Но... он не мог удержать их долго, они должны были его лишиться. Вот Змей уже вешает им лапшу на уши, противно и черно обвившись вокруг древа. Что-то тогда произошло! Что произошло - никто не знает, один Бог свидетель... но, конечно, не в яблоке дело. Люди стали - другими. Что-то надолго изменилось в самой их природе, и они потеряли Его - свой Единственный, Родной - Рай... своё Небо. Но не навсегда?.. Надолго... надолго... страшно надолго!.. кто из тех, кто это чувствует и "помнит", выдержит разлуку? Ведь роднее для тех, кто помнит - вообще ничего нет! Вот на другой стене ангел выводит их (нет, не их, не их, а нас!.. в том-то и дело!) в дверь, простую дверь, которая захлопнется за их спиной на века. Величайшая трагедия в истории человечества - в этих двух фигурках! Кто и когда расскажет о ней более подробно, чем на этой картинке? Крылья ангела закрывают уходящим дорогу обратно... Они, кажется, оглядываются, замедляют шаг - но что это может изменить после того, как всё в них самих изменилось? Потерянное, всеобщее детство... ему остались в этой жизни только памятники - только эти вот храмы. Забытая - но не до конца, - дорога... Ева плакала? Отсюда не разглядеть... Вдруг на миг мне почудилось... что это уходят Юлька с Санькой?.. только не такие как сейчас, а взрослые и потерянные... Я вздрогнул. Мне не хотелось... Но Юлька и Санька стояли рядом и так же, точно так же, как я, задирали головы. И спрашивали заинтригованно. А я рассказывал. И время в храме, под сенью этих нарисованных райских деревьев, летело стремительно.
   А всё-таки мы туда вернёмся!
  
   - Дядя Юра, а если собор - это как рай, то подвал - это как ад, да? Так, что ли, строили? - пришло вдруг в голову Саньке, когда мы сошли со ступенек храма. Он, видимо, имел в виду: "А если собор символизирует рай, как вы там объяснили, то..." Вход в подвал чернел тут же, сбоку, под ступенчатым спуском.
   - Не знаю... - улыбнулся я. - Специально, конечно, с таким расчётом не строили, но... это ты интересно придумал!.. Рай и ад...
   - А давайте спустимся - посмотрим!..
   - Ну... у Юли, наверное, нога болит... трудно спускаться.
   - Нет-нет! уже не болит! - поспешно крикнула Юлька.
   Ну, раз не болит... тогда - можно...
   - Ура-а!
   И все втроём (Юлька - прихрамывая) мы спустились по ступенькам "во ад". После яркого солнца сначала всех буквально ослепила почти осязаемая чернота, так что даже на нижних ступеньках мы уже наощупь, осторожно вытягивали одну ногу, с лёгким замиранием ища - то ли уже ровный пол, то ли всё ещё пустоту. Наконец пустота вроде бы закончилась, и пол осторожно принял наши ноги. А всё же мы боялись споткнуться или провалиться куда-нибудь - "ещё ниже". Словно сам пол, которого не видно, разевал под нами рот. Так всегда кажется в темноте. И в неизвестности. Будто: "Ещё ниже..."
   - Осторожно, тут яма... - сказал я: кажется, разглядев что-то. Чёрное, неизвестной глубины. Крошечная выемка-неровность? или тридцатиметровый колодец? Дети заглянули.
   Колодец-то - вряд ли... Нет, вот в глазах, привыкших к дефициту света, чуть проясняется - и видно, что это яма. Где-то всего в полметра глубиной или чуть-чуть больше. Пол-то в подвале земляной, сухой. Мы обходим эту яму справа. Чернеет-вырисовывается впереди столб... чуть не лбом об него!.. вернее - столбы: четыре огромных, квадратных. Как наверху, в самом соборе, такого же расположения. Только потолок здесь гораздо ниже, а своды-то тоже закругляются, только здесь словно бы давят - тяжёлые, кряжистые, усталые. План подземелья полностью повторяет план самого собора: тот же зал, те же столпы - как проекция! Всё продолжается вниз. Ожидаемого "лабиринта" мы здесь не нашли. Но мне, помню, пришло тогда в голову (словами Саньки навеяно?): "А что, если ад и правда - проекция всего нашего мира на огромную непостижимую глубину. Пародия на него, на его структуру и особенности - только туда не проходят сквозь толщи любовь, свет, надежда... и детей нет в помине. А так - мир как мир!.. погружённый в темноту и безотчётный, непрекращающийся ужас. Снотворно-кошмарное искажение земной реальности, но вывернутой наизнанку". Потом пришло в голову ещё кое-что...
   - Знаешь, Сань, здесь всё-таки не похоже на ад. Здесь - всё равно собор, хоть и нижний этаж. Здесь нет в помине того, кто есть в аду - начинки ада.
   Я не стал пояснять, какой начинки, чтобы Саша не узнал об этом... раньше времени. Я-то чувствовал, что у мировой темноты есть начинка, зерно, без которого она не была бы так страшна. А в соборном подвале и вправду - совсем не похоже на ад! Разве что символический.
   И к тому же - в форме Креста попадал сюда свет в маленькие окна-шахты, как наклонные каменные стоки, только не для воды, а для дневных лучей. Одно на востоке, под алтарём, точно посередине, два - симметрично друг другу, на севере и юге... на юге, конечно, самое светлое. Все вместе - как верхняя и боковые перекладинки креста. Глаза наши начали различать их сразу, как только привыкли к темноте, а "темнота" вдруг оказалась относительной! И ни на секунду не пропадало ощущение, что мы ведь в соборе. Под собором - но всё-таки в соборе.
   - Пойдёмте, что ли, наверх. Вроде, всё посмотрели... - сказал я.
   Привал... Мы - за наружной стеной монастыря, устало сидим на траве на самом краю обрыва. Собор позади: верхушка купола только высовывается-чернеет за стеной, внутри каменного кольца. Впереди - огромная водная ширь и зелёные дали за ней: почти с птичьего полёта. Воздушный океан кружит голову. Хороши островные обрывы! Маленький козырёк меж монастырём и "пропастью" - аллейка и небольшие деревца, а за ними только воздух впереди и вода внизу.
   - А что это там? дорога на воде!? - удивлённо показывает Юлька, щурясь от солнца.
   - Сама ты дорога! - спорит Санька: ему лишь бы спорить. Но объяснить, что это такое, он не может. А столбы - (фонари?) вызывающе торчат из воды ровной линией - не то главный проспект Нитежа, не то дорога для морских богатырей, то то невидимый мост на берег. Что-то такое же таинственное и неразгаданное, как "Шествие праведных в рай" на тех фресках: спокойной вереницей, шествие не ногами, а глаза.
   - Дорога, дорога!.. - Подтвердил я. - Там ведь не Волга - водохранилище. До пятидесятых годов вообще была суша. Вот - и дороги, и бывшие поля все ещё видно. Можно рис высаживать, как в Китае - его в воде выращивают.
   - А там же и растёт что-то золотистое! Так здоровско - прямо в воде. Как будто вода - не вода, а что-то... волшебное прямо. Дорога для невидимок.
   Да, волшебное! Будто остров опять перестал быть островом. Будто дорога-рука приветливо протянута к нему с дальнего берега. Будто... Христос сейчас возьмёт и придёт по ней, как ходил по Тивериадскому озеру. Будто монастырёк на высоком козырьке над обрывом - и этот собор, и маяк-колокольня... они все Его только и ждут неведомых далей, из-за горизонта глядят туда стенами и крестами. И жёлтые цветы туманом на мелководье, покрывшие половину водного зеркала матовым налётом Ему выстлали дорогу собой, как в День Входа Господня в Иерусалим люди стлали свои одежды. Что-то вербное чудится в них, хоть и не верба. Или что-то пасхальное играет в знойном подрагивающем воздухе, хотя сегодня и не Пасха, а Троица. Или нет времени и Пасха - всегда?.. И в День Успения тоже будет Пасха?..
   - Вот не забывайте этого... - вдруг сказал я: не знаю и откуда взялся у меня этот пафос. - Это зрелище... этот день... Троицу... другие хорошие дни... не забывайте их. Мы-то в сами завтра расстанемся... наверно, не скоро увидимся... если вообще увидимся... а это - останется... Правда? И собор, и остров, и та дорога вон там... "волшебная". Пусть уж останутся!
   - И нога Юлькина подвёрнутая!.. - хихикнул Санька, подтрунивая над сестрой. А она:
   - Нет, мне правда - так по-нравилось! Ещё бы сюда!
   - Да и мне! Это я так говорю... шучу! Здорово здесь! Останется, конечно! Да зачем - останется. В то лето ещё съездим, да? Вы ведь к нам ещё приедете, дядь Юр? Давайте...
   - Не знаю... постараюсь...
   Нет, к сожалению, я знал! Чувствовал! С ними прежними, вот такими, я не встречусь уже больше никогда! Да, вот здесь, над обрывом, это чёткое предчувствие... Оно исполнилось. Я встретился с ними ещё один раз только несколько лет спустя, когда приехал на похороны их отца Николая Фёдоровича... и когда они уже не были детьми: "Прощались мы тысячу лет назад и верили, что - до утра". Но... я не забывал потом все годы - ни то чувство на балконе, что в первый день, ни то ощущение здесь, на козырьке - с собором позади, водой впереди и расставанием завтра. В тот день у меня было - воспоминание о будущем. Это - когда скрещиваются перед человеком времена. Прошлое и будущее, как на Небе, исчезают и на миг становятся настоящим, а настоящее вдруг перестаёт быть Точкой. Вместо точки внезапно (как рельсы при взблеске молнии) открывается Линия: всё видно вперёд и назад, не надо ни оглядываться, ни вглядываться... жизнь вспыхивает своим светом, освещаясь сами и освещая тебя. Но - на миг! И снова - туман, сумерки, полусон суеты... До следующего такого "воспоминания", которое придёт, может, через года. Все тайны жизни мигнули и снова погрузились во тьму. И вот что удивительно: невозможно потом это - ни полностью удержать в памяти, ни полностью забыть... Знаешь, что ты в тот миг что-то узнал, а вот что именно узнал - тут же забыл, и вспомнить не в твоих силах. И жизнь течёт дальше своим чередом... Не для того ли все наши паломничества и праздники, чтобы что-то вспомнить в них - какую-то главную тайну, забытую "после Адама и Евы"... вспомнить?
   И есть лишь миг, чтоб узнать,
   время плыть иль время ждать,
   время жечь мосты и взлетать -
   или время спать?..
  

