Ида Мартин: другие произведения.

Твой последний шазам

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фанфиков на Фикомании
Продавай произведения на
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Жаркое лето, каникулы, свобода и оглушительная любовь. Недетские проблемы, опрометчивые решения, эмоции и юношеский максимализм. Семнадцатилетней Тоне не впервой столкнуться с обвинениями в смерти человека, но одно дело знать о своей невиновности и совсем другое - верить на слово тому, кого любишь. Могут ли пятеро парней, отправившись на подработку в заброшенный лагерь заскучать? Обойтись без приключений, девчонок, полиции и драк? Однако, чем лучше они узнают друг друга, тем сложнее становится Никите сохранить их дружбу. Мама неоднократно предупреждала Виту, что Артем для нее слишком "взрослый", "слишком красивый", слишком "раскрепощенный", но в любви голос разума бессилен. Отчаянно пытаясь высвободиться из сетей собственных чувств, Вита все больше запутывает опасный клубок...


Всё, что делается из любви,

всегда находится за гранью добра и зла
(Ф.Ницше)

  
  
  
  
Глава 1
Тоня
  
  
   "Представь, по железной дороге несётся тяжёлая неуправляемая вагонетка, а на её пути привязанные к рельсам лежат люди. Пять человек. Ты можешь спасти их, переключив стрелку, и тогда вагонетка поедет по запасному пути. Проблема в том, что на нём тоже лежит привязанный к рельсам человек. Но только один. Выбор за тобой. Или вагонетка убьет пятерых, или ты одного?".
   Пока я размышляла, как ответить на это сообщение, ко мне за столик подсел самодовольного вида парень, и, вальяжно закинув ногу на ногу, принялся покачивать в такт гремящей музыки резиновой шлёпкой.
   -- Чего грустим?
   Я поискала глазами родителей, но танцующих на площадке возле открытого бассейна было слишком много.
   -- Я Илья, -- сообщил парень. -- Мы вчера приехали. А ты здесь давно?
   -- Одиннадцать дней, -- не без труда вспомнила я, всё ещё пребывая в своей переписке.
   -- И как тебе? Судя по отзывам отель шикарный.
   Ритмично качающаяся шлёпка нервировала.
   -- Отель, как отель, -- я пожала плечами.-- Кормят нормально.
   -- А где вы здесь оттягиваетесь? Бары, кафешки, дискотеки, пенные вечеринки... Где тут вообще можно зажечь?
   -- Это у моих родителей нужно спрашивать. Они здесь "зажигают".
   -- Так ты с родителями? Я думал, с подругами, -- он кисло оглядел меня. -- А парень-то у тебя есть?
   -- Мы завтра улетаем, -- я надеялась, что Илья тут же отвалит.
   Но он не отвалил. Вместо этого поднял палец вверх, прислушался к музыке и, гнусаво подпев "Гавана у-на-на", предложил:
   -- Потанцуем?
   -- Нет.
   -- Да чего ты стесняешься? Я тебя научу, -- его голос приобрел томный оттенок. -- Давай, давай, не пожалеешь.
   Я мигом представила, как он, яростно шаркая шлёпками, усердно кружит меня, и, не сдержавшись, рассмеялась.
   -- Найди кого-нибудь другого.
   -- В смысле? -- он глупо вытаращился.
   -- Я не танцую.
   -- Вообще?
   -- С тобой.
   -- Ладно, -- Илья резко встал, смерил меня таким презрительным взглядом, будто только что на его глазах прекрасная карета превратилась в тыкву, и, уже отходя, сквозь зубы процедил. -- Тупая коза.
   Телефон завибрировал раз в пятнадцатый.
   "Куда ты пропала? Тоня?!"
   Всё ещё смеясь, вместо ответа я написала:
   "Слушай, Амелин, а ты мне парень или кто?"
   "Чувствую какой-то подвох", -- откликнулся он моментально.
   "Нет никакого подвоха. Просто интересовался тут один, есть ли у меня парень".
   "Кто интересовался?"
   "Прекрасный принц, разумеется. Обещал танцевать научить".
   "И что ты ответила?"
   "Естественно, что я свободна и мечтала о танце с ним всю жизнь. Что же ещё ответить прекрасному принцу?"
   Мне эта шутка казалась очень забавной: в том, что касалось танцев, лучше Костика не было никого. А предложение "научить танцевать" было его любимым подкатом, особенно, когда я обижалась. Однако иронию он не оценил и отреагировал неожиданно нервно.
   "Можешь держать меня за кого угодно, только, пожалуйста, ничего не рассказывай. Иначе мне придется с этим что-то делать".
   Я так и видела перед собой взволнованно хлопающие ресницы и полный негодования взгляд черных глаз. С ним иногда такое бывало: то напропалую дурачился, то вдруг обижался на сущую ерунду.
   "Какой ты бываешь глупый".
   Он завис с ответом, и я пояснила:
   "Просто это странно. Странно называть тебя "моим парнем". Непривычно и звучит по-дурацки".
   "Что в этом странного? Чем я хуже других?"
   То было самое узкое место, в котором его загоны неминуемо сталкивались с полчищем моих тараканов. Так что теперь тормозила уже я.
   "Скажи, пожалуйста!"
   "Прямо сейчас".
   "Кто я тебе?"
   "Чем я хуже других?"
   Мне казалось бессмысленным объяснять то, что и так очевидно. Отключила виброзвонок и перевернула телефон экраном вниз.
   Слова -- это всего лишь пустое место, ничего не стоящий звук. Сказать можно что угодно, а Костик был умным и не мог не понимать, что у меня к нему всё серьёзно.
   Я не умела говорить о своих чувствах, а он до тошноты настойчиво искал им подтверждение, хотя прекрасно знал, что меня не смущают ни его многочисленные шрамы, ни суицидальное прошлое, ни бедность, ни дурная мать, которая довела его до всего этого, ни эксцентричное временами поведение.
   Меня ничего не смущало. Я очень привязалась к нему, пока мы из-за одной неприятной школьной истории находились в бегах.
   Но всё это слишком сильно смущало его самого.
   -- А мои родители, между прочим, на танцах познакомились, -- раздался над ухом низкий глухой голос.
   Я подняла глаза и увидела возрастную, сильно загорелую женщину с белыми крепко завитыми локонами, огромными накаченными губами и тонной чёрной туши на коровьих ресницах.
   -- И чего? -- я всё ещё была в своих мыслях.
   -- Жаль, что мама папашу также не отшила, -- женщина вульгарно хохотнула, и мне показалось, что она прилично пьяна. -- Можно сяду?
   Не дожидаясь ответа, она плюхнулась на стул, и в ту же минуту официант принес нам по шоколадному коктейлю.
   -- Это за что? -- спросила я.
   -- Ты мне понравилась.
   Не зная, что ответить, я благодарно кивнула.
   -- Видела, как ты развернула этого парня, -- голос у неё был такой низкий, что я на какой-то момент засомневалась: женщина она или какой-нибудь трансвестит. Но потом вспомнила, что нужно смотреть на кадык. Если он есть, то мужчина. У неё кадык отсутствовал.
   -- Весь вечер тут сидел, на тебя смотрел. Подойти не решался. Его друзья ушли, а он надумал-таки попытать счастья.
   -- Правда? -- мне стало немного стыдно, что я так резко обошлась с Ильёй. -- Он обозвал меня тупой козой.
   -- Серьёзно? -- женщина снова рассмеялась. -- Это хорошо.
   -- Чего хорошего? -- я никак не могла понять, к чему она ведет.
   -- Хорошо, что ты его отшила. Мои родители на танцах познакомились. Но лучше бы никогда не встретились. Отец вот так же подошёл к матери и пригласил танцевать. Это в Анапе было. В пятидесятых. Мама вначале не соглашалась, но раньше так принято было. Мужчина должен был доказать свою заинтересованность, а не как этот, -- она кивнула в сторону и замолчала, в ожидании вопросов.
   Но не дождалась. Меня совершенно не интересовала история жизни её родителей, её собственная или обсуждение мужчин.
   -- Спасибо за коктейль, -- я собиралась встать, но женщина неожиданно накрыла мою руку ладонью.
   -- Ты когда-нибудь была влюблена? Не просто так, а по-настоящему? До разрыва сердца? До Апокалипсиса?
   -- Без понятия.
   -- Значит не была, иначе сразу поняла бы это.
   Я осторожно высвободила руку и встала. Если бы у меня был ключ от номера, ушла бы сразу, но он остался у мамы.
   -- Просто хочу предупредить. Тебе ещё совсем мало лет, и ты должна понимать, какие опасности подстерегают тебя в жизни, -- в её глазах блестело пьяное безумие. -- Любовь -- это самое страшное на свете зло. Она приносит страдания и толкает людей на самые ужасные преступления. Любовь -- это зависть, ревность и страх. Это всегда потеря себя в другом.
   -- Ещё раз спасибо за коктейль.
   -- Никогда не люби, -- крикнула она мне вслед. -- Любовь убивает.
   Я с трудом отыскала маму среди танцующих, увидела её ярко-оранжевый топик и бросилась к нему, как к спасательному кругу.
   -- Ну, что? -- раскрасневшаяся и довольная мама выглядела очень молодой и красивой. -- Не надумала развеяться? Последний же вечер!
   -- Нет. Пойду к себе. Здесь скучно.
   -- А там что? Опять в телефоне сидеть?
   -- Спать лягу. Быстрее завтра наступит.
   Поднявшись на свой этаж, я сфотографировала длинный пустой коридор с красной ковровой дорожкой и отправила фотку Амелину. Пусть знает, что я не на танцах.
   Упала на кровать и несколько минут лежала, остужая мысли.
   А потом снова схватилась за телефон.
   Но там ничего не было. Ни одного сообщения, даже комментария к фотографии коридора.
   Я включила телевизор, сходила в душ, съела оставшийся с обеда несладкий персик, не глядя пролайкала новостную ленту друзей и уткнулась в видео клипы.
   Мы ждали. Я -- что он сменит тему, он -- моих ответов. И в этом молчаливом противостоянии проигравший был заведомо известен, потому что я ненавидела ждать. Ожидание вынимало из меня душу и заставляло совершать необдуманные поступки.
   И я почти уже собралась написать, как на экране телефона высветился его номер. Быстро схватила трубку и прижала к уху.
   -- Костя, ты с ума сошел? Мы же договорились не звонить, -- на радостях выпалила я. -- Это дорого.
   -- Ответь честно, ты ему правда не сказала про меня?
   -- Ты из-за этого звонишь?
   -- Звоню, потому что завтра встретиться не получится, -- голос был тихий и далёкий. -- Я сейчас уезжаю в деревню. Ты просила предупреждать.
   -- Я ничего такого не сделала и не сказала, чтобы вот так психовать.
   -- Вот именно -- не сказала... -- он усмехнулся и помолчал. -- На самом деле, там с бабушкой что-то. Нужно ехать. Мила позвонила.
   По его серьёзному тону я поняла, что это правда.
   Мы скомкано попрощались.
   С Костиной бабушкой я была едва знакома. Виделись пару раз -- крупная, усталая, деревенская женщина. Никакой особой симпатии между нами не возникло. И я знала, что в глубине души Амелин винит её за то, что она позволила матери забрать его себе. Об этом он никогда не говорил, но сама бабушка однажды рассказала.
   Мне, конечно, не хотелось, чтобы с ней на самом деле что-то случилось, но то, что из-за неё мы не могли в ближайшие дни увидеться, было очень обидно. Особенно после этой дурацкой переписки и повисшей недосказанности.
   В Москве жара стояла посильнее, чем в Испании, и стоило нам вернуться, родители тут же начали страдать, что хотят обратно.
   Прошло четыре дня, но Амелин так и не вернулся. Нельзя сказать, что он совсем пропал, два коротких сообщения я всё же получила, однако: "Пока здесь" и "Извини, придется задержаться" -- скорее напоминали телеграммы, в которых каждая буква стоила непозволительно дорого.
   Это было очень странно и необъяснимо. Последние две недели он писал не прекращая, по поводу и без повода, присылал мемы, картинки, музыку, рассказывал о своих соседях, прочитанных книгах и о всяком другом, из-за чего я слишком привыкла, что он обязан быть в телефоне всегда. Двадцать четыре на семь. Как джин из бутылки. Стоит пожелать, и он тут как тут: "Чего изволите?".
   С середины апреля до первых майских праздников мы виделись каждый день: гуляли по улицам и торговым центрам, сидели в фастфудах или кино, но чаще всего зависали у меня дома. Я заканчивала десятый класс и никаких серьёзных экзаменов не предвиделось. Костику же предстояло сдавать ЕГЭ, поэтому мама однажды сказала, что если я не последняя эгоистка, то должна дать человеку подготовиться, ведь у него нет репетиторов и кроме самого себя рассчитывать не на кого.
   Пришлось согласиться. Мы стали встречаться реже, однако писать он никогда не переставал. И как бы я себя не успокаивала, какие бы не придумывала отговорки, смутная тревога, начавшаяся с дурацкой подколки про "парня", в которой, в общем-то, и не было никакого смысла, кроме того, что я прекрасно знала, что это его заденет, росла.
   Мне приснился сон. Один из самых неприятных, постоянно повторяющихся снов. В этом сне я прихожу в школу в майке и трусах. Сначала всё спокойно, и я ничего не замечаю, но наша классная (почему-то это всегда именно она) поднимает меня перед всеми и отчитывает за внешний вид.
   Только тогда я соображаю, что забыла одеться. Мне становится очень стыдно, и я начинаю метаться, пытаясь поскорее уйти из школы, но каждый раз по каким-то причинам не могу.
   В этом сне была Мила. Выглядела она, как и в жизни, очень привлекательно: хрупкая, трогательная блондинка с чистой, обезоруживающей, в точности, как у Амелина, улыбкой в пол-лица. Он вообще сильно походил на неё, только глаза у неё были светлые, а у него чёрные, как бездна.
   Там во сне Мила искала кабинет директора, но заблудилась в коридорах. Я сказала, что мне нужно поскорее идти домой, а она схватила меня за руки и стала умолять помочь ей. И, хотя я всё ещё слышала за спиной крики одноклассников "голая", зачем-то побежала с ней по бесконечным лабиринтам коридоров и этажей, которых становилось всё больше и больше, а из дверей классов, похожих на номера отеля, то и дело выскакивали люди и при виде меня кричали "голая". Я изо всех сил пыталась натянуть майку ниже, а Мила только смеялась и говорила: "Хочешь, я научу тебя танцевать?". Этот сон никогда ничем не заканчивался. Выход из него всегда был только один -- проснуться.
   -- Вечно тебе нужно всё контролировать, -- с упрёком сказала Настя, когда мы сидели с ней на примерочных банкетках в магазине обуви, куда она устроилась на летнюю подработку.
   Сидеть в торговом зале ей не разрешалось, но из-за дикой жары посетители не заходили к ним по несколько дней подряд.
   Настя давно мечтала о "большой" любви и была уверена, что со мной случилась именно такая, а я этого не ценю. Она вообще осуждала меня за многое: за прямолинейность, за настороженность, за то, что когда мне было плохо, я не жаловалась, что порой не снимала наушники во время разговора и никогда не носила юбок.
   Мне в ней тоже не всё нравилось, однако мы хорошо ладили и за какие-то шесть месяцев, пожалуй, стали лучшими подругами.
   -- Но ты не можешь контролировать всё. Бывают разные обстоятельства, не известно же, что произошло.
   -- Не известно. И это страшно бесит. Почему он не напишет или не позвонит? Не объяснит нормально?
   -- Значит, не может. Не понимаю, чего волноваться? Вот если бы он исчез на месяц или вообще ничего бы не писал, тогда да...
   В магазине сильно пахло кожей и обувным кремом, но кондиционер работал на полную мощь и царила райская прохлада.
   -- А вдруг это из-за меня? -- наконец высказала я свои давние опасения.
   -- Вы поругались? -- Настя с любопытством оживилась.
   У неё были длинные светлые волосы и густо обведенные чёрной подводкой голубые глаза. Лицо же миленькое, немного детское, бледное и хрупкое. Она напоминала нежную, но печальную коллекционную куклу.
   -- Не то, чтобы поругались, но... -- объяснить было сложно. -- Я просто пошутила, а он не понял и воспринял в своём духе, ну, как это у него обычно бывает.
   -- Но, если он обиделся, то почему написал, что задержится?
   -- Вот и я не понимаю.
   -- А ты сама звонила ему?
   -- Да. Не отвечает.
   -- В таком случае, почему бы тебе просто не поехать и не выяснить всё самой?
   -- Куда поехать? В деревню?
   -- Куда же ещё. Хотя... -- Настя задумалась. -- А вдруг он вообще никуда не уезжал? Сказал, что уехал, а сам сидит себе преспокойно дома и наблюдает, как ты дёргаешься. Он же так может?
   -- Может, -- признала я. Подобные психологические выкрутасы были вполне в стиле Амелина. -- Но, если он так сделал, то я... то я...
   Я не знала, как поступлю в таком случае, но от одного только предположения дико разозлилась.
   -- Вот и сходи. Проверь, -- назидательно посоветовала Настя.
   -- Но это как-то унизительно. Ходить, проверять... Он же сейчас у каких-то ребят живет.
   -- Глупости. Что унизительного в том, чтобы проведать своего друга? Ну и, в конце концов, если ты виновата, то попросить прощения.
   -- Что? Прощения? Если он меня обманул, никаких прощений не будет!
   Настя откинула назад волосы и меланхолично пожала плечами.
   -- Просто сделай что-нибудь. У тебя всё равно куча свободного времени, -- она тяжело вздохнула. -- Счастливая. Хочешь -- на море, хочешь -- в деревню поезжай.
   -- Поехали со мной, -- предложила я.
   -- Ну куда я поеду? -- она обвела взглядом полки с обувью и пустой зал. -- У меня же работа.
   Мы ещё немного посидели и я, пообещав написать ей, если что-то узнаю, тут же отправилась в ту квартиру, где последние пару месяцев жил Амелин.
   Соседний район. Одна остановка на метро. До этого я была у него два раза, но дорогу запомнила отлично. Длинный белый десятиэтажный дом, третий подъезд с конца. На двери домофон. Я дождалась, пока из подъезда не выйдет человек и поднялась на второй этаж.
   Дверь мне открыл высокий красивый парень с ассиметричной стрижкой и пирсингом в губе. Их там было двое и этого, кажется, звали Артём.
   -- Привет. Я к Косте.
   Едва я успела это произнести, как откуда-то из глубины коридора, громко цокая когтями по паркету, вылетел крупнолапый щенок, похожий на овчарку, и бросился мне в ноги.
   -- Его нет, -- Артём торопливо подхватил щенка на руки, и тот принялся брыкаться, пытаясь вырваться.
   -- А когда будет?
   -- Без понятия. Он мне не докладывает.
   В голосе Артёма недовольства не было, но борьба со щенком отнимала всё его внимание.
   -- И давно его нет?
   -- Кажется, с пятницы или четверга. Не помню. Разве ты не в курсе?
   -- Я в Испании была. Он сказал, что в деревню поедет, но слышно было плохо.
   -- А, ну да, у него вроде бабушка умерла или что-то типа того.
   -- Как умерла? Она нестарая вроде.
   Артём пожал одним плечом и крепко прижал щенка к себе, так что тот даже пискнул, но тут же присмирел.
   -- Люди в любом возрасте могут умереть.
   -- Понятно, -- я не знала, что ещё сказать, обдумывая неожиданное известие.
   -- Хочешь кофе? -- ни с того ни с сего предложил он.
   -- Нет, спасибо. До свидания.
   -- Стой, погоди, -- он развернулся и крикнул куда-то в сторону. -- Витя, иди сюда.
   В ту же минуту к нам вышла молоденькая девушка. Темноволосая, голубоглазая, очень миленькая, похожая на самого Артёма. Сначала я подумала, что она его сестра, но по тому, как он хозяйски обнял её, стало понятно, что нет.
   -- Пригласи человека на кофе, а то меня она боится. Это Тоня, подруга Костика.
   -- Здравствуйте, -- очень официально поздоровалась девушка по имени Витя. -- Проходите, пожалуйста.
   -- Я правда не могу, -- ответила я. -- Мне идти надо.
   -- Если что -- заходи, -- Артём опустил щенка на пол и захлопнул дверь.
   Вечером я сказала маме, что хочу поехать к Амелину в деревню, потому что у него умерла бабушка и ему нужна моя поддержка, однако маму мои благородные порывы не сильно воодушевили, и она наотрез отказалась отпускать меня одну "в такую даль". Потому что ехать предстояло на электричке, и потом ещё на автобусе, а я там никогда не была и легко могла заблудиться.
   -- Сейчас каникулы, позови кого-нибудь из ребят, -- сказала она. -- Мальчика какого-нибудь. Того симпатичного из вашего класса. Или кого ещё. У тебя полно друзей. Одну я тебя не отпущу.
   На Герасимова, чью фамилию мама никак не могла запомнить, рассчитывать не приходилось. Они с Петровым неделю назад уехали в Капищено, в дом Герасимовского дядьки, а вот Якушину я позвонила сразу. У него была машина, и я считала его самым надежным парнем из всех. Но за целый день к телефону он так и не подошел и на эсэмэски не ответил. Поэтому пришлось звонить Маркову, но тот полностью оправдал мои ожидания:
   -- Я чё типа самая лучшая кандидатура на роль парня? Ты вообще понимаешь, Осеева, если к нам пристанут, тебе самой меня защищать придется. Не. Я пас. Ты не обижайся, но тащиться за тридевять земель по такой жаре -- это совсем не моё.
   -- Послушай, Марков, тебе не обязательно ехать со мной. Достаточно просто прийти и сказать моей маме, что поедешь.
   -- Если бы я не был с ней знаком, то без проблем, а так вдруг всё вскроется? Как я ей потом в глаза смотреть буду?
   -- Ничего не вскроется. Она не узнает.
   -- Любой обман рано или поздно вскрывается. Короче, Осеева, если хочешь это дело нормально провернуть, найди кого-нибудь левого. Можешь даже денег ему предложить. Сделаешь вид, что вы сто лет знакомы, и вопрос решен.
   Обижаться на Маркова не имело смысла, он всегда был эгоистом и занудой. Но логика в его словах определенно присутствовала, так что, предприняв вечером ещё одну тщетную попытку уговорить маму отпустить меня в деревню без сопровождения, я решила, что срочно должна отыскать кого-нибудь "левого".
  