7. Предупреждение.

  
   Баба-белянка мимо летела,
   крикнула: "Жди-и!.."
   Ю. Шевчук
   "Сказка"
  
   - Я понял! - воскликнул Саша. - Я понял, почему ты мне тоже читал эту повесть. Это же - моя мама! И мой дядя Саша... которого как раз мы с тобой спасли!
   - И я ведь тоже почему-то так понял, что это - твоя мама, - сказал вдруг Н., не сводя глаз с Саши и словно открывая себе его. - Только знаешь... об этом не хочется говорить... но... мне почему-то, кажется, что ей сейчас... грозит... очень большая опасность! Да. Твоей маме, маша.
   - Как!? Какая!?
   - Я не знаю... Я же не видел, что там случилось с "дядей Сашей", про которого ты сейчас сказал, что его спасли... но мне кажется, это - одна охота... Твоей маме грозит что-то ещё страшнее... что - не знаю, но точно знаю, что - грозит! Сегодня или завтра!.. А может - и сегодня, и завтра тоже.
   - Да... у меня тоже есть предчувствие, - серьёзно сказал дядя Юра. - Но а у тебя-то откуда оно!
   - Я же не сказал - предчувствую, я сказал - знаю... Но это слишком... нельзя говорить... страшно!
   - Скажи!.. пожалуйста!.. откуда ты знаешь!? - крикнул Саша, всё больше тревожась.
   - От... тех рогов, которые вы только что здесь видели. Всё от них, родимых, будь они прокляты! - горько сказал Н.
   - Тогда всё понятно! - сразу же сказал дядя Юра.
   Но Саше почему-то совсем не было понятно.
   - Понимаешь, он же мстит тебе! - сказал Н. дяде Юре. - Хотя и Саше... Саше тоже.
   - Я давно это знаю... - сказал дядя Юра.
   - Мстит!? За что!? - воскликнул Саша. Ему стало совсем не по себе. Он вспомнил те два "Отомщу!".
   - За то самое, Саша, - сказал Н. - За то, что дядя Юра - не здесь... не в этой комнате... за то, что ты - не здесь!.. за то, что ушёл от него навсегда слишком рано и даже не успел нагрешить... За то, что вы оба были люди - а стали ангелы... а не как я! Но ещё он мстит твоему дядя Юре за его нынешнее могущество - этого-то он ему никогда не простит, как не прощает никому из святых! Боится и не прощает.
   - Могущества?.. Ах да!.. Точно!
   Сашу вдруг словно молнией озарило - он вспомнил то, чего никогда не знал при жизни. Вспомним. Жития святых, которых, конечно, никогда не читал... но сейчас и читать не надо было.
   "Раз Дивеевская сестра была в келье у о. Серафима и удостоилась с ним вместе днём молиться. Вдруг в келье сделалась страшная тьма, и сестра с испуга пала лицом к земле. Батюшка просил её встать и сказал: "Знаешь ли, радость моя, отчего в такой ясный день сделалась вдруг такая ужасная тьма? Это оттого, что я молился за одну грешную, умершую душу и вырвал её из рук самого сатаны; он за то так и обозлился на меня, сам сюда влетел... оттого-то такая здесь тьма!"
   Но - видимо, как влетел, так и вылетел...
   Разве не то же самое случилось и с освобождением Н.
   А ещё... ещё он - завидует. Да-да, завидует! Он, падший ангел, всё-таки ещё помнит Царство Небесное и не может простить, что они, простые люди - там, а он не там... он - здесь... он - отлучён.
   "Когда настало время кончины преп. Макария Великого - Херувим, бывший его Ангелом-Хранителем, сопровождаемый множеством небесного воинства, пришёл за его душою... Установились демоны рядами и толпами на мытарствах, чтоб созерцать шествие души Духоносной. Она начала возноситься. Далеко стоя от неё, кричали тёмные духи о мытарствах своих: "О, Макарий! Какой славы ты сподобился!". Смиренномудрый муж отвечал им: "Нет! И ещё боюсь, потому что не знаю, сделал ли я что доброе". - Между тем он быстро поднимался к небу. С других, высших мытарств опять кричали воздушные власти: "Точно, ты избежал нас, Макарий". - "Нет, - отвечал он, - и ещё нуждаюсь в бегстве". Но вот, когда он уже вступал в небесные врата, они, рыдая от злобы и зависти, кричали: "Точно! Избежал ты нас, Макарий!". - Он отвечал им: "Силою Христа моего ограждаемый, я избежал ваших козней"."
   Да, и ведь именно так - "рыдали от злобы и зависти". Навсегда утерял над ними всякую власть. Мало того - приобрели ещё одного могущественного в Боге высшего гонителя. "Ныне и присно" им предстояло всегда дрожать от необъяснимого ужаса перед одним его именем, как дрожат они перед именами всех святых, живших когда-то на земле, но восшедших. Туда, куда они его провожали глазами, но не могли ни остановить, ни следовать за ним. Понятно теперь, почему тот так ненавидит дядю Юру. Но ему-то самому непосредственно отомстить не может - он ведь в Царстве Небесном. Месть должна коснуться лишь его "хвоста" - кто остался пока на земле, кто близок и дорог. Погубить их - назло ему! Особо искусить - именно их! Искусить до смерти. До ада! Чёрт - на то и чёрт, чтоб наносить удары всегда там, где ему ещё под силу. Пока последние хвосты не вырвались из его власти! Даже первоверховный Апостол Пётр... пострадал искушением за Христа, которого и Самого сатана искушал, да не смог... он ведь отрёкся от Христа в ту ночь. Самую страшную в истории Земли ночь. Но потом - потом он получил "ключи от Рая". Он, плакавший потом всё утро, он, распятый на кресте вниз головой - потому что считал себя недостойным быть даже распятым так, как Христос... он встал несоизмеримо выше сатаны, искусившего его тогда. Опять роли поменялись! Но - до этого... здесь, на земле всё было иначе!
   Дядя Юра - это, конечно, не Святой Пётр. Но для проигравшего чёрта оно - не большое утешение. Он отыграется, он возьмёт "своё"! Или... не отыграется, если успеть ему помешать?
   Но Саша вздрогнул, понимая, что и ему, Саше, чёрт собирается мстить. Детей, принятых в Царство Небесное "слишком рано", он ненавидит ничуть не меньше... если не больше. Вот почему он услышал там, ещё в дяди-сашиной кухне, то первое жуткое "отомщу!". Вот почему над его мамой - как... оставшейся там, нависла сейчас такая угроза! Но откуда, действительно, Н. узнал про это?
   - Он любит хвастаться и рассказывать мне о примерах своего могущества... - сказал Н., отвечая на вопрос. - А я же его постоянно прекрасно слышу! Я его хорошо узна-ал со всеми повадками за эти проклятые годы!.. или века... мне-то они казались веками... Вот за то, что вы спасли меня от этих "веков"... за то, что опять вернули надежду - только за это... нет, ещё признаюсь уж - я вас... люблю! За это и говорю секрет! хотя мне самому жутко!.. жутко от одной мысли о его мести уже мне... хотя чего бы, казалось, ещё-то бояться, когда и так... Но ещё больше я боюсь его мести не мне, а Саше. И не хочу этой мести!
   - Спасибо! - сказал дядя Юра.
   - Вот глядишь, хоть в аду от меня какая-то польза... - невесело пошутил Н. - Хотя ты же, говоришь, и без меня всё это знал.
   - Это всё равно. Это не важно, что знал! Важно, что это ради Саши... и ради меня тоже... несмотря на свой страх, ты сказал это.
   - Только что же теперь мне за это от него будет?
   - Ничего не будет. Именно с этого часа ты под защитой Бога, это самое главное. Комната перестала быть безбожной... вот.
   - Ну слава Богу... что перестала! - сказал Н. - Я так долго этого ждал, что ты и не поверишь!
   - Ещё как поверю. Я-то ведь сам обратился к Богу лет в двадцать... получается, что половину земной жизни провёл - тоже неверующим, как и ты раньше! Зато когда поверил... понял, что всегда только и ждал этого: всю ночь ждал рассвета.
   - Значит... ночи у меня здесь больше не будет!?
   - Будет ещё предутренний час. Это - когда рассвет уже сочится из-под горизонта, недолго осталось... вот-вот... уже петухи кричат...
   - Гос-споди! Я и по обычному-то рассвету тоже как соскучился за эти... годы?.. века?.. пока видел там одну только пародию на него... Не говоря уж о... другом рассвете. Ладно! Но вы-то - вы-то спешите. Времени уж совсем немного осталось! Если вы сможете ей помочь!.. Я не хотел бы... чтобы мама Саши оказалась где-то... здесь же!.. в такой же вот комнате, если не хуже.
   - Побежали! - воскликнул при этих словах Саша, торопя дядю Юру. - Что он там ещё хочет сделать!?
   - Что он хочет... того Бог не допустит! - твёрдо сказал дядя Юра.
   - Точно?
   - Точно! Обещаю!
   - Ну хорошо... Я тебе всегда верю!
   - И Богу, главное...
   - Прогоните, прогоните его, пожалуйста! - сказал Н. - Бог даст вам на это силы: я-то тоже вам... обоим верю!
   - Спасибо вам... тебе! - поправился Саша, потому что "вам" здесь не говорят. - Ещё встретимся... обязательно... там, на Небе - а не здесь. Здесь больше не встретимся.
   - Дай Бог!
   "Надо оказаться на Небе... хотя бы уже потому, что там такие вот Саши! - подумалось вдруг Н. - И пусть там же окажется эта девочка... то есть теперь уже не девочка... но это Юля, его мама! тоже! Пусть уж она окажется - не здесь!.. Только не здесь! Может хоть так, худо-бедно помогая спасти от рогатого тоже... невинную девочку... я искуплю грех "Л-ты"?.. Настоящая девочка искупит придуманную! А?.. Все мы спасём друг друга - не сами себя, а именно друг друга!.. Вот она в чём, истина... Впрочем, "себя", "других" - это ведь одно и то же. Как это я только сейчас и здесь понял! Только здесь понял, что, оказывается, люблю детей... и не люблю себя!"
   - До свида-ания! - крикнул он, когда Юра с Сашей полетели сквозь стены ада туда, к себе. - Желаю удачи... и победы!
   - До свидания! - крикнул ему Саша совсем как другу. - Встретимся там, ладно? Мир тебе!
  
   - Дядя Юра! как это у тебя так получается - так прогонять чертей? - спросил Саша уже наверху, обнимая его. - Ты и этого прогонишь, я верю... так оно и будет!..
   - Это не я, а Свет Божий, я здесь, Саша, ни при чём. Самим-то людям, в теле ли или вне тела, не под силу бороться с ними, даже просто противостоять им и то не под силу... было бы. А так - с нами Бог и кто тогда против нас!
   - Значит, дядя Юра... и я то-оже мог бы... силой Бога их прогонять!? - изумился Саша, которого впервые осенило.
   - Конечно! И ты тоже в Свете Божьем. Не важно, кто носитель - важно, что для них сам Свет смерти подобен.
   - Тогда пусть Господь поможет и мне защитить маму!
   - Вот знамение от Бога: сегодня вечером ты один сможешь прогнать того, который придёт...
   - А ты?
   - Я приду завтра и прогоню того, кто придёт завтра. Так угодно Богу, Саша! Главное - не бойся.
   - Всё-таки жаль, что тебя со мной сегодня не будет!
   - Так... По воле Божьей я должен быть в другом месте. Но Его сила - с тобой, вот увидишь. Я уже помолился и на расстоянии тебя не оставлю. Я же тебя никогда теперь не оставлю, Саша, ты же знаешь! А Он - тем более никогда не оставит... никого!
   - Неужели я смогу прогнать самого князя бесовского - ну того, кого боялся всё детство!?
   - Ну, князя... или того, кто придёт сегодня вместо него...
   - А у него там есть заместители?
   - Их там - целая иерархия! Мы встретимся с не самым первым, но и не самым последним... Впрочем, для силы Божьей не важно, кто там "первый", а кто последний - они равны в одном - в своём ужасе перед Светом... Даст тебе Бог этот Свет... а я тебя не оставлю. А пока - до свидания, Саша, до завтра. Вот мы и прилетели обратно к твоему дому... не оставляй маму ни на минуту. Помни! Небесное Воинство с вами!
  

8. Похоронная суета. День первый.

  
   Не плачь, Маша, я здесь
   Не плачь - солнце взойдёт...
   Не прячь от Бога глаза,
   а то как Он найдёт нас!..
   Б.Г.
  
   Что принёс благие вести
   пьяный ангел на крыле...
   Ю. Шевчук
  
   До чего мудро всё устроено! Даже всё то, что кажется абсурдным... Даже похоронная суматоха - уж на что дело нудное, муторное, волокитное... никак, вроде, не вяжущееся с масштабами произошедшего непоправимого... "чуть ли не кощунственное даже - ну, суета сует"... а и она - важна! Бессмысленная и как минимум процентов на девяносто уже нимало не нужная никому из ушедших, она... оказывается, позарез нужна остающимся! Больше чем лекарства, нужна. Больше, чем все утешения... Сама жизнь, слава ей, у нас устроена бюрократически: инерция бумажными лямками привязывает к ней тех, кто не видит в ней другого смысла поскольку, в отличие от Фомы, даже не видел Воскресшего...
   В смерти как и в жизни - для остающихся многое держится на соплях инерции. Для того, чтобы горе не проникало в самые-самые глубины сознания, для этого и даётся она - госпожа Суета. Пока она есть, всё "как бы что ли" в порядке. "Порядок" - он тоже синоним инерции. Пройдут необходимые на всё - про всё два дня: там горе навалится сильнее... а пока... пока надо зарегистрировать смерть на бумаге (без бумаги и смерть - не смерть?), купить гроб и кладбищенский закуток, похоронить и ещё зачем-то - "помянуть"... Правда, детский гроб стоит дешевле взрослого, а пить на детских похоронах, вроде, грешно... Или уж давно ничего не грешно? Нет, в горе от чужой смерти человек не думает о грехе - своём.
   Дядя Саша, тёзка и дядя маленького Саши, когда прибежал встрёпанный утром - ещё не знал! То есть - о смерти не знал. Но он знал другое... что-то странное. Видок у него был, конечно... соответствующий прошедшей ночи! Но весь хмель из головы вылетел насовсем - ещё бы! В душе словно намазали-намалевали что-то чёрное-чёрное - непередаваемо, но когда краска затвердела, по ней сверху эту память, как стену, покрасили розовым. Рассветным?.. Так он и шёл - и с тем, и с этим в душе одновременно: сам не свой. Шёл поделиться с сестрой, а там взял и увидел - смерть племянника.
   - Ну... я никак не знал!.. что же это такое!? как же?.. Ведь только что... я и не знал!.. Но ты... ты... не очень?.. ты это, главное, себя береги, Юлька... держись, в общем!.. и всё такое... а я... я не думал... я совсем не по этому поводу... не думал, что тут такое... как же?.. восемь лет всего... Сашку-то нашему... было... Ведь так же не бывает, не должно бы!.. ведь вчера только... а-а, что говорить!.. Но только сегодня утром, знаешь - записка от него!.. у меня на кухне, на столе... Нет, я с ума не сошёл - хотя ночью такое бы-ло... не у гроба будь помянуто!.. а я ещё это... как бы в уме, что ли - вот у меня в кармане записка, тебе нёс показать... не знал ведь... Ю-уль, ты слышишь!?
   Он наконец вспомнил, зачем шёл, и стал судорожно рыться в карманах... бормоча что-то.
   - Где же она?.. щас найду, ты не волнуйся...
   - Какой уж тут волноваться... - убито прошептала Юля. - Тут ни на что сил не осталось... А ты всё пьёшь? Глаза-то... хуже чем у меня... мешки!..
   Она устало опустилась на диван рядом с братом. В двух шагах стоял на табуретках гробик Саши.
   - Пью! Но я же тоже переживал, что Саша болеет!..
   - Опять оправдания!.. - вздохнула Юля. - Сашенька ведь ещё столько переживал... что ты так долго не приходил... пока он болел... пока был жив... А сейчас-то уж что там: приходи - не приходи, раз его уж нет!.. А ты-то пил всё это время! А я... я боюсь, что когда-нибудь и тебя... потеряю... тоже!.. до добра тебя всё это не доведёт!..
   - Ты знаешь... знаешь... сегодня ночью!.. Я ведь, правда... чуть не погиб!.. меня - кто-то спас... ей Богу.
   И он сбивчиво рассказал про ту сумасшедшую ночь и утро - то, что запомнил про них.
   - ... А потом просыпаюсь как бы - вижу: свежие яблоневые ветки!.. из бутылки, как из вазы, торчат... целый букет... а никого ведь дома! Меня, как чем-то... солнцем, какой-то радостью... непонятной, нездешней!.. и мурашки в то же время... вот ведь не сбрендил я, ведь - наяву, до сих пор, наверно, ещё там торчат, у меня дома... А под букетом - записка... Я её щас найду!.. я тебе покажу: там - Саша!.. там даже - дядя Юра покойный!.. ты упадёшь... если кто-то не подшутил... но кто мог подшутить - дверь-то была закрыта.
   - Белая горячка твоя подшутила... - еле слышно сказала Юля. Она поняла остатками убитого сознания, что ещё чуть-чуть - и свалилась бы на неё вторая трагедия. - Чуть до смерти тебя... не зашутила!
   - Так ведь не зашутила же!.. а это-то уже по-осле горячки было.. цветы там - и записка... да вот же она!.. ах, нет, это тряпка ещё какая-то в кармане... щас - найду-у!.. да я ведь её и наизусть помню!.. И он прочитал по памяти.
  