  
  
Глава 2
Никита
  
   -- Ну, что?
   -- Только вошел, -- я устало кинул сумку на кровать.
   -- Отлично, тогда давай, подваливай.
   За три с половиной часа, пока я ехал из деревни от бабушки Гали, Трифонов успел позвонить раз пять и каждый раз спрашивал: "Ну что?". Ему не терпелось поговорить со мной о чём-то важном, но объяснять, в чём дело отказывался наотрез.
   -- Но, Тиф, я три часа пёр на себе долбанный рюкзак с банками. Скажи так, а вечером зайду.
   -- Не. Я по телефону не умею, -- в приглушенном, с ярко выраженной хрипотцой голосе послышалось разочарование. -- Ладно, отдыхай.
   Он всегда умел произносить обычные слова с такой интонацией, что они приобретали особый смысл. Вот и теперь его "отдыхай" прозвучало как-то унизительно, словно я безвольный слабак.
   Зная Трифонова, я терялся в догадках. Вокруг него постоянно что-нибудь происходило. Тиф не то, чтобы специально влезал в истории, просто истории сами собой притягивались к нему. Удивить меня могло разве что ограбление банка или взятие заложников. И то лишь оттого, что это противоречило его жизненным принципам.
   -- Давай лучше ты ко мне? Моих нет. Соломин с бабушкой через три дня возвращаются. А отец с женой только в августе.
   -- Можно и так, -- согласился он. -- Но в шесть футбол.
   Мы не виделись около двух недель с тех пор, как я раскидал документы по разным вузам и, не особо рассчитывая поступить на бюджет, свалил из города. Мама сразу объявила, что учиться я буду в любом случае, а папа её поддержал. Они хоть и были в разводе, но продолжали общаться, как старые друзья. И в том, что касалось меня, почти всегда были заодно.
   Как ни странно, результаты ЕГЭ у меня оказались вполне приличные, а вузы я выбирал без претензии на крутость. Мама хотела сделать из меня экономиста, но я решил, что лучше стану каким-нибудь менеджером, и за своё ближайшее будущее особо не волновался.
   Рюкзак с банками разбирать не стал. Оставил на кухне. Пусть бабушка сама, когда приедет, возится. Все три часа, пока тащил его, проклинал эти банки и недоумевал, какой смысл в этом доисторическом закатывании банок и обмене ими. Одна бабушка летом мариновала огурцы, другая -- по осени делала компоты, и они отправляли их друг другу, словно дары дружественных государств.
   В квартире стояла невыносимая жара и духота. Я распахнул окна во всех трёх комнатах, и сразу на восьмой этаж ворвался суетливый шум улицы, дороги и не особо свежий, но лёгкий ветерок.
   Я был рад, что вернулся. Я вообще в последнее время слишком многому был рад. Школа осталась позади, а других проблем ещё не образовалось.
   Едва успел принять душ, как заявился Трифонов в традиционных камуфляжных штанах и футболке без рукавов из-под которой, изгибаясь, выглядывала голова большого чёрного дракона. С порога двинул меня кулаком в плечо и, резко отпихнув, оглядел с головы до ног.
   -- Какой-то вид у тебя, -- он поморщился. -- Чересчур довольный.
   Ему я тоже был страшно рад. Кто бы мог подумать, что за пару недель успею так соскучиться по этой небрежной ухмылке и скрипучему голосу.
   Тиф поднес свой локоть к моему, сравнивая цвет кожи:
   -- И загорел как чёрт.
   -- Целый день на улице, -- оправдываясь сказал я. -- Котлеты хочешь? Мне с собой кастрюлю дали.
   -- Котлеты? Тащи.
   Мы прошли в нашу с Дятлом комнату, и я достал из ужасной тряпичной сумки алюминиевую кастрюльку с котлетами. Бабушка Галя очень переживала, что целых три дня кормить меня будет некому.
   -- Греть нужно? -- спросил я без особой охоты.
   -- Какое греть? Жара на улице, -- Трифонов схватил верхнюю котлету, откусил и уселся на кровати Дятла. -- Короче. Поедешь с нами завалы разгребать? У Криворотовского отца знакомый по даче про нас спрашивал. Сказал, видел по осени, как мы сарай расфигачили...
   Он засмеялся с набитым ртом.
   Я тоже вспомнил, как ездили к Лёхе Криворотову на дачу, ломать старый сарай. Начиналось всё хорошо, но закончилось полным беспределом. Раздолбали его в щепки, зато за два дня управились.
   -- Короче у этого мужика то ли лагерь старый, то ли пансионат, я толком не понял, и там всё перестраивать собираются. Старые дома сносят. Нужно весь этот мусор строительный убрать, -- говорил Трифонов быстро, азартно, глаза горели, и про котлету он временно забыл. -- Если за три недели управимся, тысяч сто заплатит. Прикинь? Мигрантов брать не хочет, а бригаду нанимать -- дорого. Я сначала думал мы с Криворотовым вдвоем осилим, но оказалось, работы дофига и нужно ещё людей брать. Минимум четверо. Ну что? Как тебе? Деньги на четверых поделим. Всё лучше, чем курьером. Я же теперь без мотика. Как придурок на метро катаюсь. А в этом лагере лес, свежий воздух, свобода... И никто над нами стоять не будет. Не, там сторож живет, но он к нам не полезет. Так Криворотов сказал.
   -- А кто четвертый?
   -- Значит, согласен? -- Тифон откусил котлету. -- Зашибись. С четвертым неясно. Как дело до дела -- никого не найдешь. Есть у меня один чел на примете. Помнишь Артёма? С которым я в больнице последний раз лежал?
   За прошедший учебный год Тифон успел побывать в больнице дважды. Один раз после пожара на недостроенной высотке, где я тоже был: просто повезло, что все остались живы, потому что история вышла реально стрёмная. А во второй раз тупо разбился на мотике. Он там особо и не виноват был. В него джигит на Яндекс-такси въехал. Нет, конечно, Тиф очень тупо поступил, что вообще сел на мотик, зима же, но он всегда такой -- всё нипочём. Решил -- недалеко. Торопился. Вот и переломался. Не смертельно, но весь март в больнице провалялся.
   -- Который из них? К которому девчонка с красными волосами ходила? Суицидник? Или тот выпендрежник, что с тобой на щелбаны спорил, кто из вас больше воды за раз выпьет и не блеванет? И ты со своими переломами заколебался в сортир ползать?
   -- Ага, он самый, -- Тифон заржал. -- Но щелбаны я ему знатные потом закатал. На самом деле, арбайтен это вообще не его тема, потому что на жизнь ему точно хватает, но он фанат всякого движа. Договорились на завтра. Встретимся, обсудим. Не хотел бы -- сразу отказался.
   -- Я точно поеду, -- я тоже взял котлету. -- Моя мама мечтала на подработку меня отправить. В воспитательных целях. А когда ехать?
   -- В четверг, -- он вытер руку о штаны. -- Лёха со своей дачи в среду приезжает. Это вроде недалеко. Подмосковье. Километров сорок и станция рядом.
   -- Идеально, -- обрадовался я. -- Бабушка с Соломиным тоже в среду вернутся, так что свалю с чистой совестью.
   А потом Тиф попросил включить телек, потому что там начинался футбол. Я наделал попкорна в микроволновке, и мы ели его и смотрели "Спартак -- Зенит". Лучше бы пива выпили, но Трифонов не пил ничего крепче кефира, поэтому я тоже не стал. Он считал, что раз отец его алкоголик, то и у него самого дурная наследственность. Что, в общем-то, для всех было хорошо. Тиф и по-трезвому покладистым нравом не отличался, а когда пил, превращался в вагон динамита, готового рвануть в любую секунду.
   На самом деле, тема с его отцом была мутная, и тот алкоголик, которого он долгое время считал своим отцом, являлся ему просто отчимом, но Тиф этого не знал. Догадывался, конечно, но упорно делал вид, что не в теме.
   А я знал и помалкивал, потому что клятвенно обещал Ярику Ярову -- ещё одному нашему однокласснику, замешанному в этом деле, что без его разрешения ничего не скажу. Просто Ярик сначала сам мне про это рассказал, а на следующий день уже передумал.
   Игра была скучной, весь первый тайм по нулям и я, утомленный дорогой, задремал, а проснулся -- Трифонов собирался домой. Я предложил ему остаться, но он не захотел.
   -- А что Зоя? Она где? -- весь вечер я терпел, а тут напоследок не выдержал.
   -- На даче своей, где же ещё. Типа матери с ребенком помогает, -- Тифон недовольно передернул плечами. -- В прошлом году я к ней чуть ли не каждый день туда мотался, а теперь без мотика только в выходные получается. Так уйду, и не заметит.
   Чтобы попасть в своё МЧС, осенью Тиф собирался в армию.
   -- Тебе же только в октябре. Ещё два месяца.
   -- Дело не в этом. Сама завела меня, а теперь такая: "Хватит нависать". А как я нависаю? Что хочу её видеть? Что меня бесит, когда я не знаю, с кем она там тусит? Помнишь её дачного кренделя? Вот, честно, закопаю урода.
   От этой темы Трифонов распалился в пол-оборота. Когда ещё они с Зоей не встречались, он и так без конца контролировал каждый её шаг, а после того, как всё закрутилось, стал невыносимым. Даже на нас с Лёхой злился, если долго разговаривали с ней, на маму её злился, которая приезжала в Москву с дачи в лучшем случае раз в месяц, на школу злился, на экзамены, на кино и книги, на всё-всё, что отвлекало её мысли и внимание от него.
   -- Ну вот что ей в Москве в такую жару делать, сам подумай? -- сказал я. -- Представь тебя мать напрягла помогать, ты бы её послал?
Он посмотрел на меня, как на дебила.
   -- Давай, до завтра, -- пожал мне руку и вышел.
   В Зою я был влюблен с того самого момента, как только увидел на школьной линейке Первого сентября. В короткой расклешенной юбке, на высоченных каблуках, с копной небрежно забранных наверх вьющихся рыжих волос, она показалась мне богиней.
   Я очень хотел, мечтал быть с ней и даже получил скромный шанс, однако затмить в её глазах Трифонова, мог, наверное, кто-то не менее крутой, чем он сам. А я крутым не был.
   С Зоей мы переписывались, но редко. Не так, как раньше. В основном, я смотрел её фотки в Инстаграме: Зоя собирает клубнику, Зоя поймала ежа, Зоя с годовалой сестрой Соней, букет из ромашек, закат розовый, закат голубой, Зоины волосы горят огнем в рассеянном свете солнечных лучей, Зоя в соломенной шляпе и тёмных очках, Зоя с друзьями на великах, Зоин зрачок, Зоя в легинсах фоткает себя в огромном старом зеркале.
   Всё как у всех. Но её фотографии, даже незамысловатые пейзажи, я мог разглядывать часами, невольно представляя, будто нахожусь там с ней.
   Наверное, я всё ещё её любил.
   Артём жил в Измайлово. Недалеко от метро. Район у них был поприятнее, чем наш. Зеленый и не такой пыльный. Приехали мы за десять минут до встречи, но Трифонов забыл, как идти, поэтому плутали по дворам около получаса. Всё это время я просил его позвонить, но он лишь недовольно фыркал "уже почти пришли" и "сам найду".
   В конечном счёте, я просто сел на бордюр и сказал, что не пойду, пока он не узнает точный адрес.
   Они встретили нас около подъезда. Артём, его девчонка и друг. Стояли возле лавочки, поджидали, а завидев, стали прикалываться над тем, что мы заблудились "в трёх соснах".
   Артём был старше и весь из себя красавчик: с косой чёрной чёлкой, голубоглазый, высокий, в широкой черной майке-алкоголичке и капри с накладными карманами. На шее -- цепочка, в нижней губе пирсинг, на большом пальце толстое серебристое кольцо. Предплечье правой руки, наподобие браслетов, охватывали две татуированные полосы.
   Я его ещё по больнице помнил. Держался он дружелюбно, но откровенно заносчиво. И, если бы не Тиф, я бы напрягся, однако тот сразу предупредил: "Артём языкастый и заводной, но не бери в голову. Он нормальный чел". А Трифонов редко о ком говорил "нормальный".
   А вот его девушка со странным именем -- Вита, в коротком голубом платьице на пуговицах и белых скетчерсах, скромно прижимавшаяся к нему, показалась мне чересчур застенчивой и мелкой. Класс девятый от силы.
   Познакомив нас, Трифонов поинтересовался, как у неё дела в школе, и она так засмущалась, что он и сам смутился. Но всё время, пока мы там стояли, Артём бесконечно целовал её и не выпускал из рук, то ли боясь, что растает, то ли хвастаясь перед нами, что она "его".
   Второй же парень, Макс, отчего-то понравился мне сразу. Внимания он к себе особо не привлекал, и выглядел обычным пацаном: немного обросшим, рыжеватым, в длинных шортах и футболке, спокойный, мягкий, без пафоса. Разговаривал мало, тихо и по делу, а услышав про лагерь, сразу сказал, что тема прикольная.
   -- Что скажешь? -- Артём посмотрел на Виту.
   Но Трифонов даже не дал ей и рта раскрыть:
   -- Сдурел? Там для девок ничего не приспособлено. Лес, комары и сортир на улице.
   -- Ну тогда я -- пас, -- Артём обхватил Виту сзади и упёрся подбородком ей в макушку. -- Мне ребенка оставить не с кем. Вон, Котика берите. Ему полазить и попрыгать только в кайф.
   Макс растянул улыбочку и согласно кивнул. Так я понял, что Котик -- это он.
   -- А как добираться?
   -- На своих. Хозяин сказал, что не сможет забрать, -- ответил Тифон.
   -- У тебя есть хозяин? -- насмешливо удивился Артём.
   -- Хозяин лагеря, дебил.
   -- Сколько нас будет? -- поинтересовался Макс.
   -- С тобой четверо. Мы с Никитосом и Лёха Криворотов ещё. Помнишь его?
   Макс не ответил, но рассмеялся, и стало ясно, что помнит.
   Рассеянно слушая их болтовню, я бессмысленно глазел по сторонам и девчонку с красными волосами приметил издалека. Лица ещё различить не успел, а уже стопудово знал, кто это.
   Её звали Тоня. Мы с ней в больнице познакомились, когда я к Тифу приезжал. Невысокая, но ладная и быстрая, будто вся на заведенной пружине. И лицо хорошее, располагающее. Шла она решительно, по-деловому, в наушниках, ковыряясь на ходу в телефоне. Я с интересом оценил её загорелые голые ноги в кедах, короткие джинсовые шорты, и уже собирался окликнуть, как она сама свернула к нашему подъезду и, подняв голову, молча остановилась.
   Разговоры прекратились. Все также молча уставились на неё.
   -- Привет, -- сказала она.
   -- Привет, -- в один голос откликнулись мы с Артёмом.
   -- Этот не появлялся?
   -- Неа.
   -- Звонит хоть?
   Глаза у неё были зеленые.
   -- Зачем? Мы ему что родители?
   -- Ясно, -- Тоня помялась, собираясь сказать что-то ещё. Все ждали.
   -- Слушай, Артём, мне срочно нужен парень.
   Артём недоверчиво вскинул одну бровь:
   -- Вот это поворот. Всего один?
   -- Не меньше одного.
   -- Прости, но я уже занят, -- он стиснул Виту так, что та ойкнула. -- А этих, хоть всех забирай. Сегодня акция. Три по цене одного.
   -- Мне на время. Просто помощь нужна, -- Тоня покосилась на меня.
   -- А что делать-то? -- подключился Тифон.
   -- С мамой поговорить, чтобы она меня из дома уехать отпустила. К Амелину.
   -- Ну нет, -- Трифонов достал сигареты и прикурил. -- Если что перенести или в лоб кому дать -- зови, а с мамами...это вообще не моё.
   -- Никита, -- Тоня вдруг резко развернулась мне, -- ты идеально подходишь. Пожалуйста, поговори с моей мамой. Делать вообще ничего не придется. Просто прийти и сказать, что поедешь со мной. Ехать совсем не нужно, только сказать. Иначе они меня опять в розыск объявят.
   -- О, точно, Никитос идеальная кандидатура, -- Трифонов хлопнул меня по спине так, что я закашлялся. -- Моя мама его обожает.
   -- Идём?! На метро до моего дома отсюда десять минут, -- Тоня смотрела прямо в глаза, как если бы хотела меня в себя влюбить, но когда она говорила с Артёмом, а потом с Тифоном, то и на них смотрела так же. Это была очень странная и волнующая манера. И я может согласился бы, если не услышал сдавленные смешки за спиной. Оглянулся, и парни загоготали в голос.
   -- Давай завтра, -- сказал я, как можно небрежнее. -- К разговору с мамой нужно подготовиться.
   -- Точно? -- она прищурилась.
   -- Обещаю.
   -- Спасибо. Я пришлю тебе адрес. Родители приходят около восьми. Сможешь?
   Я вспомнил, что завтра вечером как раз возвращаются бабушка с Дятлом и я, пожалуй, буду счастлив свалить на часок из дома.
   -- Да, конечно.
   Тоня попрощалась со всеми и ушла. Какое-то время мы все провожали её спину взглядом, после чего Артём ткнул "зависшего" Макса в плечо:
   -- Что, Котик, ничё так шортики?
   -- Может, я с мамой поговорю? -- задумчиво сказал Макс.
   -- Нет уж, -- торопливо ответил я и, с плохо скрываемой гордостью, добавил. -- Она сама меня выбрала.
   -- Да ты особо губы не раскатывай, -- одёрнул меня Артём. -- У неё с суицидником больная зависимость.
   -- В смысле?
   -- Ну любовь такая, что до смерти, -- он громко рассмеялся и снова стиснул свою подругу. -- Вот, как у нас с Витей.
   -- Ребят, -- в первый раз за всё время подала она голос. -- Мы на концерт опоздаем.
   С Трифоновым я познакомился чуть меньше года назад, но за это время он успел настолько прочно обосноваться в моей жизни, что иногда казалось, будто присутствовал в ней всегда. Вместе с его появлением всё очень сильно изменилось. Особенно я сам.
   До него вокруг меня царил сплошной хаос и неразбериха: у мамы родилась Алёнка, и они с Игорем отправили меня жить к отцу, с бабушкой, его новой женой Аллочкой и её сыном, Ваней, которого я на тот момент терпеть не мог. В голове у меня всё перемешалось, а в душе царил полный раздрай.
   Я болтался одинокий, неприкаянный и никому не нужный. У меня не было никаких особых привязанностей или амбиций. Просто бестолково маялся, не зная, чем заняться и куда приткнуться, чтобы, наконец, всё успокоилось.
   Трифонов же был надёжный и цельный, не без своих заморочек, конечно, но его уверенность и твёрдость притягивали всех без исключения, и я вцепился в них с отчаянием утопающего. Ни с кем и никогда я не чувствовал себя так спокойно, как с ним.
   Мы купили по дороге здоровущий арбуз и отправились к нему домой. Но как только вошли во двор, Тифон вдруг остановился и, отрывисто бросив: "идём к тебе", торопливо почесал в другую сторону. Я припустил следом.
   -- Что случилось?
   -- Мужика у подъезда видел?
   Я обернулся. У подъезда стоял довольно приличного вида мужчина лет сорока в яркой гавайской рубашке с попугаями.
   -- Ну.
   -- По мою душу. Раз пятый приходит.
   -- Зачем?
   -- Без понятия.
   -- Чего тогда нычешься?
   -- А то, что у меня с такими типами дел никаких быть не может. Мать про него ничего не знает, Зойка тоже, а остальное побоку. Не нужны мне сейчас напряги.
   -- Может, он с хорошим пришёл?
   -- Хорошим? -- Тифон хрипло рассмеялся. -- Издеваешься? К тебе кто-нибудь приходил с хорошим?
   -- Может, у тебя какой-нибудь родственник миллионер откинулся, и этот чувак пришёл наследство тебе предложить?
   -- Ага. Сто раз. Если честно, даже знать не хочу, что за тема.
   -- Накосячил?
   -- Специально не косячил, а там кто его знает?
   У Тифона была удивительная способность в любой, даже самой мелкой ситуации, попадать в какую-нибудь историю.
   Иногда эти истории заканчивались благополучно, как, например, с катанием в метро, когда мы вместо того, чтобы выйти на конечной, остались в пустом вагоне.
   Лёха заверил, что поезд просто описывает круг и выезжает на противоположной платформе, и что они сто раз так делали по приколу. Мы действительно всего лишь проехали через тоннель, как от одной остановки до другой, ничего интересного, но на станции нас запалила тётка-дежурная и пришлось сломя голову мчать от неё и полицейских.
   Но, так случилось, что на самом верху, перемахнув через турникеты, Трифонов сбил с ног мелкую девчонку с кошачьей переноской. Девчонка упала, кошка выскочила, и вместо того, чтобы уматывать, Тиф кинулся ловить кошку. Полицейские тоже стали ловить кошку. Часа два ловили, пока та с перепугу не шмыгнула в закрывающиеся двери уходящего поезда, куда Трифонов, следом за ней, успел заскочить.
   В итоге, кошку он таки поймал и вернул хозяйке, все обрадовались и о "злостном нарушении" забыли.
   Однако гораздо чаще какой-нибудь пустяк, вроде глупого баловства в бутике, тянул за собой дурацкие последствия.
   В тот день мы отправились в торговый центр с Зоей. Она долго сопротивлялась, зная наперед, чем это обычно заканчивается, но я тогда ещё не знал, поэтому сначала не понял, почему, как только прозвенел звонок с последнего урока, она так быстро рванула в раздевалку, схватила пальто и попыталась незаметно выскочить из школы.
   Мы решили пойти посмотреть, что делать будет. Дошли до магазинчика с косметикой в торговом центре. Зоя остановилась возле полки с помадой, мы спрятались за стеллажом. Лёха сказал что-то вроде: "Переходим к плану Б" и куда-то исчез, а потом нарисовался уже рядом с Зоей. Она подняла голову и как закатится на весь магазин.
   Лёхино лицо целиком, даже губы, покрывал густой слой чего-то очень жирного и белого, глаза же по самые брови были вымазаны черной краской. Зрелище смешное и жуткое.
   Моментально к нам подскочили две продавщицы и принялись зло ругаться на Лёху, а после переключились и на нас. Тифон сказал, что этого придурка мы видим в первый раз. Оскорбившись, Лёха схватил с полки флакончик духов и брызнул ему в лицо. Тиф тоже немедленно вооружился и выпустил в Лёху ответную струю.
   Продавщицы громко раскричались, одна побежала за охранником, а вторая отбирала у парней флаконы, но те хватали другие и перестреливались ими.
   Мы смотались за секунду до того, как два здоровых охранника успели поймать нас.
   Но через два дня к Трифонову заявился управляющий того магазинчика и стал требовать компенсацию за причиненный ущерб. Оказывается, они его на записи камер наблюдения опознали, а в районе почти каждая собака знала, где живет Тифон.
   Тот, конечно, не дурак, сразу понял, что его разводят. Если бы за такое мы должны были отвечать, то не управляющий к нему пришёл, а полиция. Поэтому сказал, что ущерба никакого не было, так как брызгались они из пробников, которые предназначены для бесплатного использования. Но, видимо, сказал он это не очень вежливо, потому что управляющий обиделся, и потом ещё долго писал какие-то жалобы то в школу, то в полицию. К счастью, на фоне всего остального, происходящего в то время, никому до этого дела не было.
   -- Чего улыбаешься? -- Трифонов подозрительно покосился.
   -- Вспомнил, как вы духами брызгались.
   Он кивнул и задумчиво хмыкнул.
   -- Вот-вот. От чужаков ничего хорошего не жди.
  