   "Санька! не пей больше ни грамма, иначе не то ещё будет. Ну хорошо, я ещё в этот раз успел - но смотри, я же тебе не штатный гоняльщик твоих чертей! Чтоб у меня на похоронах твоего тёзки - ни капли, ни-ни - грех. А то я помню, на моих-то поминках тогда - хорош... с горя - а всё равно стыд ведь! Помнишь, было дело... извини, что напоминаю, но после сегодняшнего уже не до деликатности.
   Смотри у меня - с того света в следующий раз приду и самого в бутылку засуну: всё же лучше, чем эта твоя сегодняшняя "белочка" с ночным бдением!
   Но это всё я - так, не обижайся уж, Сашок: просто голову тебе надо намылить как следует. Ну, до свидания - до встречи, надеюсь ещё не скорой.
   Твой дядя Юра,
   которого ты помнишь.
   P.S.: Вспомни Свияжск... съездил бы, что ли, помолился.

Дядя Саша!

   Это я. Саша. Привет! Передай маме что я жив. Мне очень хорошо, я с дядей Юрой. А ты слушайся всё как он написал. Всего хорошего с мамой. Ты мой любимый дядя! как и дядя Юра! До свидания. Целую.

Саша."

  
   - Я, главное, только сейча-ас понял, что это он с того света писал и там "жив" - раз он "с дядей Юрой". Я думал, он здесь жив... не дошло сразу-то!
   Юля опять плакала. Не верила - но плакала. А записки так всё и не было - только со слов...
   - Да где же она, эта записка... куда на фиг запропастилась! - рассердился, обшарив все карманы, брат.
   - Да нигде... с ума ты сошёл, Сашка, вот где! - прорыдала Юля. - С ума ты сошёл от своего алкоголя - вот откуда все эти... и черти, и цветочки, и записки!.. ягодки потом будут!
   - Не будут! Я больше не буду пить! Вот у сашкиного гроба клянусь - бро-осил, всё-о!
   - Бросал уже... А дядя Юра тебе сегодня вспомнился... просто потому что... потому что... это было тогда... самое светлое в жизни!.. И - Свияжск... А я вот Санечку в Свияжск - не свозила!.. обещала, но не успела!.. так и ты вот сейчас ему, мёртвому, тоже обещаешь больше не пить... Обманщики мы с тобой оба, обманщики перед ним!..
   - Не обману! Вот - памятью дяди Юры клянусь... чем ещё?.. Богом, в которого сегодня поверил - клянусь!.. Всем самым святым в жизни... и - страхом сегодняшним - тоже клянусь!.. это мне - гвоздь в мозги!.. гарантия...
   - Обними меня... - прошептала вдруг Юля. - Одни мы с тобой остались... братишка, Саша... ты у меня тоже - Саша... И он был - Саша.
   А Записка - так и не нашлась...
  
   Прошёл первый день похоронной суеты. Саша весь день был рядом, в этой же комнате. Всё видел и слышал - и удивлялся, что мама не верит. Как так! Но он ведь самостоятельно никак не мог её утешить! Он ведь всё хотел сказать, крикнуть: "Да вы не смотрите на этот труп!.. Вот же я!.." - всё никак не мог привыкнуть, что они - не слышат, они - не чувствуют. Не чувствуют даже самых ласковых прикосновений, а запросто проходят сквозь него, не переставая мучиться сознанием, что "его больше нет". Как странно думать, что человека может "больше не быть"! Так же не бывает, это же нелепо! "Мама! ну ты же сама-а мне всего неделю назад в Пасху сказала, что смерти нет!.. это же не меня больше нет, это как раз - её, смерти, больше нет!.. а ты же сама говорила... ну, сама!.. - и сама не веришь... и даже когда дядя Саша сказал всё про записку - не веришь... эх, жаль, потерял пока нёс... растяпа дядя Саша!.." И тут же мальчик пытался хотя бы дяде Саше-то объяснить - и не получалось. Хотя он очень обрадовался, когда тот поклялся больше не пить - и когда Бог мелькнул в его словах. "Неужели мама - не верит! Моя мама! Не верит!" А все суетились у гроба, в котором его, Саши, не было. А все готовились к завтрашним поминкам, хотя Саша никак не мог понять, зачем же столько еды (и этой вонючей водки, которая чуть не убила только что его дядю-тёзку!), чтобы его, Сашу, "помянуть". "При жизни" же так не поминали! Ну, еда и гости - хорошо, гостей он всегда любил, хотя "при жизни" мама почему-то никогда столько гостей не приглашала... а водки-то столько - зачем! "Нич-чего не понимают они - те, кто остаются!.. И я тоже не понимал, пока не оказался здесь. А теперь уже наоборот, их всё никак не могу понять!"
   Наконец, нудный для них день прошёл и упал вечер. Чем-то он оказался похож на тот, Пасхальный, вечер полторы недели назад - для Саши, конечно, не для них. Правда, телевизор, конечно, сейчас не включали, а наоборот, занавесили его, как и зеркала. Да Саше ведь теперь уже никакой телевизор не нужен, чтоб видеть Пасху, вечно совершающуюся во Вселенной...
   Но мальчик помнил предупреждение Н. и знал, что нельзя сейчас расслабляться и терять бдительность. Нежелательный гость приходит ночью. "Разве - ангел Никто прилетит к тебе ночью в фальшивом пальто..." Нельзя его допустить сюда.
   Все, кто помогал днём - а в основном соседи, родни у них с мамой почти не было, - временно разошлись: до утра. Завтра там и отпевание, и похороны, и поминки: самый и тяжёлый, и хлопотный день. Ночевать остался лишь дядя Саша, но после предыдущей сумасшедшей ночи и суматошного для его как-то сразу свалил сон - он прилёг-таки в другой комнате. Как апостолов сморил сон, когда Христос молился: "Да минует меня чаша сия!.." Одна мама всё не спала и сидела-сидела "около Саши" - то есть у гроба, - а на самом-то деле это он, Саша, сидел около неё, охранял!
   Лился усталый ночной свет - точь в точь как вчера на кухне у дяди Саши! Точь в точь! Только здесь... здесь было опьянение горем, а не водкой. Гробик с сашиным трупом тоже стоял посреди комнаты, прямо как тот стол посреди кухни. Слишком тихо! Слишком мёртво. Слишком тяжело одной, когда все разошлись. Разные воспоминания и мысли лезут в голову, как черти в дыры. Или она уже - по ту сторону отчаяния?.. Соловей вроде поёт снаружи - где-то на пустырях?.. Как некстати! Будто уже сумасшествие началось, и его трель просто чудится-слышится в воспалённой голове... настолько это нелепо. Соловей есть, а Саши, который его любил, "нет". И из кухни - сладковатый запах пирогов, которые Саша любил... будто - завтра праздник... можно так подумать... но какой уж там праздник!.. Праздников больше не будет. А ведь так недавно была Пасха! И какая-то злоба на Бога, что ли, мелькнула в душе у мамы: Саша это сразу увидел... Вот тут-то и должно что-то произойти: он это сразу понял.
   В атмосфере комнаты вдруг стало как-то до звона тревожно - будто приближается что-то... или кто-то?.. Саша насторожился. Он почувствовал, что маме стало вдруг необъяснимо и безотчётно жутко в эту минуту. Или даже - хуже чем жутко. Вот: сразу после мысли, что или Бога нет, или Бог - жестокий... Но только не от самой мысли! Будто мысль - только сигнал для этого. И - уж мамина ли она, а не пришла извне? Сейчас ещё что-то придёт...
   Чувствуя, с какой стороны это будет, Саша встал и пошёл туда. Через стену он вышел на улицу, в ночь. "Я - как часовой". Часовой у своего дома.
  
   Нехороший синий свет, темнее, чем окружающая чернота, вдруг взялся непонятно откуда и как. Кто-то шёл суда, в ночи, в этом свете. Саша уставился и узнал в идущем - самого себя!.. Он на пять секунд оторопел. А потом узнал - чужого. И не успел испугаться - но понял, что не зря стоял... охранял...
   Не успел потому, что тут же, почти одновременно с тем, появился другой, уже хорошо знакомый свет. Словно открылось что-то вверху. Опять - "окно"! И луч попал точно в Сашу, наполнив его. И в этом Луче бояться чего-либо было невозможно. Саша перестал в нём быть просто душой. Он остался самим собой, но в Чём-то большем. Даже - не "остался" самим собой, а стал наконец самим собой, вместив Это родное и сам вместившись в Него. Вчерашняя кладбищенская сценка и сцена на кухне уже не повторятся в том неземном ужасе - и только в виде непугающей картинки. Ну, идёт и идёт сюда мальчик... ладно - идёт... - и ты знаешь ясно, что то не вовсе никакой мальчик... но страх, вечно сопутствующий ему синим ореолом, вдруг взяли и отключили для Саши сверху.
   - А где же сегодня ваши рога-а? - спокойно, почти насмешливо спросил он, подходя, у мальчика, похожего на него, как две капли воды. Только две капли - разного цвета... и даже - света.
   Вмиг тот преобразился таким, как есть - в точности как мелькнул вчера за поворотом аллеи. Он уже не мог быть перед этим Сашей таким, каким хотел быть...
   - Так оно тебе больше идёт! Каждому - своё... Отвечай, зачем ты напялил на себя мой вид?
   - Я - не... не главный... мне приказали... отпусти, ради всего средств... ради твоего Владыки, Имя Которого мне не дано выговорить!.. не мучь меня Его светом.
   - Я знаю, что ты не главный... - а он, действительно, знал и видел. Свет внутри Саши допрашивал рогатого пленника. Тот рассказал всё в одну сотую долю секунды и был - отпущен. И тут же исчез из вида, как смытый кипятком муравей.
   Вот что должно было произойти... Сослагательное наклонение необходимо опустить, потому что его в том мире нет.
   Тот сегодня, сейчас приходит к маме Саши в образе Саши. Приходит, "готовя" её. Он появляется в комнате и быстрыми шагами идёт и идёт к ней. Свет тускнеет, словно лампочке становится душно. Душе становится непередаваемо тошно. "Это ты!" - восклицает мама, всплёскивая руками. "Это - не ты!.." - говорит её душа, которая всё чувствует и задыхается от невыразимого ужаса... и какого-то ещё худшего, чем ужас, чувства, которое тем более не передать... "Это я, мама... обними!" - говорит "Саша" совсем не сашиным голосом. И слёзы - на синем лице...
   Так - бывает! Так не редко приходят к тем, кто слишком невыносимо горюет "о потере". Это знают многие из тех, кто хоронил сам... или слышал рассказы о похоронах и, самое страшное, о - после похорон. Это больше, чем отчаяние. Это именно - "по ту сторону". Этого нельзя желать даже самым страшным личным врагам! Это - несопоставимо хуже любой белой горячки.
   И всё-таки - сегодня должна была произойти лишь "подготовка". Цветочки - а ягодки завтра! Князь послал мелкого беса в образе Саши. Завтра ночью, после похорон, князь придёт сам - в каком уж образе и в образе ли, неизвестно. Может быть, его самого и не будет видно... маме - не видно... но он станет незримо внушать. Что именно внушать - Н. уже дал понять. Завтра будет настоящее "явление", а сегодня так - репетиция... Но сегодня, пока, Саша успел и победил.
  

9. Похоронная суета. День второй.

  
   Душа моя рядом стояла и пела -
   но люди, не веря, смотрели на тело...
   Ю. Шевчук
   "Вороны"
  
   Темна стена закрытых глаз.
   Не здесь... не с нами... не сейчас!
   А. Макаревич
   "Пока не спущен курок"
  
   Сашу отпевали в том самом соборе, в который они с мамой "забрели" в прошлогоднюю Пасху. Который Саша сидел потом ночью в свете ангелов и прожекторов. И где розовый рассвет из второй "комнаты" выплывал сразу же за голубым небом первой.
   А снаружи мелко-тихо накрапывало. Пахло мокрыми тополями, издали вроде бы - черёмухой. Огромные зелёные абажуры крон - все - матовыми тучками туманно отражали и тонули в чёрном зеркале тротуара... напоминая этим отсветом один из "колпачков" бабушкиного торшера. Такие свеже-неземные отражения... они, кажется, бывают только весной! И похоже, ведь это от них такой густой аромат - будто от самих отражений, а не от деревьев. Собор из переулка, пока подъезжали к нему на грузовичке с гробом, сквозил через большую сетку вишен. И темнели пятнышками всюду, куда ни глянь, слетевшие от дождя "собачьи хвосты" тополиных серёжек: так их почему-то - вроде бы, непохоже? - ещё года в четыре окрестил Саша. И ещё щепотки светло-зелёных ниток - с американских клёнов. Как корпию раньше щипали в госпиталях. Стоял единственный месяц в году - сашин самый любимый месяц! - когда даже эти заморские сорняки сплошь все и симпатичны, и романтичны. Будто всё специально для Саши в день его похорон, как в день рождения: и любимый собор, и любимый месяц, и любимые запахи... черёмуха!.. И даже погоду такую серовато-зелёную он обожал - майски-дождливую...
   И - свечек внутри собора. Чуть сумрачного, но будто тоже отражавшего во внутренних стенах наружную мокрую зелень. Опять - как торшер. И мама вспомнила, как рассказывала тогда любопытному Сашку про Троицу, про берёзки в храмах. А он даже и до такого близкого праздника - и то не... Зачем же теперь ещё какие-то праздники!?
   Но - странно... в глубине души что-то нелепо и неопределённо шептало, что праздник - будет. Что? Откуда? С чего? Или это иллюзия уже "по ту сторону" отчаяния...или - обман любимого Собора, в который мама зашла. Обман майского дня... и всех оживающих из почек (как из гробов в Судный день), рождающихся под дождиком листьев... Или отзвук давнего-давнего детства, неразрывно связанного с бессознательным ощущением того, что смерти нет. С дядей Юрой, о котором напомнил вчера брат Саша, своей бредовой "запиской". В существовании которой он, кстати, и сейчас был почему-то, до сих пор - уверен...
   В общем, непонятно с чего, но всё же на какие-то секунды отчаяние не просто отступило, а - вот бред! (так не бывает... но почему-то так было!), - заместилось какой-то вообще непередаваемой и безотчётной надеждой?.. или иллюзией надежды?.. Что-то именно - как в детстве!.. Но на миг... на краткий, неуловимый миг... Вспышка света, секундный запах клумбы, мимо которой ты проходишь... Ощущение огромного-огромного поворота в жизни: за мраком, даже - во мраке... но - светлого... Словами не только не объяснить, но даже абсурд всего этого "ощущения" не передать!.. и даже мысли такой нет - об этом... это же - не мысль, а что-то так: совсем вне мыслей, вне даже внутреннего голоса. Не мазохизм... а - воспоминание о будущем, что ли? Момент истины, которую сам человек не способен понять, сколько бы ни силился... но вот такие моменты - они бывают в горе и потере. Бывают - и уплывают, как бесформенные, ни на что не похожие облака в сильный ветер.
   Безнадёжно больному тоже порой вдруг кажется, что он выздоровел. Но болезнь отчаяния тут же проснулась в Юле снова, когда началось само отпевание... Вспомнилось:
   Посредине чёрный гроб,
   И гласит протяжно поп:
   Буди взят моги-илой...
   Гроб, правда, был не чёрный - и даже совсем не гроб, а гробик. Такой крошечный в высоченном соборе! И опять проснулось, будто всё это - непоправимо. И даже живые огоньки свечей - на них Саша так обожал любоваться, - показались мёртвыми. И иконы, чудилось, глядят безучастно, как глухая стена. За которой - ни-че-го! Ну ничего! И вообще ничего уже нигде нет. "И меня, наверно, нет..." - подумала Юля. Нет - и всё.
  