  
  
  
  
  
Глава 3
Вита
  
   Летом Москва совсем другая. Она становится тише и ласковее. Многие уезжают загород, на курорты или к себе домой в регионы. Привычный бешеный темп замедляется, и жизнь делается проще.
Для того, чтобы выйти из дома в магазин, не нужно напяливать кучу одежды и опасаться встретить кого-нибудь нежелательного, вроде одноклассников или учителей.
   А когда ты счастлив, никакая жара не способна испортить чудесного настроения. Идёшь и радуешься всему подряд: зеленому человечку на светофоре, свежим, только высаженным в длинные коричневые горшки петуньям, рекламным щитам на дороге, обрывкам чужих разговоров, автомобильным сигналам, самому себе в отражении зеркальных витрин.
   Даже полные пакеты с продуктами не кажутся тяжелыми, потому что это всего лишь груз, удерживающий тебя у земли. Иначе от переполняющих чувств ты можешь взмыть в воздух, как воздушный шарик, и случайно унестись в небо.
   Я уже перешла на свою сторону дороги и свернула к дому, когда возле меня притормозила и медленно покатилась большая белая, сверкающая чистотой машина.
   Какое-то время я шла, стараясь не смотреть на неё, но потом повернула голову, и водительское стекло опустилось.
   -- Давай подвезу, -- за рулём сидела Полина Кострова.
   Условно говоря, Полина считалась невестой Артёма. До того, как его родители погибли, их семьи жили по соседству, дружили и собирались породниться.
   Полина была старше Артёма на четыре года, и мы с ней никогда не разговаривали. Как-то раз, когда я приезжала к нему в родительский загородный дом, Артём познакомил нас, но она, высокомерно кивнув, сразу же отвернулась и больше меня не замечала.
   -- Не нужно, спасибо, -- попыталась отказаться я. -- Тут недалеко.
   Быстро закинув руку за своё сидение, Полина раскрыла передо мной заднюю дверь.
   -- Клади сумки сюда, а сама давай ко мне.
   Я послушно оставила пакеты и села в машину.
   -- Помнишь меня?
   Она была красивая и эффектная. С большими светло-карими глазами, высоким лбом и гладкой, матовой кожей. Тёмные волосы забраны наверх, как у Анджелины Джоли, на обеих руках по золотому браслету, на безымянном пальце левой руки тонкое колечко с похожим на бриллиантик камушком.
   -- Да, конечно. Просто неожиданно.
   Машина медленно поехала. Сзади на вешалке в тёмно-синем чехле мерно раскачивалась какая-то одежда.
   -- Как дела? -- спросила Полина так, словно мы старые знакомые.
   -- Спасибо, всё хорошо. А у вас?
   -- У меня по-всякому. Вчера ещё нормально было, а сегодня уже отвратительно. Наш общий друг умеет создавать проблемы на ровном месте.
   -- Что-то случилось? -- забеспокоилась я.
   -- Слышала, что вы с ним в Диснейленд собрались.
   Я растерялась. Мы придумали Диснейленд вчера вечером, когда вернулись домой с концерта. Точнее, я придумала. Совершенно случайно, заранее ничего не планируя.
   В окнах моей квартиры горел свет. Мама не спала и могла ждать хоть до утра.
   -- Давай постоим, -- Артем отвёл меня в сторону, пропуская Макса в подъезд.
   -- Я обещала до двенадцати, а уже половина первого.
   -- Десять минут ничего не решат. Нет, пятнадцать... А лучше ты зайдешь домой, скажешь, что вернулась, и мы спокойно пойдем к нам... Пить кофе и целоваться.
   Тень от дерева на его лице дрожала, а пристальный взгляд требовал согласия.
   -- Мама всё равно не заснёт.
   -- Мы слишком мало видимся.
   -- Артём, -- его обиженный тон рассмешил, -- мы видимся каждый день с утра до самого вечера.
   -- Этого мало. Неужели ты сама не замечаешь, как это мало?
   -- Замечаю.
   -- Тогда давай уедем куда-нибудь? -- он резко прижал мои локти к стене.
   -- Ну, куда мы уедем? К тебе в дом? У тебя там настроение портится, и Костровы за нами следят.
   -- Куда скажешь, туда и уедем. Выбери любое место. Какое угодно.
   -- Перестань выдумывать. Мне и здесь хорошо.
   -- Куда бы тебе хотелось? Дубаи, Бали, Мальдивы. Можно в тур по Европе. Нет, тур не нужен. Пусть будет одно место. Не хочу ни на что отвлекаться. Ну! Витя! -- нетерпеливо встряхнул за плечи. -- С твоей мамой я договорюсь. Давай, решайся. Это будет незабываемое приключение.
   -- У меня уже было незабываемое приключение.
   -- Тогда я выберу сам. И ты пожалеешь. Завезу в лесную глушь и буду держать в кандалах и на привязи. Ну же!
   Если Артёму что-то приспичило, отказаться от этого было не возможно.
   -- Хорошо. Только обещай не смеяться.
   Он театрально взмахнул рукой.
   -- Любое желание.
   -- Точно?
   -- Клянусь!
   -- Я хочу в Диснейленд.
   Азартное воодушевление на его лице мгновенно скисло.
   -- Это же для детей, Витя.
   -- А говоришь, любое.
   Полина насмешливо фыркнула.
   -- В твоём возрасте, -- она сделала выразительную паузу, -- сложно понять ряд очень важных вещей, но ситуация обстоит так, что Артём, которому уже давно не семнадцать, нигде толком не учится и не работает.
   -- Он работает, -- вступиться за Артёма было значительно проще, чем за себя.
   -- Не смеши. Помощник тату мастера? С его-то способностями? Человек просто раздолбай и бездарно прожигает время. Когда ты только появилась, и он вернулся к музыке, мы были рады тебе. Но сейчас снова всё пошло наперекосяк. Артем частенько увлекается до такой степени, что у него отказывают тормоза. Нет, он, конечно, играет, но слишком мало для того, чтобы расти и двигаться вперёд.
   Ты вообще задумывалась, что с ним будет дальше? Тогда, когда он потратит все деньги и останется ни с чем. Отец не станет его тянуть. Просто представь, что может произойти с таким, как Артём... Наркотики и алкоголь...
   -- Он сдал экзамен и переводится в консерваторию. С сентября будет учиться.
   -- Я хочу сказать тебе одну вещь, но поклянись, что она останется между нами, и Артём о нашем разговоре не узнает.
   Я поторопилась кивнуть.
   -- На данный момент, денег у Артёма осталось немного. И в том, что он всё не растратил до сих пор, исключительно заслуга моего отца. Так что если тебе не всё равно и не безразлична судьба Артёма, ты должна сделать правильные выводы.
   До меня постепенно начало доходить к чему Полина клонит, и это перепугало до ужаса.
   Мы свернули в наш двор и остановились в торце дома.
   -- Я не смогу этого сделать, -- тихо, но уверенно проговорила я.
   -- Чего ты не сможешь? -- Полина подозрительно покосилась.
   -- Я не могу с ним расстаться. Никак. Простите.
   -- Что? -- резко вскинув брови, она рассмеялась.
   -- Я бы не стала просить о таком. Ты, наверное, думаешь, что мы с отцом его враги? Но это не так. Я же Тёму с самого детства знаю.
   Она достала из сумочки телефон и принялась что-то искать в нём.
   -- Артём -- наша семья, мы его любим и сильно волнуемся. Я очень рада, что он выбрал тебя, а не какую-нибудь пронырливую стерву, которая раскручивала бы его на деньги.
   Именно поэтому я и решила, что нам с тобой нужно поговорить. Просто объясни ему, что с отдыхом пора заканчивать. Вот, смотри.
   На экране её телефона была их старая фотография. Ей лет двенадцать, ему восемь. Оба по-детски худые и трогательные, щурились от солнца на крыльце загородного дома. Он в чёрном концертном костюме. Она в пижаме с пони и его виолончелью в руках.
   -- Можешь полистать. Там ещё есть.
   Но я вернула телефон.
   -- Вы должны будете пожениться потом?
   -- Всё это родительская чепуха. Не беспокойся. Он же в тебя влюблен. До этого Тёма был влюблён всего один раз. Лет в пятнадцать. Но там как-то неудачно получилось. Поэтому сейчас он совершенно не в себе, и тебе нужно это правильно использовать. Ради него. Ради вас. Да что ты так расстроилась? -- Полина участливо взяла меня за руку. -- Просто поговори с ним. Скажи, что подумала, и сейчас вы не можете никуда ехать. Скажи, что ему стоит задуматься о будущем, о работе. Дай-ка сюда свой телефон.
   Я достала мобильник и протянула ей.
   -- Вот тебе мой номер. Если будут какие-то вопросы или проблемы -- звони, не стесняйся. Вместе обсудим и решим. Хорошо?
   Я выползла из машины, чуть было не забыв свои сумки. Внезапно ни оказались очень тяжелыми.
   Мама сидела на кухне и у неё громко орали новости из Ютуба. Родители хоть и избавились от телевизора, смотреть политические ужасы не перестали.
   "Российская экономика не растет, доходы населения сокращаются... Зарплаты постепенно падают и будут продолжать падать... Напомним, что к две тысячи двадцатому году аналитики прогнозируют новый глобальный кризис...".
   -- Вита?! -- мама нервно остановила видео и сразу взялась за сумки. -- Сколько стоила печенка?
   -- Не помню.
   -- Ну, Виточка, я же просила смотреть на цены.
   -- Там чек есть.
   Она что-то говорила ещё про творог и молоко, но я почти не слышала.
   -- Пойду прогуляюсь.
   Появление Полины тяготило. Деньги, работа, будущее...
   Нам с Артёмом было просто хорошо вместе.
   Ежедневно я приходила будить его в десять, мы жарили тосты, пили кофе и сидели в своих телефонах. Не каждый сам по себе, а вместе. Это совсем другое. Макс тоже завтракал с нами, и тоже сидел в телефоне, но он был сам по себе.
   А порой, когда Артём ленился и отказывался вставать, я запускала к нему в комнату Лану, и та скакала по кровати и лизала его до тех пор, пока он не поднимался, чтобы выставить её за дверь. После чего хватал меня, кидал на кровать, и мы пол утра не вылезали из неё, не в силах оторваться друг от друга.
   Во всей квартире у них стояли кондиционеры и царила блаженная прохлада, выходить на улицу не хотелось, но Макс всё равно вытаскивал нас куда-нибудь. То в парк, то в конюшни, то в Серебряный бор -- купаться. А по вечерам мы отправлялись или в кино, или в гости к знакомым Артёма, или просто гуляли по городу.
   Мне и не нужно было никуда уезжать. В моём сердце ещё не освободилось место для новых переживаний и впечатлений, оно было с лихвой переполнено происходящим.
   Мама считала, что Артём для меня "слишком взрослый", "слишком красивый", "слишком раскрепощенный", и что я совершенно помешалась на нём. Её сильно смущали и пирсинг, и тату, и его, так называемый, "жизненный опыт", но даже она смогла "закрыть на всё это глаза" и оставить нас в покое.
   О том, что деньги могут закончиться, я никогда не задумывалась. В нашей семье говорить о деньгах было не принято. Мама с папой воспитывались ещё в то время, когда погоня за достатком осуждалась и, хотя мама постоянно жаловалась на цены в магазинах, жили мы всегда благополучно.
   Артём же, в общепринятом понимании, был типичным мажором и сорил деньгами направо и налево без сожаления. Однако делал он это не от глупости или чрезмерных запросов, а специально, как бы со зла, из-за постоянного чувства вины, связанного со смертью родителей. Приличное наследство жгло ему руки и совесть.
   Что было сродни его вечной тяги к риску и саморазрушению.
   Акробатические выходки на узком парапете многоэтажки, лихое катание на роликах по проезжей части между машин, постоянные провокации агрессивно настроенных компаний, зажигательные танцы на краю перрона перед прибывающим поездом.
   Он рисковал всё время. Нарочно и совершенно бездумно.