   А Саша знал, что-то - есть. Он только по-прежнему ну никак не мог сообщить об этом маме! В отличие от Тома Сойера, который ведь тоже, кажется, присутствовал на собственных похоронах... (правда, при несколько других обстоятельствах...), но он-то мог появиться перед тётей Полли в самый "драматический момент".
   Зато Саша мог - в исполнение своей ещё прошлогодней мечты! - впервые облететь весь тот 38-метровый кратер собора. Снизу вверх и обратно. Снизу огромные завитки лепнины - "ростом" с ветки дубов, пожалуй! - казались крошечной посудной росписью, а сверху, наоборот, все люди - и мама среди них, и священник с кадилом, и его собственное, сашино, тело, - виднелись мошками. И люстра далеко внизу - паучком, спустившимся по многометровой паутинке почти до пола. А если вблизи, то она уже не паучок, а золотая ёлка. Можно даже хороводы водить... вот только если б все родные там, внизу, умели так же! Вот по воздуху - а не по этому непонятно зачем нужному полу, словно прилепившему их всех на бумажку с клеем и пускающему вверх... Они сейчас все вместе взялись бы с Сашей за руки и - как в Новый год: вокруг этой ёлки с пятью рядами электрических свечей! Радости-то сколько бы!.. Но они не знают и не умеют. И поэтому тоскуют.
   Только два вырезанных - из фанеры? - ангела над Царскими вратами, как раз на уровне люстры - только они, казалось, поддерживали игру Саши в этот его хоровод вокруг ёлки. Весёлые, оба тонкие, как лист, и словно действительно порхающие в воздухе - в бело-красной и бело-синей одеждах, - они вылетели из иконостаса в зал, как из дома во двор: во двор с ёлкой посредине. А дом возвышался-золотился над ними до самой фигуры Христа в короне. Семиэтажка - с окнами и лоджиями, - вся покрытая ажурным плющом.
   Саша мог перелетать с этажа на этаж - так до самой фигуры Христа на крыше. До чего же весёлый и гостеприимный дом! Особенно его Хозяин. И все эти лоджии со святыми, с которым можно даже целоваться, перелетая с одной на другую. И эти цветы вертикального золотого сад: как ведь каждый хороший хозяин в обычном доме высаживает на балконе целый цветник, так и здесь - у каждого цветы... И - мальвы лампад далеко внизу, в "полисаднике". Их окуривают там дымком - из кадила, словно выкуривают пчёл тоски. Но люди внизу ничего не видят и всё тоскуют... даже ладан им не помогает. Отсюда видно, насколько всё разное - здесь и там.
   А Саша даже расшалился. Интересно ему было пробегать на скорости сквозь леса огней больших подсвечников - они, конечно, не обжигали! Брать огоньки в руку, как листики, и "шевелить", трогать пальчиком и даже "щёлкать" по фитилю - по свечкам тех родных людей, что держали их в руках. Ведь люди плакали, и свечки плакали - а он-то хотел, чтобы все веселились! Но пламя просто колыхалось и тихо потрескивало - непонятно, от его ли "прикосновений"... или само по себе?.. "Ну вы-то ведь подсвечники - вы же люди: радуйтесь! Где же ваши глаза!" - почти обиженно, по-шалунски, думал он.
  
   Гроб Саши заколотили, и тело его скрылось с глаз. Может быть, так оно и лучше, потому что маме тяжело было смотреть - пока везли его сюда, - как болталась по-кукольному бледная неживая голова при подскоках фургончика на всех неровностях дороги... видеть всё это - и вспоминать живого Сашу. Удивительным было это подсознательное прозрение (увы, без настоящего прозрения): тело - это не он! Иногда казалось, что голова сейчас оторвётся, как у паяца - так её вытряхивало. Да, это было - тело, но это был - не Саша...
   Потом это не-его тело в уже заколоченном гробу как-то очень уж быстро довезли до далёкого вообще-то кладбища... очень уж быстро закопали, засыпали... На том самом кладбище, которое Саша видел той ночью.
   А потом как-то прошли суматошные поминки - и с ними прошёл день: длинный и короткий одновременно. Ну вот, и вся спасительная, хоть как-то отвлекавшая суета теперь позади... вот без неё мама и осталась сама с собой. Прошлой ночью впереди был хотя бы - день, сейчас впереди вообще - ни-че-го! Делать было нечего, "прощаться" - уже не с кем, думать о живом - не о чем... Ночь и ночь: и за ней уже ничего не будет. Как при конце света.
   В комнате, после выноса гроба, совсем пусто. Платки-повязки на зеркалах и телевизоре смотрели со всех сторон так же глухо, как иконы сегодня в соборе. Словно вся Жизнь вокруг занавесила себя. Четыре угла навалились, как углы гроба. Как в той "комнате", в которой сидел Н. и чего-то ждал... От тоски не хотелось даже шевелиться... существовать... Мама вдруг поняла, что она должна идти вслед за Сашей. Ей теперь туда одна дорога! Здесь уже ничего не осталось! "Ради него я и жила... а сейчас..." Её душе на миг даже почудилось, что он зовёт, без слов. Звала "к нему" и вся окружающая обстановка: она напоминала о Саше, но поскольку Саши больше не было, обстановка была тоже словно бы - не здесь... не с ней... не в этом времени... не в этом измерении... Весь мир - сон наяву! Пора просыпаться. Надо что-то делать, чтобы поскорее проснуться. Чтобы сна больше не было... Так Саша мечтал в пробуждении, когда Чёрный сел на грудь... Что делать?
   Ответ пришёл быстро и словно извне. Чтобы проснуться... надо напиться снотворного. До отказа - столько, сколько надо. Совсем уж успокоиться! Навсегда! Благо, его на это в домашней аптечке как раз хватит... Быстрей, быстрей... Чтоб скорее кончился-кончился этот кошмарный сон, этот бред "жизни"! Всё - пора... натерпелась... хватит!.. Бога нет, раз нет Саши. Пасха - насмешка. Храм сегодня был пуст и глух. Как камера. Впрочем, и в квартире не лучше, чем по ту сторону бреда...
   Теперь не было даже страшно, как вчера... Симптом запущенной смертельной болезни - когда уже даже не страшно! Когда решение "созрело", некогда бояться чего-то постороннего, каких-то там помех. Решение созрело! Решение!.. Действовать! Действовать! Сейчас здесь что-то будет...
  

10. Поединок.

  
   Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днём, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень. Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя; но к тебе не приблизится... на аспида и василиска наступишь, попирать будешь льва и дракона...
   Псалом 90
  
   Се, даю вам власть наступать на змей и скорпионов и на всю силу вражию, и ничто не повредит вам.
   Ев. от Луки 10, 19
  
   - Нам пора, Саша! Он уже вышел в путь... - сказал дядя Юра. - Он на подходе...
   - А мы... мы сможем его прогнать? Ты же сам говоришь, что это уже не простой... бес.
   - Бог сможет.
   - А потом - мы сразу пойдём в небо?
   - Да. Три дня как раз прошли, пора...
   - И ты меня туда проводишь?
   - Конечно! Ты ещё сомневаешься!
   - А маме весточку оставим, как договорились?
   - Маме...да!.. надо её сначала спасти!.. поспешим, Саша!..
  
   Около сашиного дома и развернулся последний акт этой истории - о трёх днях между небом и Землёй. Об ангелах и бесах. О жизни и смерти.
   Мы и не видим, не замечаем никогда: чтобы спасти человека, порой достаточно просто прогнать подступившего великого ангела самоистребления. Но ох как не легко его прогнать, когда он вошёл во вкус!
   Не так-то легко и бежать с ним наперегонки. Он любит действовать по опережающей!.. И Саша сейчас вдруг больше всего испугался, что они - не догонят. На секунду - но испугался! Как тогда, в облаках, на миг испугался упасть: вспомнилось прошедшее земное состояние. Ведь по-земному-то, расстояние - гигантский фактор. И если расстояние больше, а надо кого-то опередить - нужна погоня! Длинная, изнурительная погоня. "Ждать и догонять - хуже нет!.." И ещё в погоне всегда неизвестен конечный результат. Кто выиграет! Преследователь или преследуемый? А получив подкрепление, преследуемый сам может стать преследователем... Страшное и сложное всегда это дело - погоня. Кто в самых суетных, сумбурных снах своей жизни кого-то или чего-то... казалось, догонял, находил - и опять терял... а потом сам убегал от этого кого-то... тому не надо объяснять весь суетный кошмар ночной погони.
   Но Саша забыл, что расстояние больше не играет для них никакой роли! И они без всякого пути и погони просто оказались в нужном месте и в нужное время. Старый знакомый был уже здесь...
   Он никак не ожидал их появления. Он сначала вздрогнул и смешался, но потом развернулся как-то, наизнанку захохотал и - изготовился к обороне... Или даже - нападению?.. Кошмарен был его вид... кошмарней, чем на кухне дядя Саши, кошмарней, чем в "комнате" у Н.!.. и однако это был он же - он самый - грозивший тогда два раза!.. всё тот же - только, казалось, напитанный ещё в тысячу раз больше энергией злобы. И Саша понял, что без того Света, который был вчера, с ним не справиться.
   - Ты не можешь даже подойти ко мне! - повелительно и непреклонно сказал чёрт дяде Юре, и было ясно, что он сейчас - власть имущий. - Ты - всего лишь душа... жалкая душа... а я ангел, хоть и падший! Людям не дано соревноваться с нами. Не пробуй прогнать меня - на этот раз тебе не дано!.. Не приближайся - сейчас я гораздо сильнее тебя! Возвращайся в свой рай и не смей защищать от меня души... неверующих людей. Это её собственный выбор - покончить самоубийством! Ты не имеешь права вмешиваться - и на это тебе не дано будет Света свыше, которым бы ты смог прогнать меня... ты это знаешь!
   Саша застыл в отчаянии. Огромная чёрная тень стояла, молчала и одновременно говорила перед ними - будто, касалась этими рогами звёзд... и не только не думала уходить, но вроде бы... собиралась как в том сне наступать! Она схватила мамину душу, и они не смогут помешать... не в силах. Он - сильнее!
   Но дядя Юра только засмеялся.
   - Света, говоришь, нет?.. Посмотри же внимательней, "падший ангел"... падший от этого Света!.. Ты не ангел, а аггел... и я здесь совсем не при чём - меня тут могло бы и не быть, а Свет... Свет есть всегда!
   И правда, аггел не мог смотреть на него прямо и незаметно косился в сторону даже когда говорил внушительные и грозные слова... даже когда говорил, что "сильнее".
   - Я уже обратился с беззвучной молитвой... и не я один молился за неё!.. наши молитвы услышаны!.. Молитвы верующих защищают неверующих... да и нет по-настоящему "неверующих" - ты и сам не хуже меня это знаешь! И ты сам - веришь... и трепещешь. От тебя освободятся, по молитвам свыше, даже грешники в аду - ты и это знаешь тоже!.. и ты это видел вчера наяву в той самой "комнате"! Никого твоего нет в этом мире - и никого чужого для Бога! Так что смотри внимательней на этот Свет - не отворачивайся, не заговаривай зубы... а распахни пустые глаза, взгляни на него один раз - и беги! Я и не соревнуюсь с тобой, я только передаю тебе волю свыше!
   - У-у!.. - Заскрежетала зубами жуткая тень. - Я сказал тогда, что я отомщу тебе - и я отомстил тебе! Ты пришёл... слишком поздно!.. Уже поздно её спасать, поздно даже с твоим Светом! Она уже сделала всё, что хотела - ты опоздал... и теперь уже - слишком поздно!.. Ха-ха-ха!
   Саша опять замер от ужаса. Всё кончено!..
   - Молчи, лгун и отец лжи! - спокойно ответил опять дядя Юра. - Ты опять лжёшь: не забывай, что в Свете я знаю всё... и прекрасно знаю, что - не поздно, иначе и не пришёл бы. Ну? эта ложь - она всё, что ты хотел сказать нам? беспомощный мститель... успешно мстящий только самому себе.
   Демон вздрогнул, как гора при землетрясении... Но - ставки "игры" на этот раз были выше, чем при белой горячке дядя Саши - и он не хотел просто так сдаться... уйти без мести! "Да он же, кажется, просто пытается тянуть время!.. - понял вдруг Саша. - Он думает, что время играет на него и против нас... против мамы!.. Ведь "надо спешить!" - сказал тогда дядя Юра. А он нас пока просто "заговаривает"..."
   Но тут чёрная тень внезапно словно бы ещё прихлынула и выросла. Получив бросок-влив жути и раздувшись от неё, как комар от крови. Или не комар, а - кошмар! В руке - или и не рука вовсе! - появилось что-то похожее на меч... но совершенно апокалиптического вида. Распахнулись дымом... или дымком... не то крылья, не то плащ... зашевелились как шесть рога, и на секунду показалось, что это не они, а уже - корона. Звёзды вверху бредово шарахнулись от неё, словно мухи во взболтанном ушами лошади душном воздухе: "... Вот, большой красный дракон с семью головами и десятью рогами, и на головах его сель диадим; хвост его увлёк с неба третью часть звёзд и поверг их на землю", - вспомнилось вдруг само собой Саше никогда в жизни не читанное и не веданное, но всплывшее сейчас, как кошмарный болезненный сон - и знакомое до жути... до каждой фразы и буквы, звучавшей, как в бреду:
   "Горе живущим на земле и на море,
   Потому что к вам сошёл дьявол
   В сильной ярости,
   Зная, что не много ему остаётся времени!"
   Но - что-то... словно театральное чувствовалось во всей этой картинке? (Дурным вкусом, что ли, пахло от неё - прямо как в развязках банальных голливудских фильмов: то ли эта сцена бессовестно скопирована с них... то ли наоборот, эти фильмы невесть как и каким внушением скопированы с неё, ещё не увиденной. Банальным был даже "меч"!..)
   Но загремел голос - непонятно откуда, не изо рта:
   - А знаешь ли ты, что скоро моё время и власть тьмы и конец этого Света, который пока с тобой! Что Антихрист победит, как написано даже и в вашем Завете... хоть он и малодушно искажён и переделан! Что я - истинный Господь мира!.. Что ж, теперь сразись со своим истинным Господом, если сможешь! Вот он мой меч - им я искореню заразу света и начну с тебя. А где же он - твой меч? Сразись!
   Но... у дяди Юры не было меча. Он постоял, словно бы в каком-то размышлении, а потом подошёл к этому принагнувшемуся для броска - но почему-то всё не бросающемуся! - "господу" и спокойно, с молитвой... отвесил ему под зад пинка. И тот сам, и даже изумлённый Саша... ожидали чего угодно, только не этого! Должен был быть хотя бы - поединок! Ведь развязки же без поединка не бывает! Нет, "бывает - только не все верят..." эту фразу из какого-то мультфильма совсем по другому поводу - её почему-то вспомнил сейчас Саша. Изумление разом вдруг сменилось каким-то восторгом и вчерашней знакомой лёгкостью.
   А дядя Юра так же спокойно осенил крестным знамением вставшего от пинка на карачки "господа". И эта нечаянно ожившая рогатая какашка, выплывшая из своего унитаза и пригрозившая проглотить всё мироздание... вскрикнув, исчезла без следа. Провалилась к себе, как в тот раз на кухне - только уже не сказала "отомщу!". Не смогла, не успела. Даже вони на этом месте не осталось - хотя всё время разговора воняло дай Боже!
  

II.