   Раз притащил откуда-то машинку для мыльных пузырей. Большую чёрную металлическую коробку, внутри которой вращалась выпускающая фонтан пузырей лопасть, и договорившись с дворником, мы отправились на крышу соседней многоэтажки опробовать её.
   Было часа четыре, солнце жарило нещадно, рубероид под ногами плавился, пахло горячим цементом и резиной, но вид с крыши открывался изумительный и, когда машинка заработала, и пузыри, переливаясь, взмыли вверх, произошло маленькое чудо. Мы все втроем несколько минут стояли, запрокинув головы и, затаив дыхание, следили за сверкающими шариками.
   А потом они оба начали дурачиться. Макс гонялся за пузырями, то лопая их, то пытаясь поймать целыми, Артём же, забравшись на узкий парапет, встал спиной к краю крыши и попросил меня сфотографировать его в облаке парящих пузырей.
   Малейшее неловкое движение, и он легко мог сорваться вниз. Ухватиться было не за что, и в случае чего ни я, ни Макс добежать бы не успели.
   -- Слезь, пожалуйста, -- попросила я.
   -- Всё нормально, -- беспечно отмахнулся он.
   -- Артём, я тебя очень прошу.
   -- Ой, ну хватит. Давай фоткай, и я слезу.
   -- Пожалуйста!
   -- Не будь ребенком, -- его любимый аргумент. -- У меня всё под контролем.
   Поднял руку и помахал.
   Перед глазами пронеслась картинка, как он в мгновение ока исчезает с той стороны.
   Я обернулась на Макса, но тот вместо того, чтобы поддержать меня, тоже заскочил на этот бортик и точно так же балансируя руками, двинулся навстречу Артёму.
   -- Но я не хочу!
   Артём нарочно занёс ногу над пустотой.
   -- Если я упаду, в моей смерти будешь виновата ты.
   Больше часа я гуляла по пыльным, изнемогающим от жары улицам, а когда вернулась, увидела его на лавочке возле подъезда. Он сидел в домашней майке, тапочках, с чашкой дымящегося кофе. Ждал.
   -- Где ты была? -- отставив кофе, потянул за руку и усадил рядом.
   -- Гуляла.
   -- Кто это тебя отпустил? -- шутливо нахмурившись, убрал мои волосы с шеи и поцеловал.
   -- Просто подумать хотела.
   -- Что-то случилось?
   -- Нет.
   -- Ладно, рассказывай. Я же вижу, -- он откинулся на спинку лавочки.
   -- Знаешь, я тут подумала... Не нужно нам никуда ехать.
   Тут же выпрямился:
   -- Как это? Я уже всё решил.
   -- Сейчас не самое лучшее время... Столько всего...
   -- Чего всего?
   -- Проблем разных.
   -- Да что случилось-то?
   -- Пусть всё идёт, как идёт. Можно же так?
   -- Можно и так, а можно лучше.
   -- Лучше не будет, -- не решаясь поднять глаза, я взяла его за свободную руку и поводила пальцем по ладони. -- Когда пытаешься сделать лучше, всегда нарушается то, что есть. А я боюсь что-то менять.
   -- Ты напоминаешь свою маму, которая тоже боится всего подряд.
   -- Не правда!
   -- Правда. Сначала ты не хочешь ничего менять, а потом тебе страшно выйти из дома.
   -- Дело не во мне.
   -- В чем же ещё? -- он недоверчиво усмехнулся.
   Я старалась смотреть куда угодно: на фонарный столб, на застрявший в ветвях деревьев белый пакет, на мужчину в сетчатой майке, лишь бы не на него.
   -- Тебе стоит больше заниматься. Репетировать. Нужно много работать, чтобы вернуть форму и достойно заявить о себе, -- на автомате повторила я слова Полины.
   -- Что...о...о? -- положив руку мне на затылок, он развернул мою голову к себе. В глазах читалось безграничное удивление.
   -- У тебя полно дел, а я отвлекаю.
   -- Ты на что-то обиделась?
   -- Конечно, нет, -- в подтверждении я прижалась к нему и, с трудом пробубнила в плечо. -- Ты должен думать о будущем.
   -- Чего ты такое болтаешь? -- первое удивление прошло, и в его голосе послышалось недовольство. -- Слушай, Витя, какие-то темы у тебя подозрительные. Кто с тобой разговаривал? Мама? Костров?
   Ситуация хуже не придумаешь. Врать я совсем не умела.
   -- Просто я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо.
   -- У меня всё хорошо.
   -- Это сейчас хорошо, но если ты не будешь ничего делать, станет плохо.
   -- Прекрати нести чушь, иначе я разозлюсь, -- и он, ухватив меня, принялся целовать так, словно я примитивное, неразумное создание, застрявшее где-то на низших ступенях эволюции.
   С трудом высвободившись и чуть не опрокинув чашку, я вскочила.
   -- А что, если у тебя вдруг закончатся деньги и не на что будет жить?
   -- Так, Витя, последний раз предупреждаю, -- он угрожающе наставил на меня палец. -- С этим не лезь. Как и на что я живу и буду жить, никого не касается. Ясно?
   -- Мне самой неприятно об этом говорить. Просто ты спросил, о чём я думала.
   -- А теперь скажи честно, кто вбил этот бред тебе в голову? Мама? Костров?
   -- Я сказала только, что если у тебя есть дела и работа, то ехать отдыхать неразумно.
   -- Неразумно, -- он насмешливо фыркнул и сделал глоток кофе. -- Что разумно, а что нет, решать мне. Короче, ты сейчас просто рассказываешь, кто тебя на это надоумил, и будем считать, что ничего не было.
   Я очень боялась с ним поссориться, до тошноты, до головокружения, до холодной дрожи в коленях, но я уже поклялась Полине сохранить наш разговор в тайне.
   -- Я и сама понимаю, что...
   -- Сама? -- раздражённо перебил он. -- Я так ценю в тебе честность, Витя, а сейчас ты бесстыдно врешь.
   -- Я не вру.
   -- Так, кто? -- он подался вперёд и упёрся локтями в колени. -- Кто сказал тебе, что я должен, а что не должен?
   -- Пожалуйста, не говори со мной, как с уборщицей.
   Он отставил чашку и поднялся. Сделал шаг навстречу, взглянул на окно, из которого моя мама любила время от времени высматривать нас, и остановился.
   -- Витя... -- взгляд был пристальный и неласковый. -- Если ты сейчас же не скажешь мне правду, пеняй на себя.
   Он всё ещё улыбался, но я чувствовала, что на этот раз говорит серьёзно.
   Я готова была расплакаться от бессилия, но пойти на попятную никак не могла.
   Артём немного подождал, потом забрал со скамейки чашку и, громко хлопнув металлической дверью, исчез в подъезде.
  
  
  
  
Глава 4
Никита
  
   Папа считает, что в восемнадцать все хотят изменить мир.
   Но это он по себе судит. Мне, например, такое в голову не приходило. Пытаться изменить мир -- смешно. Тысячелетиями он такой, какой есть: равнодушный, злой и несправедливый. Всемирная история -- сплошные войны, революции, перевороты и казни.
   Многие люди пытались сделать его лучше, но все они закончили весьма плачевно.
   Ещё в четвертом классе я услышал про смерть Архимеда и больше ничему не удивлялся. Во время захвата Сиракуз римляне убили его просто так, мимоходом, как собаку, попавшуюся под ноги. Для них он был обычный, бессмысленный старик, рисовавший на песке странные чертежи.
   Архимед -- крошечная жизнь одного великого человека, а сколько таких невеликих?
   Даже большая победа, повернувшая ход исторических событий, мир не меняет. Он не становится другим, в нем не появляются новые ценности или задачи, он точно также продолжает вариться в бесконечном людском противостоянии, жажде власти, денег, погоне за удовольствиями.
   Недавно я наткнулся на статью о рабстве в наше время: всё тоже самое, что и в античности, только в сто раз хуже. И это не какие-то отдаленные регионы в Азии или отсталые Африканские племена. Всё кипит на виду -- в центре цивилизации, что, собственно, понятно, иначе бы и бизнеса не было. Человеческие жизни в обмен на сытный ужин в ресторане. Хорошую машину. Пляжный отдых. Маникюр.
   Дятел, любитель всевозможных теорий заговоров, вечно выискивал что-нибудь этакое и зачитывал за столом во время ужина.
   Все электронные и радиотехнические устройства способны следить за своими владельцами: в них неоднократно обнаруживали скрытые микрофоны и камеры.
   Производители автомобилей и всякой техники умышленно понижают надёжность деталей, чтобы они ломались сразу после окончания гарантийного срока.
   Фармкомпании сами придумывают эпидемии и разрабатывают вирусы, чтобы заработать на продаже вакцины.
   Терроризм спонсируется отдельной категорией элиты страны, чтобы заставить население ненавидеть того, кого им выгодно.
   Забивать голову заговорами мне было не очень-то интересно, но когда, вещая о мировой элите, Дятел рассказал, что сеть супермаркетов Metro принадлежит одному из самых богатых людей Европы -- Отто Байсхайму, служившему в элитном подразделении СС и пользовавшемуся личным покровительством Гитлера, я окончательно убедился в том, что мир -- это вечный Готэм, и меняться он не намерен.
   Однако от экзистенциального ужаса перед будущим меня довольно легко спас Трифонов.
   -- Ты в Сталкера играл? А в Метро? Кругом разруха, мор, выслеживающие тебя злобные твари, зомбаки и прочие монстры, а ты центральный чувак и у тебя миссия: достать вакцину. Не сидеть и сопли гонять, а реально биться и выживать. Просто считай, что постапокалипсис -- это то, что сейчас. Я, например, давно так живу.
   Если бы мне сказал это кто-то другой, я бы вряд ли послушал, но Трифонов реально так жил. Он всегда был "наготове", как заряженный пистолет. Почти никому не доверял и ни во что, кроме самого себя, не верил. Ходил как проклятый в свой зал и при любом раскладе бил первым. Особенно, когда это касалось других.
   Раз шли по узкой асфальтированной дорожке к метро, болтали. Лёха, как обычно, в телефоне на ходу зависал. И навстречу нам мужики с большими баулами. Деревенские такие мужики в сторону вокзала направлялись. С первыми двумя мы нормально разошлись, а третий жирномордый пёр, как танк, так что Лёха в него прямиком и влетел. Не то, чтобы сильно, просто плечом хорошенько задел и дальше пошел, а мужик как толкнет его в спину. Телефон из Лёхиных рук вылетел и шлёпнулся на асфальт. Лёха первым делом к мобиле кинулся, а Тифон не долго думая, схватил мужика за рукав и сразу кулаком в щекастую морду. Мужик этого явно не ожидал, и пока скидывал свою сумку, получил ещё раз. Хорошо, что друзья его оказались неагрессивные, да ещё и на автобус опаздывали. Трифонова еле оттащили. Пришлось нам с Лёхой его держать, пока они не уйдут.
   Но когда к нему самому прицепился обдолбанный сорокалетний тип в косухе, даже не разозлился. Мы тогда в кино пошли на Мстителей, сидели на улице, сеанс ждали. А этот чудак сначала издалека на нас смотрел, потом подвалил и говорит: "Повырывали бы вам зубы плоскогубцами, как прадедам вашим, вы бы по-другому заговорили". Мы такие "что?", а он поворачивается к Тифону и давай прямо на него: "Вас, нациков, нужно ещё в детстве вырезать. Вы как паразиты, как зараза, как тараканы! Сколько не трави, всё равно из всех щелей лезете...". Трифонов обалдел. На него никто в открытую не кидался. Он такой: "Отвали", а тип ещё сильнее попёр, мол, ты гад и мразь, а потом как толкнет обеими руками в грудь. Понятно было, что не в себе и специально лезет, но Тифон трогать его не стал. Просто послал куда подальше и отошёл в сторону.
   Дело, вероятно, было в камуфляжных штанах, бритых висках и татухе на шее, которые не имели никакого отношения ни к идеологии, ни к политическим взглядам. Тифон вообще не был ни за кого и называл это свободой.
  
   Пронзительно-жизнерадостный звонок в дверь резко оборвал всколыхнувшиеся после разговора с мамой размышления.
   Я сообщил ей, что хочу поехать на подработку, а она завела, что нас собираются использовать в качестве дешёвой рабочей силы и потом наверняка кинут с оплатой, а могут вообще отнять паспорта, и тогда мы будем работать на этих людей пожизненно. И что лучше бы я устроился в Макдональдс или хотя бы собирать тележки в Ашане. Я сказал, что там тоже дешёвая рабочая сила используется, а она ответила: "Зато официально", и мы стали спорить. В итоге мама выдала две совершенно противоречивые фразы: "Делай, что хочешь" и "Пусть бабушка решает". Что по факту означало её разрешение, но не одобрение.
   Как я и ожидал, вернулись бабушка с Дятлом. Посвежевшие и загорелые. Почти целый месяц они провели в Кисловодске в санатории -- лечили Дятла минеральными водами.
   С щенячьим восторгом он тут же кинулся мне на шею, охватил и со всей дури сдавил так, что я захрипел. От него пахло печеньем и поездом. Отдых явно пошел ему на пользу. Узкие рёбра покрылись небольшим слоем жира, худосочное лицо едва заметно округлилось, щёки порозовели. Коротко остриженные перед отъездом кудряшки отросли и вились сильнее обычного.
   Бабушка радостно расхохоталась:
   -- Что? Соскучились, мальчики?
   От её приторного умиления передернуло. Я решительно отпихнул Дятла.
   -- А представляешь, мы видели нетопырей? -- тут же сообщил он. -- Такие они страшные и пищат страшно. Ты же знаешь, кто это? Летучая мышь. Нам рассказывали, что обыкновенные синицы могут их сожрать. Представляешь? По весне, после зимней спячки, когда те ещё не проснулись. Синицы прилетают голодные и начинают клевать мышей. Я вот думаю, почему медведей тогда так никто не склёвывает?
   Я уже успел немного подзабыть, какой он доставучий. Уютное, размеренное одиночество было безжалостно нарушено.
   -- Ваня, прекрати, -- бабушка поморщилась и протянула мне сумки. -- Отнеси на кухню.
   Я живо подхватил их. Мне предстояло продержаться всего полдня. Быть покладистым и услужливым, как Дятел, он же Ваня Соломин. Строить из себя "хорошего мальчика" и во всем соглашаться с бабушкой. Ничего не должно было помешать предстоящему отъезду, а она была человеком настроения.
   Пока бабушка мылась, я терпеливо выслушивал рассказы Дятла о том, как он купался в источниках, как ходил в горы, и как познакомился с девяностолетним генералом КГБ, но потом, переодевшись, она заступила на свой домашний пост и понеслось.
   -- А это ещё что такое? -- потрясенно закричала на всю квартиру. -- Никита! Иди сейчас же сюда.
   Я понятия не имел, в чем уже успел провиниться, но подхватился сразу, чтобы не дай бог не разгорелся пожар.
   -- Что это такое? -- она достала из сумки, привезенной от бабушки Гали, лоток с рыбой и сунула мне под нос.
   По всей кухне распространилась страшная вонь.
   -- Рыба, -- подражая Дятлу, я непонимающе захлопал глазами, хотя отлично понимал, что дело в том, что я совсем забыл про этот лоток, и два дня на жаре сделали своё дело.
   -- Почему ты не убрал её в холодильник?
   -- Я думал...
   -- Чем это ты, интересно, думал? -- бабушка прошествовала к туалету и демонстративно выбросила рыбу в унитаз. -- А твоя мама ещё говорит, что ты взрослый. Вот как так можно, Никита? Ты знаешь сколько сейчас такая рыба в магазине стоит? И с сентября цены ещё вырастут. А зарплаты, между прочим, не растут. Только курс доллара. Ты вообще понимаешь, что доллар растет?
   По её собственному мнению, она запросто могла быть министром финансов, здравоохранения, образования, культуры и ряда других областей, причем одновременно.
   -- Почему ты это не съел? Чем ты тут вообще питался?
   -- Прости, бабушка, жара. Есть совсем не хотелось.
   Это было почти правдой, потому что оба дня мы с Трифоновым ходили в Мак и KFC.
   -- А знаешь, тебе Баба Галя маринованные огурцы прислала и помидоры, -- обрадованно вспомнил я и спешно вытащил из-под стола рюкзак с банками.
   -- Надо же! -- бабушка всплеснула руками. -- Галина просто золото.
   Она мигом забыла о протухшей рыбе и стала счастливо суетиться вокруг этих банок.
   И пока она была такая довольная, я решил поговорить насчет поездки.
   -- Если что, ты на меня суп не вари, -- начал я издалека, как бы между делом.
   -- Не выдумывай. Я куриный бульон сделаю. Он и в жару хорошо идёт.
   -- Нет, я просто уеду завтра. На несколько дней.
   -- Куда это? -- она на секунду замерла.
   -- С ребятами на подработку.
   -- Что ещё за подработка такая?
   -- Ремонтировать пионерский лагерь. Им работники нужны, а мигрантам не доверяют. Сказали за три недели можно сто тысяч заработать.
   -- Пионерский лагерь -- это хорошо, -- одобрила бабушка. -- Раньше такие замечательные лагеря были. Дима каждый год ездил. А мигрантам правильно не доверяют, сегодня они здесь, а завтра -- ищи свищи.
   -- Вот именно, -- с чувством сказал я, надеясь, что разговор можно считать состоявшимся, поскольку бабушку в известность я поставил, и с её стороны никаких возражений не встретил. Однако мои надежды моментально рассеялись, потому что на кухне возник Дятел, который как обычно всё слышал.
   -- А далеко это?
   -- В Подмосковье где-то, -- обтекаемо ответил я, сигнализируя взглядом, чтобы не лез.
   -- А с кем ты поедешь?
   -- С ребятами, -- произнес я с ещё большим нажимом.
   Но Дятел намеков наглухо не понимал.
   -- С Андреем и Лёшей?
   -- Да!
   Зная, что бабушка скептически относится к моей дружбе с Трифоновым и Криворотовым, я бы предпочел лишний раз об этом не болтать.
   -- Здорово, -- завистливо протянул Дятел. -- Весело, наверное.
   -- Какое весело? Там знаешь, как пахать нужно будет? Руками работать. Это тебе не в источнике плескаться.
   -- Всё равно классно, -- тяжело и протяжно вздохнул. -- Я бы тоже руками поработал.
   В детских глазах светилась мольба.
   -- Ладно, -- я взглянул на часы в телефоне и торопливо встал. -- Пойду. Семь часов уже. Я одному человеку помочь обещал.
   -- Никит, -- Дятел шагнул навстречу. -- А можно я с вами поеду?
   От его простецкой наглости я чуть не заорал. Чувствовал к чему идёт, но надеялся, что успею соскочить.
   -- Нет, извини, Вань, это не я решаю, -- сказал я как можно спокойнее, чтобы бабушка вдруг не заподозрила, что я "проявляю агрессию". -- Там все места уже заняты.
   -- Жаль, -- он снова вздохнул. -- Я бы вам помог.
   Я тут же представил, как бы он нам помог, и у меня чуть приступ истерического смеха не случился.
   -- Да, жаль. Очень.
   Хотел ещё попугать его, что там ужасные условия: комары, клещи, мошкара, да и весьма небезопасно, поскольку придется лазить по полуразрушенным строениям, но вовремя одумался. Услышав такое, бабушка меня точно никуда бы не отпустила. Когда Дятел был маленький, его укусил клещ и из-за этого у него теперь иногда случались приступы эпилепсии.
   -- Куда же поставить банки? -- задумчиво пробубнила бабушка себе под нос, ей было совершенно не до нашего разговора. -- Может, на балкон?
   -- Никит, а поговори с Андреем Трифоновым, чтобы меня тоже взять? -- с неожиданной стыдливостью пролепетал Дятел, пропуская бабушкин вопрос мимо ушей.
   -- Это не он решает. Его самого позвали, и там всех уже записали, всем распределили места и питание. Лишние люди не предусмотрены. Сказали четверо. И больше никак.
   Про питание придумалось на ходу, а прозвучало так, словно я в этот лагерь отдыхать собирался.
   -- Эх, жаль, -- новый трагичный вздох.
   -- Вы меня слышали вообще или нет? -- закричала бабушка мне на ухо. -- Нужно банки на балкон отнести.
   -- Там же завал, -- сказал Дятел.
   -- Вот вы его и разберите. Давно пора.
   -- А чего разбирать? Просто на помойку всё выкинуть, -- опрометчиво ляпнул он.
   -- На помойку?! -- бабушка метнула в него убийственный взгляд. Счастье, что не я это ляпнул. -- Как тебе не стыдно, Ваня? Родители горбатятся, зарабатывают, стараются жизнь вам приличную обеспечить, а вы ничего не цените.
   -- Но там мои лыжи с пятого класса. Они маленькие и крепление сломано.
   -- Детям твоим достанутся. Мы не миллионеры!
   -- А чугунная мясорубка? -- не унимался Дятел. -- Она кому достанется?
   -- Это раритет. Через сто лет она дороже автомобиля стоить будет.
   -- Ну, а магнитола? Она не работает и её уже никогда не починишь.
   Дурацкий Дятел. Бабушка взвилась окончательно:
   -- Совести у вас нет! Память о дедушке -- на помойку. Значит так, сейчас оба идёте и приводите балкон в порядок. Что-то лишнее можно на антресоли убрать.
   На антресолях места не было, это я знал точно, но промолчал и снова взглянул на часы. Семь пятнадцать. До дома этой Тони минут двадцать быстрым шагом, на другую сторону шоссе. Я обещал прийти к восьми.
   -- Мне нужно будет уйти, -- осторожно сказал я. -- Но через час я вернусь и всё сделаю.
   Бабушка рассержено обернулась.
   -- Через час? Никита! Я тебя знаю. Ты не придёшь через час!
   -- Честно приду. Мне очень нужно. Я обещал человеку помочь.
   -- А я, значит, не человек? Мне помогать не нужно?
   -- Я приду и всё сделаю.
   Бабушка уставилась на меня немигающим взглядом.
   -- Почему я не удивлена? Мы с Ваней только приехали, устали, всю ночь в поезде тряслись, а у тебя одни гулянки на уме.
   -- Клянусь. Я сбегаю очень быстро, а потом приду и разберу балкон. Могу один. А Ваня пусть отдыхает.
   -- Мне совершенно не сложно, -- вклинился услужливый Дятел.
   -- Один ты будешь разбирать его неделю, -- сказала бабушка так, словно Дятел был главной рабочей силой.
   Если она что-то вбила себе в голову, то переубедить её не смог бы даже Президент.
  
   Я вскочил и решительно направился в большую комнату. Если поспешить, можно было попытаться успеть. Ну приду не к восьми, а к девяти, ничего страшного не случится. Не такое позднее время и Тонина мама никуда не денется.
   Распахнул балкон, оглядел завалы и энтузиазма заметно поубавилось. Я принялся быстро затаскивать в комнату то, что лежало с краю.
   Однако бабушка была уже тут как тут.
   -- Ну что ты творишь? Лишь бы от меня отделаться? Я поняла. Ладно, уходи на все четыре стороны. Но тогда завтра ты никуда не едешь, и у тебя будет достаточно времени разобрать балкон как следует.
   Ситуация сложилась тупиковая. Не пустить меня она конечно не могла, но если я уеду, не получив её "благословения", то гарантированно произойдет грандиозный семейный скандал, который потом ещё полгода расхлёбывать.
   Сначала я собирался написать Тоне, что не приду. Понимал, что это подстава, и что в её глазах я осёл, но делать было нечего. Уже почти отправил сообщение, как в голову пришла неплохая идея, и я позвонил Трифонову.
   -- Слышь, Тиф, ты бы не мог сходить к этой Тоне и поговорить с её мамой?
   -- Какой ещё Тоне?
   -- Ну помнишь, та красноволосая, вчера подходила, просила отпросить её у мамы, типа парень ей нужен.
   -- А ты чего?
   -- Тёмные силы не пускают.
   -- Бабка?
   -- Она. Если сейчас уйду, завтра с поездкой облом будет.
   -- Я тебе дам облом. Всё уже на мази. Где я четвертого человека до завтра найду?
   -- Нет, нет, я поеду, -- заверил я. -- Но только хорошо бы этот вопрос уладить, а то получится, что я её продинамил.
   -- Это я понял. Но серьёзно, ты правда считаешь, что хоть одна мама со мной отпустит свою дочь?
   Я задумался. Вид у него и правда был не самый благонадёжный.
   -- Ты просто сходи, ну не отпустит, значит, не отпустит. Это уже не наша проблема. Главное -- по-честному.
   Тема "по-честному" всегда его цепляла. Во вселенной Тифона честность -- являлась основной системой координат.
   -- О! Я придумал, -- вдруг оживился он. -- Короче, давай её адрес.
   -- А что ты придумал?
   -- Потом узнаешь.
   -- Но что мне ей сказать?
   -- Ничего не говори пока. Я тебе позже позвоню.
  
   С чистой совестью я отправился на помощь Дятлу, и под неусыпным бабушкиным руководством в следующие три часа мы старательно перекладывали древний хлам справа налево, и даже уговорили её кое-что выкинуть. Набили два больших голубых мусорных пакета и потащили на помоечные контейнеры возле соседнего дома.
   На улице посвежело и после духоты квартиры, наши взмокшие лица приятно обдувал вечерний ветерок.
   -- Ты не обижайся, -- сказал я Дятлу, когда мы вышли из подъезда, потому что видел, как он расстроился из-за лагеря и моего отказа. -- Если бы мог, я бы тебя обязательно взял.
   От тяжести бьющего по ногам мешка, его немного пошатывало. Я протянул руку, чтобы помочь, но он резко отдёрнул мешок, из-за чего его занесло в сторону, и он чуть не опрокинулся через газонное ограждение. Я поймал его за локоть.
   -- Ты даже не захотел попробовать, -- с упрёком сказал он.
   -- Потому что я знаю. Мы говорили про это. Чем больше людей, тем меньше каждый из нас заработает. А Трифонов очень хочет заработать. Ему мотоцикл новый нужен.
   -- Понятно, -- Дятел печально кивнул.
   Вообще-то он редко обижался.
   -- Думаешь, мне нравится всё лето проводить с бабушкой? Думаешь, это легко? Ваня не сутулься, Ваня не щурься, вылези из телефона, причешись, отряхнись... Я, может, тоже хотел бы с ребятами хоть куда-нибудь... Всё равно куда. Просто, чтобы сам по себе.
   Подобное я слышал от него впервые. Они с бабушкой всегда прекрасно ладили. Бабушка опекала его из-за болезни, а он никогда не сопротивлялся.
   -- Ну, давай в следующий раз мы рванём с тобой куда-нибудь вместе. Хочешь, на море поедем?
   В эту минуту я готов был пообещать ему золотые горы. Дятел, хоть порой и невероятно злил, но за год совместного проживания в одной комнате, я успел привязаться к нему, а признание насчёт бабушки очень подкупило.
   -- Правда? -- он тут же встрепенулся. -- Можно следующим летом поехать, да?
   -- Конечно. Сдадим сессию и поедем.
   -- Точно! Классная идея.
   Мы дружно размахнулись и закинули мешки в мусорные контейнеры. Послышался звон бутылок и глухой скрежет.
   Он по-детски рассмеялся и заметно повеселел.
   К нашему возвращению бабушка успела приготовить ужин. Но только мы успели усесться за стол, как позвонил Трифонов, и я вышел в коридор.
   -- Короче, капец, -- сразу начал он. -- Криворотов никуда не едет.
   -- Как не едет? Почему?
   -- По кочану!
   -- Вы поругались?
   -- Поругались? Да я бы его урыл. Обещает сам туда потом подъехать, но верится слабо.
   -- А мы?
   -- Мы -- едем. Только если не успеем всё сделать, нам не заплатят.
   Я тотчас вспомнил мамины слова насчёт дешёвой рабочей силы.
   -- Слушай, Тиф, а что если нам Соломина с собой взять? Он весь вечер просится с нами.
   -- Соломина? -- Трифонов фыркнул. -- Он же и кирпич не поднимет.
   -- Хоть какая-то помощь.
   -- Ладно, давай Соломина.
   -- Ну, тогда отлично. А что с Тоней? Получилось с её мамой поговорить?
   -- Про это лучше не напоминай, -- неожиданно зло прошипел он. -- Кругом идиоты одни. Она, ты, Криворотов, ну и я тоже -- придурок.
  
  
Глава 5
Тоня
  
   Я не знала, как всё должно быть на самом деле и как это происходит у других, но судя по всякой восторженной мути, поднимаемой вокруг этой темы, подозревала, что совсем не так.
   Мы никогда не были по-настоящему расслаблены и свободны.
   Ни сидя полночи возле моего подъезда и пытаясь надышаться необъяснимым, будоражащим до озноба волнением.
   Ни в торговом центре, где умирали со смеху, мерея вещи, которые никто из нас не носит.
   Ни после аттракционов в Парке Горького, когда снизойдя до Колеса обозрения, я уже не в силах была остановиться, и мы перекатались на всём подряд.
   И уж точно не было никакой свободы ни в наших поцелуях, ни в закрытых глазах, ни в прикосновениях или нервном переплетении пальцев.
   Однажды я наткнулась в Интернете на картинку, где собаки, сидя перед захлопнувшейся за хозяином дверью, горестно воют: "Он больше никогда не вернется", и показала её Амелину.
   -- Это ты, когда спрашиваешь, напишу ли я тебе завтра.
   -- Точно, -- засмеялся он. -- Я же не знаю, когда ты перестанешь мне писать.
  
   Прощаясь и расходясь в разные стороны, мы всегда оглядывались одновременно. Из-за чего он возвращался, и мы снова прощались.
   Мы могли долго стоять обнявшись и не разговаривать. Просто слушать музыку и быть вместе. Раз, пережидая дождь, проторчали на автобусной остановке полтора часа, не произнеся ни слова и не заметив, что он закончился.
   Всё вроде бы было хорошо, однако во всех этих, так оглушительно обрушившихся на наши головы чувствах постоянно присутствовало нечто тревожное и беспокойное. Словно мы находимся в комнате свиданий по разные стороны решетки, и где-то за спиной громко тикают невидимые часы, со злобной методичностью отмеряя отпущенное нам время.
  