  
   Мир да победа!
   Смерть - за спиной, в печи горячо.
   Ангел-хранитель
   В небе летает, крутит плечо...
   Ю. Шевчук
  
   - Ну вот всё и кончилось, - сказал дядя Юра. - Каждый захудалый бес любит называть себя сатаной, а сатана себя - Богом. Конечно, это был не сам сатана... хотя и не мелкий бес, а так... один из бесчисленных удельных князей князя мира сего... наш с тобой "фамильный" враг. Это ведь лично он явился мне в детстве во сне... и тебе тоже! Это его мы боялись при жизни! А теперь он нас боится - роли давно поменялись, благодаря Богу! Страх и ложь - его оружие, и он бежит от каждого, на ком они не срабатывают. Как "смертию смерть поправ", так и "страхом страх поправ". Этот сегодняшний разговор с ним, как ни странно, был нужен - нужен для его развенчания в собственных глазах - и позора... Он прав, что людям не дано бороться с ангелами... самостоятельно! Но я тут - лишь орудие, избранное Богом. Вот когда св. Жанну д*Арк спросили, почему именно её, простую крестьянскую девушку, избрал Господь для спасения Франции, она ответила: "Для смирения гордыни сильных мира сего - чтобы они знали, что Бог может всё!". Для смирения "сильных" мира того тоже требуются малые люди. Ещё в земной жизни св. Иустины дьявол признался Киприану - тогда ещё своему верному жрецу, - что не может даже подступиться к простой девушке Иустине - только потому что она верит в Бога!.. и это лишь после того Киприан взял да и разочаровался в сатанизме и обратился к Богу. Чтобы спасти твою маму и прогнать дьявола, нужно было вести себя с ним именно так! Дать ему обратить полностью на нас - не на неё! - всё своё "могущество", дать сказать всё запугивающее и лживое, что только он хотел сказать - по нарастающей! - а потом взять да и развенчать всю эту пирамиду лжи и страха. Ты заметил, в каком порядке он искушал нас своими обманами? Сначала самое простое: я - ангел, а вы просто люди. Но "просто люди" мы - только пока мы без Бога... Не прошло! Тогда соврал, что "всё поздно". Так он всегда врёт, когда чувствует, что человек на пороге освобождения от его власти. Например, таким же разочаровавшимся сатанистам, желающим обратиться к Богу: мол, всё - мосты сожжены, Бог вас назад не примет. Или даже обычным грешникам: по-оздно каяться!.. "Поздно, Вася, пить боржом..." Помнишь, как он искушал меня самого в час смертный - я тогда рассказывал... Но через это должны все пройти! Добро играет со злом в поддавки. Оно всегда даёт фору, говорит ему: "Теперь ваше время и власть тьмы" - но это "время" и "власть" - на час! дьявол искушал даже Христа, только подумай! Зло больно манией величия. В её приступах оно губит себя. Распяв Христа, ад, того не желая, сам сломал собственные ворота! Пришествие Антихриста, о котором он говорил как о "победе", будет концом зла, самоубийством всего зла, ибо без самоубийства оно не может и самоубийством по сути оно и кончит. Один конец! Но на какой-то краткий миг всегда кажется, что оно побеждает. Так казалось всем в момент распятия Христа. Но: "Ад, где твоя победа!" А?.. А она, "победа", просто почудилась, померещилась - в бреду от мании величия. Так графоману чудится, что он написал гениальное произведение. Так сатане кажется, что он сказал новое слово в мироздании, что от него - что-то зависит... Но нет... нет ничего, что не предусмотрело бы Слово другое, Настоящее: вот как распятие было предусмотрено для Воскресения. Потому и не может быть поединков Света и Тьмы: темнота - только тень, а куда попадает свет, там тени просто уже нет... Так что зря ты, Саша, даже и на миг-то испугался. Как уж предусмотрено Словом изначально самоубийство антихристова мира, так и самоубийство твоей мамы, моей Юли... Пойдём, Саша, мы свою миссию выполнили! Будь спокоен. Мама в нужный час будет с нами, как я сказал ещё в самом начале, помнишь. Она спасена нашими молитвами... Мы ещё успеем оставить ей весточку! Господь разрешил ради нас - как исключение. Пойдём... скоро взойдёт солнце...
   Они пошли и - взошло солнце.
  

III.

  
   И исчезнет след
   мой в конце пути...
   Будьте - мира вам!
   Другого - не найти.
  

Эпилог

  

... И будет теперь другое, совсем другое и навсегда!

И. Шмелёв "Лето Господне"

("Троицын День")

  
   Взлетев на прощанье, кружась над родными,
   смеялась я, горя их не понимая:
   мы встретимся вскоре - но будет иными...
   Есть вечная воля. Зовёт меня стая.
   Ю. Шевчук
   "На небе вороны"
  
   Говорят, если только человек перед самоубийством хотя бы мельком даже всуе произнесёт имя Бога, то самоубийства не получится. Мама как-то случайно произнесла... и у неё не получилось. Она после этого уронила и рассыпала таблетки снотворного - а собирая их, подумала: "Что же это я делаю-то!.." Будто разум на миг вернулся! И вдруг вспомнила, как брат Саша так же собирал на полу рассыпанные карандаши - ну тогда в детстве, во время их "поединка"... и будто - сейчас тоже окончился какой-то поединок - гораздо серьёзнее!.. и дядя Юра выплыл в памяти вслед за братишкой... и сразу - вчерашняя (или уже позавчерашняя?) странная "записка" - будто бы всё хорошо!.. а что - хорошо-то? Слёзы опять пошли - но стало как-то легче... "Утро вечера мудренее..." - подумала она и съела снотворное... уже для сна, а не для смерти. "Я, наверное, не усну... не поможет?.." - прошептала она и тут же не заметила как уснула.
  
   Утро покрасило розовым всю комнату - как в сказке... как в детстве!.. Что-то неземное - в своей нежданной красоте. И открывая глаза ему навстречу, Юля с изумлением подумала, что точно такое же солнце было вот только что во сне. И улыбнулась как в детстве. Или как в том сне. Только там, во сне, оно вставало над опушкой "бабушкиного леса", как называл его Саша... и они там с дядей Юрой, живые и радостные, встречали его восход... а бабушка (то есть, Саше она бабушка, а Юле-то - мама) стояла рядом, смеялась над тем как они шалили и бегали на розовой от света - два ребёнка! - лужайке и звала куда-то, даже - весело торопила: "пора!.." "Мне надо... ещё надо попрощаться с ма-амой!" - вспомнив, крикнул Саша и вдруг повернулся к ней. "Ма-ама!.." "Сашенька!" - крикнула Юля изо всех сил и побежала к нему. "Мамочка, я ухожу, - говорил на расстоянии Саша, но всё почему-то было слышно. - Ты не волнуйся - ты тоже с нами! так дядя Юра говорит, а он всё-всё знает, ты же знаешь! Я буду скучать по тебе - но мы увидимся, ма-ма! Я только не когда не знаю - но сейчас нельзя! Я буду ждать, и ты жди, мамочка, туда без ожидания никак нельзя. Бог - наш папа, но даже Он нас всех ведь ждёт, долго-долго ждёт... и зовёт только когда - совсем пора. Жди меня, ма-ама! Мы с тобой встретимся... но сейчас тебе со мной нельзя! До свидания! Ма-ма!.. До свида-ания!.." И, крича, махая, н стал вдруг как-то отдаляться. Она сначала не поняла, как он стал возноситься. Как олимпийский мишка, которого он очень любил! - и уже ничего земного в нём не осталось, и ничто земное не было над ним властно. "Да он и вправду счастлив!" - с изумлением поняла она - изумляясь, что поняла! - и опять заплакала, но теперь ведь какого-то непонятного, невыразимого, но переполняющего Счастья. Будто они с дядей Юрой поделились - транслировали ей часть: часть того, чего у неё не было, но что было у них... и будет всегда...
   И так, оборачиваясь, махая, рука об руку они вошли в солнце, словно это была огромная розово-золотая дыра в небе. И Юля, махнув им последний раз, проснулась.
   А солнце стояло перед ней - наяву, заглядывая в окно, смеясь над вчерашним дождём, хмарью и говоря: я то же самое Солнце, я - не во сне. То что она там почувствовала, уже никогда не могло забыться. И мысль о самоубийстве больше даже и не могла прийти. Утро, действительно, оказалось мудренее...
   Она открыла форточку и вздохнула.
   Из соседней квартиры... или и не квартиры вовсе?.. слышалась знакомая, любимая музыка. Сквозь стены.
   Мир да победа!
   Смерть - за спиной, в печи горячо...
   Ангел-хранитель
   в небе летает, крутит плечо
   Звон над холмами,
   Песнь за домами, пляшет в кострах
   Облако-знамя:
   Ангел крылатый лёг в небесах.
   А на столе лежала - записка...
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Т.Серганова "Танец с демоном. Зимний бал в академии"(Любовное фэнтези) Е.Никольская "Магическая академия. Достать василиска!"(Любовное фэнтези) Н.Пятая "Безмятежный лотос 2"(Уся (Wuxia)) Д.Черепанов "Собиратель Том 2"(ЛитРПГ) А.Платунова "Тень-на-свету"(Боевое фэнтези) А.Вичурин "Ник "Бот@ник""(Постапокалипсис) Ф.Ильдар "Мемуары одного солдата"(Боевик) Т.Кошкина "Академия Алых песков. Проклятье ректора"(Любовное фэнтези) Т.Мух "Падальщик"(Боевая фантастика) М.Атаманов "Альянс Неудачников-2. На службе Фараона"(ЛитРПГ)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Институт фавориток" Д.Смекалин "Счастливчик" И.Шевченко "Остров невиновных" С.Бакшеев "Отчаянный шаг"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"