   Никиту я ждала к восьми и потихоньку собирала рюкзак, решив, что если с родителями договориться не получится, то всё равно уеду. Папа вечно шутил, что упрямство -- моё второе имя, но я предпочитала называть его настойчивостью.
   На роль своего фиктивного сопровождающего я выбрала Никиту, потому что он казался мне спокойным и самым что ни на есть "приличным парнем". Симпатичный, тёмно-русый, аккуратно стриженый, с ясным, понимающим взглядом и скромной улыбкой. Шмотки на нем были модные, но без выпендрежа, а разговаривал он охотно и, вместе с тем, сдержано. Обычный ровный парень, без отпечатка излишней правильности или самодовольства, такой, каких все любят и принимают за "своего".
   В его глазах читались разум и рассудительность, да и сложен он был вполне неплохо, что для моей мамы, отдающей предпочтение физически крепким ребятам, являлось несомненным плюсом.
   Я отправила ему сообщение днём, часа в три, спросила не передумал ли. Он заверил, что всё в силе и перед тем, как поедет ко мне, заранее позвонит.
   Но заранее никто не позвонил и не написал, просто в двадцать пятнадцать по квартире прокатился резкий, требовательный звонок, как всегда звонят чужие, и я со всех ног побежала открывать.
   Мама, совсем недавно вернувшаяся с работы, в растерянности вышла в коридор:
   -- Кто бы это мог быть?
   Не раздумывая я распахнула дверь и застыла в немом изумлении.
   На пороге стоял незнакомый парень в яркой голубой тенниске и с длинным шрамом поперек левой щеки.
   -- Приветик, -- сказал он широко улыбаясь. -- Помнишь меня?
   -- Кто там? -- мама тут же нарисовалась за спиной. -- Тоня, это к тебе?
   Но я и сама не знала. Парень нашелся раньше.
   -- Добрый вечер, -- не переставая улыбаться, вежливо поздоровался он. -- Тоня просила подойти сегодня к восьми.
   -- Да, мам, -- я всё ещё пребывала в лёгком недоумении, лицо его казалось смутно знакомым. -- Это... Это...
   -- Алексей, -- тут же представился он, вынимая руки из карманов узких, укороченных по щиколотку светло-голубых джинсов.
   -- Очень приятно, -- откликнулась мама и, мгновенно отсканировав его с ног до головы, ушла к себе в комнату.
   -- Короче, Никитос не смог у него там какие-то траблы. Так что я за него. Что нужно сказать твоей маме? -- спешно заговорил парень полушепотом.
   -- Для начала нужна достоверная версия, откуда я тебя знаю, -- я изучающе его оглядела. Лицо смазливое, фигура спортивная, взгляд нахальный.
   -- Ты что меня не помнишь? -- с наигранной обидой он поджал губы. -- Я, например, тебя хорошо запомнил. Правда, по волосам в основном. Сейчас все в синий красятся, а у тебя красные. Прям, огонь.
   -- На загадки времени нет. Мы встречались?
   -- Не, ну если бы мы встречались, ты бы уж точно меня запомнила, -- понизив голос, многозначительно произнес он и сразу рассмеялся: -- В больнице тебя видел, когда ты к своему суициднику ходила. Я же Лёха, друг Тифона. Странно, что ты меня не запомнила.
   Когда я ездила к Амелину в больницу, я вообще плохо кого запомнила. Только Никиту, потому что как-то раз мы оба приехали туда раньше времени и проторчали в больничном холле не меньше часа.
   -- Отлично, -- это была замечательная абсолютно правдивая версия. -- Я просто скажу маме, что ты едешь со мной к Амелину, и ты это подтвердишь. Вот и всё.
   -- Окей, -- запросто согласился Лёха. -- А Амелин это кто?
   -- Тот самый мой друг из больницы.
   -- А...а...а. Суицидник, так бы сразу и сказала.
   -- Вообще-то его зовут Костя.
   -- Мне если честно вообще пофиг, хоть Игнат.
   -- Какой ещё Игнат?
   -- Откуда мне знать? Говорю же без разницы.
   -- Ты готов?
   -- Я как пионер -- всегда готов, -- Лёха расправил плечи, растянул свою белозубую улыбочку ещё шире и прямо-таки засиял весь, будто первоклашка на школьном утреннике.
   -- Ма...а...а...м, -- позвала я. -- Подойди. Дело важное.
   Мама, успев переодеться в светло-серый домашний костюм, появилась через минуту.
   -- Я слушаю.
   -- Мам, мы с Лёшей завтра к Косте в деревню поедем, хорошо?
   -- Что? -- переспросила она, хлопая накрашенными ресницами, будто не расслышала.
   -- Говорю, что мы с Лёшей завтра в деревню поедем. К Косте.
   -- Туда и обратно, -- зачем-то вставил Лёха. -- Давно не виделись. Повидаться охота.
   Последнее он, пожалуй, зря добавил, потому что мама сразу же насторожилась и, легонько отстранив меня, распахнула дверь шире.
   -- Да вы проходите, Алексей. Не стесняйтесь, Тоня никогда не может людей нормально принять.
   -- Что вы, спасибо, конечно, но я так... На пять минут забежал, -- Лёха сделал шаг назад.
   -- Да, -- подхватила я. -- Лёше идти нужно.
   -- Пройдите, пожалуйста, -- в голосе мамы послышалась твердая настойчивость. -- Буквально на пару слов.
   Нехотя переступив порог, Лёха присел и принялся расшнуровывать полукеды, а когда мама направилась в гостиную и жестом позвала нас следовать за ней, бросил на меня недоуменно-вопросительный взгляд. Но объяснить я ему ничего не могла, потому что сама не понимала, что она задумала.
   Сдвинув ворох неглаженного белья в сторону, мама усадила нас на большой диван, а сама села в кресло напротив. Сложила руки на коленях и выпрямила спину.
   Даже в домашнем костюме она выглядела, как на офисных переговорах.
   -- Итак, Алексей, как я понимаю, вы знакомый Тони?
   -- Ага, -- Лёха кивнул. -- Мы в больнице познакомились, когда этот...
   Он метнул в мою сторону спасительный взгляд.
   -- В общем, в больнице. Я к своему другу приходил, она к своему...
   -- И теперь вы собираетесь поехать вместе завтра загород? Двести километров от Москвы? Пять часов на электричке. Пять туда и пять обратно?
   Определенно мама взяла эти цифры с потолка, но возразить я ничего не успела.
   -- Ну да, -- запросто согласился Лёха. -- Почему бы и нет? Тоня сказала, что вы её одну не отпускаете, вот и попросила меня... Её сопроводить. А мне не сложно. Всё равно делать нечего.
   -- Да? -- мама недоверчиво прищурилась. -- Это хорошо, а то я уж было подумала, что Тоня привела вас сюда для вида. Лишь бы я её отпустила.
   -- Нет, что вы! -- Лёха очень достоверно вытаращил глаза.
   -- Рада, что я ошиблась, -- мама откинулась на спинку кресла и переместила руки на подлокотники. -- Значит вы, Алексей, клянетесь мне доставить Тоню обратно домой в целости и сохранности?
   -- Я? Э..., -- Лёха заерзал. -- Ну типа.
   -- Значит вы клянетесь? -- ей ещё не хватало добавить "под присягой".
   -- Мам, -- не выдержала я. -- Ну ты чего?
   Мамино лицо сделалось непроницаемым.
   -- А то, что я в первый раз вижу человека, и отпуская тебя с ним, должна быть уверена, что у него исключительно серьёзные намерения.
   -- Какие ещё намерения? -- Лёха аж подскочил на диване.
   -- Самые благородные.
   -- Ну это, само собой.
   -- Вот и хорошо, тогда я конечно не возражаю, чтобы вы поехали навестить Костю и передали ему мои соболезнования.
   Мы с Лёхой одновременно выдохнули.
   -- Только вот ещё, -- мама достала из глубокого, напоминающего муфту кармана телефон. -- Дайте мне, пожалуйста, ваш номер. Вдруг Тоня свой потеряет или аккумулятор разрядится. У неё постоянно такое.
   Лёхина шикарная улыбка, которая всё это время ещё как-то держалась, медленно сползла. Его несомненно нужно было спасать, однако жертвовать поездкой к Амелину ради Лёхиного душевного комфорта я не собиралась.
   Немного помявшись, он всё же продиктовал номер. Я бы на его месте назвала какой-нибудь левый, что он похоже и сделал, потому что когда мама стала на него звонить, ничего не произошло.
   -- Странно, -- сказала она очень ровным тоном. -- Гудка нет. Давайте-ка лучше вы мне позвоните.
   Так что ему ничего не оставалось, как достать свой мобильник и набрать её номер.
   -- Ну вот, -- она удовлетворенно кивнула, -- будем считать, что сделка состоялась.
   Теперь я понимала, почему по количеству заключенных договоров мама всегда обгоняла папу.
   Однако на этом экзекуция не закончилось, в довершении ко всему, она взяла и сфотографировала Лёху на телефон.
   -- А это ещё зачем? -- чуть ли не закричал он.
   -- На номер ваш поставлю. У меня почти на всех контактах фотографии стоят.
   И пока она ещё чего-нибудь не надумала, мы быстро выскочили в коридор. В полнейшей тишине Лёха обулся, и я выскользнула за ним на лестничную клетку.
   -- Прости, что так получилось. Обычно она у меня не такая, не знаю, что на неё нашло. Прикалывалась, наверное.
   -- Не хилые такие приколы, -- Лёха больше не выглядел обаяшкой.
Во всех его манерах с самого начала сквозила наезжалисто-нагловатая пацанская нота, и теперь она зазвучала по полной. -- И нафига я вообще Тифона послушал? Блин, что это вообще было?
   -- Извини, -- сказала я. -- Давай, если вдруг тебе потом тоже понадобится какая-то помощь, я тебе тоже помогу?
   -- Нет уж, как-нибудь сам справлюсь, -- недовольно фыркнул он, доставая из кармана пачку сигарет.
   Мне было очень стыдно, что так вышло.
   -- Тогда ещё раз огромное спасибо, что выручил. Это правда вопрос жизни и смерти.
   -- Так, где и когда встречаемся? -- Лёха раздраженно помял пачку пальцами.
   Глаза у него были синющие и бесстыдные.
   -- В смысле?
   -- В прямом, блин, смысле! Знаешь, какая это подстава с твоей стороны?! Нам с парнями завтра в лагерь ехать. И я это всё замутил.
   -- Я уже извинилась.
   Когда кто-то начинал на меня давить, то эффект всегда получался обратный.
   -- Да плевать мне на извинения твои. Когда и куда приходить?
   Его недовольный голос было слышно, наверное, с первого этажа.
   -- Ты на полном серьёзе ехать со мной собираешься? -- предположение меня посмешило.
   Но Лёха вовсе не шутил.
   -- А что мне ещё делать? Мама твоя меня сфоткала. Теперь случись что, кто будет крайний? Правильно -- Криворотов.
   -- Это ещё кто?
   -- Я это! -- выпалил он мне в лицо. -- Ну нафиг, только с этого дела соскочил.
   -- Не нужно никуда ехать, -- заверила я.
   -- Короче я жду, -- он требовательно уставился на меня. -- Если не скажешь, припрусь завтра к тебе домой в шесть утра.
   Мы спорили по этому поводу ещё минут пятнадцать и к концу разговора мне уже казалось, что я знакома с ним всю жизнь.
   Как выяснилось, у Лёхи было несколько подружек, отчаянно воюющих между собой за Лёхино внимание и этой зимой, одна из них, чтобы досадить ему, написала на него заявление в полицию, обвинив в домогательствах. Обвинения были липовые, и девчонка эта сама потом забрала заявление, но ей было четырнадцать или пятнадцать, и Лёху ещё несколько месяцев песочили в полиции, пугая, что если с его стороны обнаружится ещё какой-либо косяк, то раскручивать будут по полной.
   Так что он предпочитал по-быстрому скататься со мной в деревню, чем потом париться, что я потеряюсь или на меня нападет маньяк, и моя мама свалит всю ответственность на него. В итоге, мы договорились встретиться в девять утра в метро и вполне по-дружески разошлись.
   А вернувшись в квартиру, я услышала громкий мамин смех и зашла к родителям в спальню. Папа валялся на кровати, а мама сидела на пуфике перед зеркалом и весело пересказывала ему недавнюю сцену.
   -- Зачем ты так? -- мне в отличие от неё было совсем не весело.
   -- А затем, -- она смеясь посмотрела на меня через зеркало, -- чтобы впредь не повадно было мать обманывать. Я сразу поняла, что ты его в первый раз видишь и никакого уговора у вас нет.
   -- Но он-то не виноват. Могла бы потом мне всё высказать.
   -- Ну уж нет. Ты же очень хочешь поехать? Вот и поезжай с ним. Заметила какой он симпатичный? И даже этот огромный шрам его ничуть не портит. Тем более, ты любишь такое.
   Мамина подколка, впрочем, как и выходка, мне совсем не понравились, но объяснять что-либо было бесполезно, ведь не ей предстояло несколько часов ехать с незнакомым человеком и всю дорогу оправдываться за то, что так получилось.
   И всё-таки лучше пережить общество Лёхи, чем сбежать и потом надолго поссориться с родителями. Второй за год побег они вряд ли бы простили так легко.
   Запихнув на всякий случай в рюкзак купальник, я написала Насте, что нашла с кем поехать в деревню, и коварно надеясь, что она сможет отпроситься с работы на пару дней, долго расписывала, какой Лёха красавец.
   На провокацию Настя, увы, не повелась, но вся взбудоражилась и тут же полезла искать его профили в соцсетях, а когда нашла, поначалу решила, что я специально всё выдумала, чтобы она завидовала. Оказалось, Лёха был весьма популярной личностью и от отсутствия женского внимания совершенно точно не страдал. Полистав следом за ней его фотографии в Инстаграме, я была вынуждена согласиться, что возможно дорога будет и не такой ужасной, как представлялось вначале.
  
   Однако около десяти, когда я была в душе, неожиданно зазвонил телефон. Так яростно завибрировал на краю раковины, что чуть не свалился на кафельный пол.
   Я схватила его мокрыми руками, взглянула на экран и не поверила своим глазам -- Саша Якушин собственной персоной.
   Сколько уже времени прошло, сколько воды утекло, я давным-давно перестала мечтать о нем, и мои мысли занимал совершенно другой человек, но всё равно его имя на экране мобильника вызвало глупое трепетное волнение.
  
   Выключила воду. Спешно обмоталась полотенцем.
   -- Привет. Что случилось? -- обеспокоенно начал он. -- Ты мне пятнадцать раз звонила.
   -- Спасибо, что перезвонил, но уже всё нормально.
   -- А, что было?
   -- Мне нужна была компания. В деревню к Амелину съездить. Просто мама сказала, что одну без парня меня никуда не отпустит. Далеко ехать. Так что я подумала, что ты мог бы... Мы могли бы... Поехать туда вместе.
   И только произнося это я вдруг поняла, насколько странно прозвучала моя просьба.
   Саша никогда не испытывал к Костику тёплых чувств, а уж после того, как я сделала свой выбор не в его пользу, и подавно. Но Якушин совершенно спокойно и по-деловому сказал:
   -- Можем съездить. Я только сегодня из лагеря вернулся. Вожатил. Но завтра свободен и могу составить тебе компанию. Расскажу про детей. Это какой-то ужас!
   -- На машине? -- с осторожной надеждой поинтересовалась я.
   У Якушина была старая Газель, на которой мы зимой доехали аж до Пскова.
   -- Можно. Только я на ней с весны не ездил.
   -- Было бы здорово, -- поездка с ним на машине казалась куда соблазнительней электрички с Лёхой. -- Правда, я уже договорилась с одним парнем.
   -- С каким парнем? -- Якушин удивился так, словно других парней, кроме него не существовало в природе.
   -- Да не важно. Один. И мама на него серьёзно нависла, что он обязан со мной поехать.
   -- Ну так скажи, что всё отменяется.
   Саша заявил это с такой твёрдой уверенностью, что я почувствовала облегчение. Впервые за несколько этих путанных дней, хоть какая-то определенность.
   Мы договорились, что встретимся в девять возле его дома и попрощались.
Лёхин номер я взяла у мамы, чем конечно несколько её озадачила. Написала ему: "Приходить не нужно. Я нашла с кем поехать. Ещё раз извини. Тоня".
   Якушин жил в соседнем дворе, поэтому без пяти минут девять я не спеша выползла из дома. Перед самым выходом папа поцеловал меня в щёку и шепнув "много не пей", сунул в руку синюю двухтысячную бумажку. А мама, выскочившая из ванны с полотенцем на голове, поинтересовалась: "И через сколько тебя ждать?". Я ответила, что сама не знаю, но обязательно позвоню. Она со вздохом покачала головой и попросила передать привет Алексею. О том, что я еду не с ним, а с Якушиным, рассказать я не успела, а объяснять было уже некогда.
  
   На улице стояла страшная духота, которая по ночам не спадала. От сухости и пыли листва на деревьях во дворе потускла и приобрела сероватый оттенок. С измученными, не выспавшимися лицами люди тащились в сторону метро, на работу. За ними тянулся шлейф обильного утреннего парфюма, делового напряжения и обрывки телефонных разговоров.
   Я смотрела на женщин в чересчур тесной для такой погоды одежде и радовалась, что я в майке и шортах, а на ногах у меня удобные, видавшие виды кеды.
   Впереди ждала приятная загородная поездка и встреча с Амелиным. Я представляла, как он удивится и обрадуется, и всю дорогу шла, глупо улыбаясь на ходу.
   Якушин сидел в салоне Газели с распахнутой дверью и, кажется, звонил мне, потому что тут же спрыгнул вниз и сунул телефон в карман.
   -- У нас проблема. Машина не заводится. Нужно в сервис отгонять.
   -- Понятно.
   -- Поедем на своих двоих, -- он достал с соседнего сидения почти пустой рюкзак. -- Как ты и хотела.
   Расстроилась я ощутимо, но виду не подала.
   Он ещё немного повозился, закрыл машину, и мы уже двинулись в сторону метро, когда у меня зазвонил телефон. Номер высветился незнакомый, но голос определенно был Лёхин:
   -- Я вообще не понял! Что за кидалово? Я жду в метро. Ты где?
   -- Я же написала, что мне уже не нужно, со мной друг поедет.
   -- Друг? Нормально? Номер телефона твоя мама взяла у меня, сфотографировала меня, клясться заставила тоже меня, а поедет какой-то там, нафиг, непонятный друг? А потом с кого опять спрос? Естественно с Криворотова. Нет уж. Давай быстро подваливай сюда.
   -- Не переживай. Я сейчас позвоню маме и скажу, чтобы она сняла с тебя эту клятву, -- стоило сразу с ней поговорить, но я и думать про него забыла.
   -- Было бы очень любезно с твоей стороны, -- он немного успокоился. -- В таком случае, я может быть ещё успею уехать с ребятами.
   Я немедленно позвонила маме и попросила её избавить Лёху от клятвы, потому что со мной поедет Саша, даже трубку ему передала, но у мамы случился приступ небывалой вредности.
   -- Ничего, ничего. В следующий раз будет головой думать. Если уж берешь на себя ответственность, нужно нести её с честью.
   Для мамы всё были шутки и какая-то глупая принципиальность, а для нас крайне неприятная ситуация. Я попробовала сказать, что у Лёхи дела, и он из-за меня может подвести людей, однако мама заявила, что вчера дел у него не было и пообещала попозже перезвонить ему, чтобы узнать со мной ли он.
   Это была полная подстава.
   -- Ладно, Саш, извини, -- сказала я озадаченному Якушину. -- Придется мне ехать с этим Лёхой. Мама уж как-то очень по-боевому настроена. В отпуске похоже переотдыхала.
   -- Не, ну какой ещё Лёха? Он вообще не при делах. Идём, я с ним сам поговорю.
   Якушин был моей школьной безответной любовью. Любовью -- фантазией, прекрасным недоступным принцем, красавчиком из старших классов. Долгое время я убивалась по нему, а когда познакомились ближе и подружились, всё прошло.
  
   Мы спустились в метро. Лёха в тёмно-синей футболке с большим белым принтом 88, по типу футбольной формы, и вчерашних джинсах с унылым видом подпирал плечом колонну, а когда увидел нас, встрепенулся. Первым подал руку Якушину и назвался. Саша сдержанно ответил.
   -- Слушай, Лёх, -- под прямым Лёхиным взглядом он помялся. -- В общем, с Тоней поеду я. Мы с ней давно знакомы, и я знаю, как уладить все эти дела.
   -- Да, ла...а...а...дно? -- протянул Лёха издевательски. -- Серьёзно? Знаешь, как уладить? А вчера, интересно, где ты был, когда её мать говорила, что если один волосок упадет с головы дочери, она тебя скальпирует и на кол посадит?
   -- Она такого не говорила, -- засмеялась я.
   -- Я приехал вчера поздно вечером, -- невозмутимо отозвался Саша. -- И сразу перезвонил Тоне. Теперь всё нормально.
   -- А, вот, и не нормально, -- Лёха сунул руки в карманы и с вызовом вытаращился на него.
   Когда Лёха переставал улыбаться, шрам сразу бросался в глаза и делал его лицо опасным.
   -- На тебя когда-нибудь малолетки кидали заяву за домогательства? Ты писал по три раза в неделю объяснительные? Состоял на учете? Сидел под домашним арестом? Тебе угрожали, что если ещё раз что-то подобное повторится, то всё будет уже по-взрослому?
   Лёха, по всей вероятности, был чуть младше Якушина, но наглость с лихвой перекрывала эту разницу в возрасте.
   Якушин передернул плечами:
   -- Я подобными вещами не увлекаюсь.
   -- Так вот я тоже не увлекаюсь, но подставили меня нехило, и больше я на эти грабли наступать не намерен, -- Лёха повернулся ко мне. -- Короче, либо ты едешь со мной, либо вообще никуда не едешь
   От такого заявления я опешила.
   -- Давай ты просто пойдешь домой и успокоишься? -- сказал Якушин.
   -- Сейчас ты пойдешь домой и успокоишься, -- огрызнулся Лёха. -- Я из-за вас своих друзей продинамил. Так что нефиг.
   -- Всё. Уходим, -- Саша потянул меня за рюкзак.
   Не знаю, стал бы Лёха нас останавливать, и что бы он вообще сделал, послушай я Якушина, но мне показалось неправильным так поступить с ним.
   -- Ладно, -- сказала я. -- Поехали вместе.
   Саша осуждающе покосился на меня, а Лёха согласно кивнул.
   -- Вот это другой разговор. Я тоже ненавижу напряги, -- он похлопал Якушина по плечу. -- Расслабься, чувак. Всё будет зашибись.
  
  
Глава 6
Вита
  
  
   Мама с папой ссорились редко. Их ссоры напоминали интеллектуальную дуэль, в которой побеждал тот, кто выдавал наиболее сложную фразу, означающую степень заблуждения оппонента. А через час или два они мирились. Обычно папа подходил к маме с заявлением: "Всё равно ты не права", после чего тут же, пока она не успела опомниться, озадачивал чем-нибудь совершенно бытовым: "Ты не видела мои очки?" или "Скоро будем есть?".
   Однако помню период, когда они ссорились так, что не разговаривали по три дня. Мне тогда было восемь, и я очень переживала. Думала, а вдруг, они больше никогда не заговорят друг с другом и не помирятся? Я же знала, что такое бывает. Сначала люди не разговаривают, а потом становятся чужими и разводятся.
   -- Ты больше не любишь папу? -- пришла я как-то к маме с прямым вопросом.
   -- Люблю, конечно.
   -- Но вы же поссорились.
   -- Ссорятся, Виточка, и когда любят. Когда человек для тебя важен, важно его мнение и поступки. А с теми, кого не любят, не ссорятся. Только ругаются.
   -- Но если ты любишь папу, а он тебя, то зачем вам тогда ссориться?
   -- Это же не специально получается. Просто так бывает, что для одного хорошо, для другого плохо и наоборот. Примерно, как с рисовой кашей, которую ты не хочешь есть.
   -- Но я же не перестаю с тобой разговаривать.
   -- Мы не разговариваем из-за того, что пока ссорились успели наговорить друг другу много неприятных вещей.
   -- Но если ты знаешь, что говорила неприятное и папа про себя это знает, то почему вам просто не извиниться друг перед другом и всё?
   -- Потому что каждый из нас считает, что он прав.
   -- Но помириться же важнее, чем быть правым.
   -- Когда как. Иногда человек так сильно заблуждается, что ты перестаешь понимать его, а потом и любить.
  
   Утром я проснулась внезапно. Будто почувствовала. Окно было приоткрыто и в комнату проникали оживленные звуки летней улицы: воркование голубей, шуршание подошв об асфальт, хлопанье дверей, тихий гул заведенной возле подъезда машины, негромкие голоса. Услышав которые, я резко вскочила и бросилась к окну.
   Макс закидывал в багажник рюкзаки. Артём сидел за рулём.
   На часах было девять. Я вспомнила, что Макс договаривался с ребятами отправиться на какую-то стройку. Но Артём никуда не собирался. Он планировал остаться здесь. Со мной.
   Торопливо натянула джинсы и, оставшись в спальной майке, кинулась на улицу.
   Макс уже запрыгнул в машину, а Артём, увидев меня, нарочно дал подойти ближе, и затем тронулся.
   Я крикнула "Подожди", но он ускорился. Макс опустил стекло, высунулся по плечи и развел руками, мол, ничего не может поделать. Я пробежала ещё несколько шагов и остановилась, недоуменно глядя им вслед.
   Вчерашняя ссора была глупая и какая-то ненастоящая, потому что чтобы поссориться по-настоящему нужна обида или злость, но я не чувствовала ничего похожего.
   Я вернулась домой и позвонила ему. Раз семь набрала. Наконец, ответил.
   -- Ты хотела, чтобы я занялся делом? Я занялся. Обычно я так не поступаю. Обычно сразу посылаю. Так что ты, Витя, первая девушка, которую я послушал. Радуйся.
   -- Но Артём, я же говорила не о том. Останься, пожалуйста. Я тут умру одна.
   -- От этого ещё никто не умирал.
   -- Хочешь, я расскажу, с кем разговаривала?
   -- Расскажешь, когда вернусь.
   -- А когда ты вернешься?
   -- Недели через три, а может через месяц. Всё. Пока.
   Стоило перезвонить, но я вряд ли смогла бы произнести хоть слово. Вместо этого написала эсэмэс:
   "Пожалуйста, прости. Я всё поняла и больше никогда не заговорю ни о чем подобном".
   Ответ пришел совершенно в стиле Артёма. Простой и до отчаяния лаконичный.
   "Не грусти".
   Три недели -- это двадцать один день. Ровно столько нужно человеку, чтобы он приобрел ту или иную привычку или же отказался от неё.
Через три недели наступит август, и ночи станут длинными и холодными.
   А что если за двадцать один день мы отвыкнем и разлюбим друг от друга?
  
-- Здравствуйте, это Вита. Артём уехал. Я всё испортила. Он очень разозлился из-за того, что я не захотела рассказывать ему о нашей с вами встрече. Что же мне теперь делать? -- вывалила я на одном дыхании, потому что больше не могла сдерживаться.
   -- Так, ну-ка успокойся, -- строгим голосом сказала Полина. -- Что за трагедия? Тёма вечно психует не по делу. Через час я приеду к вам за собакой. Поблизости есть какое-нибудь приличное кафе?
   То, что они оставили Лану Полине стало ещё одной неприятной неожиданностью. Я любила Лану, а она меня. И я бы с лёгкостью ходила с ней гулять, кормила, играла тоже. Вместе нам обеим было бы не так грустно ждать.
   Однако приглашение Полины само по себе стало утешением. Мне пришлось взять себя в руки, одеться и выползти из дома.
   "Приличное" кафе Полина выбрала сама в мобильном приложении. Пафосное и очень дорогое. Наподобие тех, куда ходил Артём, но мне такие места не нравились. В них я чувствовала себя лохушкой.
   -- Насчет денег не волнуйся, -- сразу предупредила она. -- Я заплачу.
   И это тоже прозвучало не очень приятно. Полина была для меня совсем чужим человеком, и я никак не могла позволить ей платить за себя, поэтому заказала только чашку зеленого чая.
   Всё то время пока я рассказывала о том, что случилось, она сидела с таким выражением лица, с каким наша историчка слушала ответы на уроках. Выражением лёгкого недоумения, недоверия и насмешки.
   -- Теперь я понимаю, почему он выбрал именно тебя. Его всегда бесит, когда у человека есть своё мнение. Хочет, чтобы всё было только по его. А ты наверняка во всём слушаешься и соглашаешься?
   -- Я не люблю ссорится и обычно мы легко договариваемся. Если бы я рассказала про вас, Артём бы не обиделся. А так получилось, что я скрываю что-то.
   -- О, да. Влезть в чужую жизнь и прогнуть под себя -- это его любимая забава.
   -- Но я тоже думаю, что между близкими людьми не должно быть секретов.
   -- А ты уверена, что у него от тебя их нет?
   -- Не знаю.
   -- Тогда слушай меня. Я знаю, о чём говорю. Ты наверняка смотришь на него как на взрослого. Мне тоже казалось раньше, что двадцать -- серьёзный возраст. Но ты не представляешь сколько у Тёмы заморочек.
   -- Вы знали, что он разозлится?
   Полина неопределенно пожала плечами.
   -- Можно было предположить.
   -- И специально хотели нас поссорить?
   -- Ну что за детский сад? Конечно нет. Я тоже огорчена тем, что произошло. Надеялась, что хоть с тобой он считается.
   Полина принялась рассказывать про Артёма. Про его характер, поступки, про то, как он вел себя со своими родителями, с её отцом, как поступал с девушками. При чем каждая её фраза отчего-то звучала обидно, и я почти перестала слушать.
   Будь Артём хоть Мефистофелем, для меня всё это не имело никакого значения.
   В то же время, за соседний столик пришла интересная пара: молодой темноволосый парень с женщиной в солнечных очках и с густым, похожим на парик, чёрным каре. Невольно я отвлеклась на них.
   По всей вероятности, это были мать с сыном. Женщина стройная, утонченная, немного манерная. Он темноглазый и решительный. Ей могло быть как сорок, так и шестьдесят, а парень выглядел чуть старше меня.
   Сделав заказ, они какое-то время негромко переговаривались, затем женщина, словно вспомнив о чём-то, полезла в сумочку, достала оттуда пузырек с таблетками, но открыть его не успела. Пузырек выскользнул из её пальцев и упал. Пластиковая крышечка приоткрылась и таблетки раскатились по полу.
   Женщина ахнула, а её сын поспешно кинулся собирать их.
   Одна таблетка, описав круг, медленно закатилась под наш столик. Я нырнула вниз и, прежде, чем Полина сообразила, что происходит, подняла её.
Наверное, эта таблетка была очень важной, раз хорошо одетый и с виду самодовольный парень так ползал по всему залу.
   Я отнесла таблетку женщине. Она поблагодарила. Лицо у неё было бледное, а тонкие гладкие руки свидетельствовали о том, что ей не так уж много лет.
   Когда же я вернулась за наш стол, Полина неожиданно заявила:
   -- Это он тебя так воспитывает. Чтобы впредь не касалась неприятных для него тем.
   -- И что же теперь делать?
   -- Ничего. Через пару недель вернется и всё будет у вас хорошо.
   -- За это время я сойду с ума.
   -- Ох уж мне эти подростки, -- с видом умудренной жизнью женщины Полина закатила глаза. -- Уехал на два дня -- конец света.
   -- На три недели.
   Парень принес в кулаке собранные таблетки. Его мать что-то сказала ему и кивнула в мою сторону. Он пристально посмотрел.
   -- Слушай, остынь. Чем проще отнесешься к этой его выходке, тем скорее приедет, а станешь бомбить эсэмсками -- будет знать, что всё в порядке: страдаешь и раскаиваешься, -- Полина помахала официанту и попросила счёт. -- Просто расслабься и перестань убиваться. Займись чем-нибудь приятным, а ещё лучше хорошенько развлекись с друзьями.
   -- Мои друзья -- Макс с Артёмом.
   -- Знаешь, что? -- Полина вдруг оживилась. -- Приходи завтра ко мне. Я устраиваю вечеринку. Будет полно интересных людей. Гарантирую -- отвлечешься.
   Парень продолжал смотреть в нашу сторону, я потупилась, и она это заметила.
   -- Ничё так, -- в открытую оценила его. -- Ну так что придешь? Я тебе адрес сейчас скину. Станция Проспект мира. Рыжая ветка. Пять минут от метро.
   Женщина за соседним столиком поднялась и направилась в сторону туалетов. Парень достал телефон.
   -- Понравился? -- Полина снова поймала мой взгляд.
   -- Нет. Не в этом дело. Просто он так мило ухаживает за ней.
   -- Правильно. На это всегда нужно смотреть. Как парень относится к матери, так и к тебе будет относиться.
   Затем она неожиданно встала и подошла к нему.
   -- Привет. Как тебя зовут?
   Он медленно поднял глаза и какое-то время изучающе смотрел.
   -- А что?
   -- Ты моей подруге понравился. Хочу в гости тебя пригласить, -- Полина стояла ко мне спиной. -- Просто вечеринка. Можешь с другом приходить. Афинаполина.
   -- Что?
   -- Инста моя. Чтоб ты понимал, что никакой подставы. Надумаешь, напиши в директ.
   И парень с совершенно ровным лицом, словно оценивая имеет смысл идти или нет, перевел взгляд на меня. Я же, вероятно, покрывшись красными пятнами, почти сползла под стол, не зная, как избавиться от этой неловкости.
   Он просто кивнул и Полина вернулась на место.
   -- Зачем вы это сделали? -- я очень старалась говорить шепотом, но негодование переполняло. -- Я ничего такого не говорила.
   -- Да ты только и делаешь, что в ту сторону смотришь.
   -- Это потому что... Это совсем не потому. Это из-за мамы его...
   -- Ладно, ладно, ничего ужасного не произошло. Подруг у меня много. Не захочешь, найду куда пристроить. Кеды -- Томми, часы -- Омега. Молоденький только. Но это поправимо.
  
   Мы попрощались возле кафе. Полина поехала за Ланой, а я решила пройтись.
   Эта встреча не принесла ни успокоения, ни помощи. Где-то в глубине души я надеялась, что Полина знает что-то особенное, некий приём, специальное слово, способное всё отменить, как будто ничего и не было. Но она не знала, а все её разговоры об Артёме звучали осуждающе. И, если раньше я и могла додумывать об их отношениях всякое, то после этой встречи убедилась, что Артём точно не мог любить её. Никогда. Полина принадлежала к тому типу людей, которых он на дух не переносил. Практичная, напористая, безэмоциональная. Она сказала, что расстроена, но мои переживания волновали её не больше, чем метеоритный дождь на Марсе.
   Для неё это была обычная выходка Артёма, а для меня "три недели" -- ледяная бесконечность.
   В медицине есть такой прибор -- алгезиметр. Он предназначен для того, чтобы определять уровень боли. Металлическое острие, протыкающее кожу или сдавливающие щипцы.
   Но для измерения уровня чувств никаких приборов не придумали. Какой иглой, да и куда нужно ткнуть, чтобы понять каково на самом деле другому человеку?
   Как-то моя школьная подруга Эля получила тройку за контрольную по физике и, проходив два дня в слезах, объявила, что она в депрессии. Эля была повернута на учёбе, но хорошие оценки давались ей тяжело и, чем больше я уверяла её, что это всего лишь оценка, которую можно будет исправить, тем сильнее она заводилась, отвечая, что легко рассуждать, когда это тебя не касается. Тогда на следующем же уроке физики я вызвалась к доске и наговорила такой ерунды, что физичке пришлось поставить мне двойку.
   Думала, Эля оценит, но она посмотрела на меня, как на идиотку и заявила, что я всё равно её не пойму.
   А через год одноклассники засунули мне в волосы жвачку. То был отвратительный, неприятный случай, волосы пришлось отстричь, и я долго не могла успокоиться. Эля же отнеслась к моим переживаниям на удивление равнодушно, сказав, что глупо убиваться из-за волос. Я объяснила, что дело не в них, а в унижении. На что Эля, припомнив свою физику, ответила, что получить тройку намного унизительнее.
   Возразить было нечего, потому что я -- это я, а она -- это она, и у каждого своя боль и свой неподдающийся измерению порог чувств.
   Поэтому Полину я не осуждала, и в чем-то даже была согласна с ней. Стоило просто отвлечься и перестать прокручивать в голове то, чтобы могло бы быть сейчас, не случись вчерашнего дурацкого разговора.
  
   Глубоко погрузившись в свои мысли, я неторопливо брела в сторону своего дома. Окружающий мир сделался размытым и глухим. Ему, как и Полине, до моих проблем не было никакого дела.
   Неожиданно какой-то мужчина, пробегая мимо, задел меня плечом, я подняла голову и впереди увидела Тарасова. Одного из тех придурков-одноклассников, что засунули жвачку в волосы.
   Не раздумывая ни секунды, я нырнула в дверь ближайшего магазина и, окунувшись в его спасительную прохладу, встала так, чтобы видеть через витрину дорогу.
   Худенькая девчонка продавщица с длинными светлыми волосами повернулась в мою сторону. Я схватила первую попавшуюся босоножку и принялась крутить в руках.
   -- Эти классные, -- она уже была тут как тут. -- Я бы себе такие взяла.
   -- Спасибо, -- я не спускала глаз с проходящих мимо людей.
   -- Но, если есть деньги, то могу предложить кое-что получше. Показать?
   -- Нет, спасибо.
   -- Ты померяй, а я послежу.
   -- Что? -- я повернула голову.
   Густо накрашенные голубые глаза смотрели со всей серьёзностью:
   -- Ты же прячешься от кого-то?
   -- Просто не хочу встречаться.
   В этот момент за стеклом появился Тарасов. Шел он медленно, что-то набирая в телефоне. Я резко отвернулась. Девушка была примерно одного со мной роста, и мы оказались лицом к лицу.
   "Сёмина Анастасия" прочла я на бейдже.
   -- Бывший парень? -- спросила она с беспечной непосредственностью.
   -- Нет. Просто одноклассник. Неприятный человек.
   -- По нему заметно.
   -- Этот не самый ужасный.
   Она понимающе закивала:
   -- Нет ничего хуже, чем встретить одноклассников летом.
   -- Лучше уж летом, чем каждый день во время учебного года.
   -- Ты в каком?
   -- В одиннадцатый перешла.
   -- И я, -- обрадовалась она. -- Хотела ещё после девятого свалить и сразу работать пойти, но из-за мамы пришлось остаться.
   -- Я тоже из-за родителей.
   -- Но, знаешь, я здесь всего второй месяц, и уже думаю, что лучше учиться. Все мои друзья отдыхают, а у меня сил даже на дорамы не остается. И ведь если бы пахала, как лошадь. За целый день может ни одного человека не зайти. Сидишь как дура... Скучно и спать постоянно хочется.
   Я вернула босоножку на полку.
   -- Спасибо. Я пойду.
   -- Значит не померяешь? -- разочарованно протянула она.
   -- У меня всё равно с собой денег нет.
   -- А у меня их вообще нет. Но если бы были, я бы себе Миуччи взяла. Хочешь взглянуть? Они прекрасные. Сейчас, погоди, -- не дожидаясь моего ответа, девушка побежала в другой конец полки. -- У тебя какой размер?
   -- Тридцать восьмой.
   Она вытащила из стопки чёрную с серебристыми буквами коробку. Торопливо раскрыла и положила её на банкетку.
   -- Иди сюда.
   Туфли и в самом деле оказались красивые: черные, будто усыпанные серебристыми блёстками, круглоносые на высоком толстом каблуке. Пришлось померить.
   Надела и встала перед зеркалом.
   -- У тебя есть парень?
   Я кивнула.
   -- А у меня нет, -- с печальным вздохом пожаловалась Настя. -- Здорово, наверное, когда есть парень.
   -- Здорово.
   -- И ты его сильно любишь?
   -- Сильно.
   -- А он тебя?
   -- Хотелось бы.
   -- Эх, а я Чонгука люблю, но он обо мне даже не знает. Ну и пусть. В моей голове он меня тоже любит. Так даже лучше, потому что в реальной жизни очень мало любви. Иногда мне кажется, что её совсем нет. Что это просто выдумка такая, рекламный ход. Вроде как: британские ученые доказали, что любовь существует.
   Я присела на банкетку, и она опустилась на корточки, чтобы помочь мне разуться.
   -- Тебя как зовут?
   -- Вита.
   -- О, здорово, как в "Лиричной волшебнице Нанохе"?
   -- Просто Вита.
   -- А я Настя.
   -- Я уже поняла.
   -- Откуда? -- голубые глаза удивленно распахнулись.
   Я кивнула на бейдж и она рассмеялась:
   -- Ты не очень спешишь? Можешь побыть со мной полчасика? Просто так. Поболтаем, а то мне даже в телефоне сидеть нельзя. Напарница в комнате прячется, там камер нет, -- Настя кивнула под потолок. -- Но она уже третий год здесь, так что у неё привилегии.
   Я замялась. Просьба прозвучала странно. Я никуда не торопилась, и не знала, что придумать, чтобы отказаться.
   Однако Настя восприняла моё молчание, как согласие.
   -- Ты рассказывай что-нибудь, а я буду делать вид, будто помогаю тебе с примеркой, -- она сняла с полки несколько коробок. -- Наш начальник за нами через камеры наблюдает. Чтобы мы работали, на банкетках не сидели и в телефонах не лазили.
   -- Я не знаю, что рассказывать.
   -- Что угодно. В какой школе учишься? Что любишь? Какую музыку слушаешь? Какие фильмы смотришь? Про одноклассника этого своего или про парня. Как вы с ним познакомились?
   -- Это долгая история.
   -- Вот и хорошо.
   -- Я не хочу про это.
   -- Ты думаешь, что я странная?
   Вопрос застал врасплох. Обычно все так думали про меня.
   -- Нет, конечно. Ты совсем не странная, а вот день сегодня очень странный. Всё как с ног на голову перевернулось. Ни с того ни с сего.
   -- А ты веришь в чудесные стечения обстоятельств? -- Настя загадочно округлила глаза.
   -- Не особо. Мой папа говорит, что мы живем в век пропаганды мистицизма и засилья антинауки.
   -- Но раньше люди тоже считали, что мир лежит на трёх слонах просто потому, что не могли увидеть его целиком и осознать, как он устроен на самом деле. Ты когда-нибудь видела бозон Хиггса? Я тоже. А вот чудесное встречается на каждом шагу. Случайные встречи, исполняющиеся сны, интуитивные предчувствия... Неужели у тебя никогда такого не было?
   Я задумалась.
   -- Однажды, когда мне было шесть, у меня на глазу вскочил большущий ячмень и никак не хотел проходить. Мы мазали, капали, но меньше он не становился и всё равно болел. Тогда маме порекомендовали какого-то очень хорошего доктора, но работал он в Подмосковье, так что нам пришлось ехать к нему на электричке.
   Была суббота и в вагоне почти никого. Я привалилась к маме и задремала, а проснулась от её громкого встревоженного голоса: "Что вам нужно?".
   Открываю глаза, напротив сидит странный взъерошенный дед. Сидит наклонившись вперед, смотрит на меня очень пристально и улыбается. Мама говорит ему: "уходите", а он вообще не реагирует. Смотрит, смотрит, а потом, как подует на меня. Будто на одуванчик. Я испугалась, что от него вонять будет и отпрянула. Мама вскочила. Но от него не воняло. Мы перешли на другое место и мама стала спрашивать всё ли со мной в порядке. Ерунда, конечно, что может быть от того, что человек на тебя просто подул?
   А когда доехали до доктора, оказалось, что ячмень прошёл и на его месте осталась только маленькая белая точка.
   Доктор удивился, в то, что ячмень с утра был огромный не поверил и смотрел на маму, как если бы она очень-очень сильно преувеличивала.
   Папе мама потом сказала, что ячмень сам "лопнул", а я до сих пор думаю, что это тот дед меня вылечил.
   -- Вот, видишь, -- Настя ещё больше оживилась. -- А у нас в доме два года назад одну женщину кипятком обварило. Трубу в подвале прорвало и прямо на неё всё хлынуло.
   Её быстро оттуда вытащили, но врачи сказали, что больше двух дней не протянет. Говорят, даже с лица вся кожа сошла, череп было видно. Но через два дня она не умерла и через три тоже. А вскоре полностью пришла в себя, стала есть и разговаривать. В общем, спустя месяц её выписали. И сейчас у неё не только никаких следов от ожогов не осталось, она стала даже лучше выглядеть. И на здоровье не жалуется. Я её лично спрашивала. Врачи говорят, что в медицине и не такие чудеса случаются.
   Она осторожно присела рядом со мной.
   -- Я думаю, знаешь, что? Что ты сама себя вылечила, и эта женщина тоже. Всё волшебство в наших головах и мыслях, только мы не очень умеем этим пользоваться. Просто представь, что люди не умели бы читать и не знали, что буквы можно складывать в слова. И тогда тот, кто умеет читать, тоже казался бы всем волшебником. Мне это один мой друг объяснил. Он, правда, назвал это самовнушением, но я думаю, что когда ты вдруг от чего-то вылечиваешься -- это волшебство. Можешь не верить, но такое правда существует. У меня раньше была одна дурная привычка, -- она понизила голос. -- Я ногти грызла всё время. А потом, бабушка научила, как от этого избавиться. И сработало. Прям в один день, как отрезало.
   Настя умиляла простотой.
   -- Ты извини, я пойду. Хочешь, как-нибудь погуляем? -- сказала я.
   -- Я бы с радостью, но в ближайшие две недели буду работать без выходных. А потом поеду к другу в прекрасный белый дом. Но ты заходи, если захочешь.
   -- Обязательно, -- я встала.
   -- А ещё я знаешь, что думаю? Что ты не просто так ко мне пришла, потому что ничего на свете не бывает случайно. Я как увидела тебя, сразу поняла, что мы подружимся. Бывает видишь человека и кажется, что ты его знаешь. Я поэтому так много разговариваю. С чужими не умею, а с тобой очень легко.
   По правде говоря, от её сумбурной болтовни мне тоже стало заметно легче.
   -- Ой, подожди, -- Настя вскочила и убежала к кассе, а вернулась с маленькой синей подушечкой в руках. -- Держи, это подарок. Мы их раздаем при покупке больше пяти тысяч, но ты просто так бери. На память.
  
   -- Ты купила подушку? -- удивилась мама.
   -- Мне её просто так дали. В магазине акция была.
   -- Удивительно, -- она покачала головой. -- Обычно ничего не дают, только отнимают. Ты уверена, что тебе за неё не придется выплачивать пожизненный кредит?
  
  
  
Глава 7
Тоня
  
   Всю дорогу в электричке Лёха развлекал нас забавными историями про свою дачу, школу, друзей и девушек, так что мы с Сашей смеялись не переставая. Часть этих баек, правда, была позаимствована из интернета, но рассказывал он здорово, и Якушин быстро оттаял. А я неожиданно поняла, что рада Лёхиной компании. Пусть Саша и был моим другом, но какая-то недосказанность между нами всё же висела: будто то ли я ему что-то должна, раз он обратил на меня свое драгоценное внимание, то ли он мне за то, что я долго и безответно его любила в школе.
   Лёхе же удалось так захватить наше внимание, что всю дорогу мы разговаривали только с ним. Он был из тех, с кем находишь общий язык легко и сразу.
   Раскованный, обаятельный, шумный, и при этом не доставучий.
   Ни я, ни Якушин не отличались особой общительностью, однако Лёхе этого не требовалось, и как только первоначальный конфликт благополучно разрешился, он моментально превратился в нашего "доброго друга".
   -- Злая колдунья предсказала королю, что когда его дочери исполнится девятнадцать, она уколет палец веретеном и умрёт. И тогда король, чтобы спасти принцессе жизнь, отрубил ей все пальцы.
   Смеялся Лёха громко и заразительно, на весь вагон. Люди рядом невольно улыбались.
   -- Я тоже хочу быть доктором, -- воскликнул он, услышав, что в группе у Якушина всего четыре парня. -- Нет, правда, я бы, может, тоже в мед пошёл, но химичка меня ненавидела. Она старая, вредная и шуток вообще не понимает. А ты в морге был? Ну, и как? Я, кстати, тоже реальный труп видел. Мне не понравилось. Но ради девчонок в белых халатах я бы может и перетерпел.
   Мы сошли на одинокой, нещадно исписанной граффити зеленой остановке. Чуть поодаль виднелись высокие бетонные заборы, а по другую сторону дороги простирались дикие, поросшие бурьяном поля.
   Поднимая с обочины столбы пыли, автобус покатил дальше, оставив нас озираться по сторонам.
   Солнце пекло. На небе ни облачка. От асфальта шел такой нестерпимый жар, что резиновые подошвы на кедах начали плавиться. Ветра не было, а каждый вздох обжигал лёгкие. Попробовав закурить, Лёха тут же выбросил сигарету.
   Из спасительной тени глухой остановки крепко несло мочой и пивом. Вокруг всё словно вымерло.
   Якушин достал из рюкзака бутылку с водой, и мы по очереди молча пили из неё, после чего Лёха вылил остатки себе на голову.
   Из-за слепящего солнца электронная карта на телефоне Якушина едва просматривалась, и разобрать красный пунктир проложенного маршрута оказалось не так то просто. Низко склонившись над экраном, парни долго пытались разглядеть хоть что-нибудь.
   Мне же неожиданно позвонил Марков и сказал, что он "так и быть" может съездить со мной в "эту глушь". Я ответила: "Поезд ушел", и он принялся возмущаться, что я не должна обижаться, поскольку ему нужно было время всё обдумать. А как услышал о Якушине, заявил, что мы его кинули. Ведь он тоже не прочь свалить из города.
   Закончив разговаривать, я обнаружила, что мы идём по засыпанным щебнем плитам мимо высоченных бетонных заборов. За ними остервенело заходились собаки, а в воздухе стояла такая едкая вонь, что пришлось зажимать нос.
   -- Срежем, -- пояснил Якушин. -- Тут через поле можно пройти. А если в обход тащиться, то два километра.
   Он принялся совать мне под нос электронную карту и что-то объяснять, но выслушать нормально никак не получалось, потому что нас облепили непонятно откуда взявшиеся мошки и слепни.
   -- Там свинарники, -- яростно отмахиваясь сообщил Лёха.
   -- Или коровники, -- предположил Якушин.
   -- Не., -- Лёха со смаком прибил на его локте слепня. -- Точняк свинарники. Коровы по-другому воняют. Кстати, знаешь, как скрестить корову со свиньёй?
   -- Ну, -- Якушин потёр ушибленное место.
   -- С помощью мясорубки.
   Лёха весело рассмеялся и от души шлёпнул меня по спине. Получилось больно. Я резко развернулась, но он предусмотрительно отскочил.
   -- Ты вообще с ней поосторожнее, -- усмехнулся Якушин. -- Не смотри, что мелкая. Двинет - мало не покажется.
   -- Так я со всей осторожностью. Почти не коснулся.
   -- Вообще не касайся, -- строго предупредила я. -- Никак.
    -- Между прочим, никто не жаловался, -- Лёха нагло подмигнул, кинул в меня репейник и снова яростно замахал руками.
   Наконец заборы кончились, и песчаная дорога пошла под уклон. Нашим глазам открылся пожухший от жары желтоватый луг. За ним узкая полоска леса и аккуратные острые крыши домиков. Мы вышли на хорошо утоптанную тропинку.
   В траве как полоумные стрекотали кузнечики. Но мошкары стало меньше и дышалось намного легче, хотя пить всё равно страшно хотелось, а воды у нас больше не было. Влажная майка прилипла к лопаткам, а кончики волос к шее, и от этого она постоянно чесалась.
   Якушин расстегнул рубашку, Лёха намотал футболку на голову и уже грозился снять штаны, как вдруг внизу, неподалеку от леса мы увидели длинноволосую стройную девушку в коротком белом платье.
   Девушка раскидывала руки в стороны и кружилась. Вокруг неё беззаботно скакал золотистый ретривер. Идеалистически-киношная картина.
   Лёха присвистнул.
   -- Красота какая.
   Якушин промолчал, но на пару секунд заинтересованно приостановился. И они оба, не сводя с неё глаз, пошли значительно быстрее.
   Меня же упорно не покидало чувство, что эта луговая нимфа заметила нас ещё раньше, потому что от этого её беззаботного порхания уж слишком веяло театральной самодеятельностью. Однако парни, похоже, этого не поняли: у обоих, как по команде, выпрямились спины и расправились плечи. Лёха стянул футболку с головы, Якушин между делом застегнул рубашку. Последняя надежда на то, что девушка окажется страшной, и мы спокойно пройдем мимо, развеялась, как только она обернулась и с любопытством взглянула на нас.
   Собака для приличия тявкнула и завиляла хвостом.
   -- О! Привет! -- в Лёхином голосе прозвучала такая радость, будто она его старая знакомая, и они сто лет не виделись. -- Мы тут немного заблудились. Деревню одну ищем. Поможешь?
   Внезапно широко разулыбавшись, девушка кивнула. Лицо у неё было гладкое, загорелое, светло-серые глаза круглые, удивлённо-распахнутые, волосы прямые, светло-каштановые, с выгоревшими на солнце прядками, а улыбка странная: нечто между блаженной гримасой буддистского адепта и кровожадной ухмылочкой Харли Квинн.
   Лёха пихнул Якушина локтем. Тот отмер и суетливо полез за телефоном. Лёха попытался забрать у него трубку, но Якушин не отдал и, подойдя к девушке вплотную, стал показывать карту из своих рук.
   То и дело убирая занавешивающие экран волосы, девушка начала объяснять, где мы находимся, но Лёха, моментально пристроившись за её плечом, всё то время, пока она говорила, на карту ни разу не взглянул.
   -- Деревня на той стороне. Вам лучше идти напрямик, через коттеджи. Там забор с калиткой, но она часто бывает открытой. Пройдёте по прямой и за ними, сразу после шлагбаума, будет деревня.
   -- А если калитка заперта? -- спросил Лёха.
   -- Тогда можно коттеджи обойти, но это дольше.
   -- А перелезть через калитку можно?
   Она медленно повернула голову в его сторону и посмотрела будто бы с осуждением, но на самом деле с интересом.
   -- Можно, но там охрана иногда ходит.
   -- А как открыть эту калитку?
   -- У тех, кто живет в коттеджах, есть свой ключ.
   -- А ты из коттеджей?
   -- Ну, да.
   -- Значит, у тебя есть ключ?
   -- Значит, есть.
   -- Тогда, может, ты просто нам откроешь?
   -- Может и открою, -- она кокетливо встряхнула волосами.
   Было ясно, что Лёха ей уже понравился.
   -- Классный пёс, -- нарушил их милую беседу Якушин.
   С видом заправского кинолога он присел на корточки и чуть прищурившись, принялся разглядывать собаку.
   -- Это девочка, -- сообщила нимфа. -- Малаша. Но по паспорту -- Матильда.
   -- Клубная, значит, -- Якушин понимающе кивнул.
   Заметив, что внимание людей переключилось на неё, Малаша схватила в зубы мяч и, призывно глядя Якушину в глаза, завиляла хвостом. Он протянул ладонь.
   -- Чёрт! -- вдруг громко воскликнул Лёха и схватился за лицо.
   -- Что такое? -- девушка обеспокоенно подалась к нему.
   -- Кажется, мошка в глаз попала.
   -- Лучше бы в рот, -- Якушин кинул мяч собаке, и та помчалась его ловить. -- Это лабрадор?
   -- Золотистый ретривер. Занимает четвертое место в списке самых интеллектуальных пород.
   Лёха глубоко и шумно втянул воздух:
   -- Классные у тебя духи.
   -- Шампунь, -- поправила она. -- Я духами не пользуюсь.
-- Тебе вообще сколько лет?
   -- Девятнадцать, а что?
   -- Замечательный возраст!
  
   Наблюдать за их заигрываниями было забавно, но не на такой жаре.
   До лесной полосы и калитки, о которой шла речь, оставалось совсем немного, и я успела дойти почти до конца поля, когда в спину раздался громкий свист.
   Обернулась -- догоняли уже втроем.
   -- Куда учесала? -- окликнул Лёха.
   -- Я тороплюсь. В случае чего и обойти могу.
   -- Вообще у нас по одному лучше не ходить, -- сообщила нимфа, с любопытством разглядывая меня.
   -- А сама-то?
Она тут же отвела глаза и глупо рассмеялась.
   -- Я с собакой.
   -- А что у вас? -- заинтересовался Лёха. -- Как обычно? Маньяк, педофил, все дела?
   -- Да, нет, просто парня одного в карьере нашли. Полиция приезжала. Говорят, кто-то нарочно столкнул. Теперь все боятся.
   -- Ужасы какие, -- Лёха притворно приложил ладонь ко рту, но по глазам было видно, что прикалывается.
   -- Тебя как зовут? -- спросил её Якушин.
   -- Алёна.
   -- А я Саша. Значит, у вас тут карьер есть? Я бы искупался.
   -- У нас тут целых два карьера. Один хороший: огромный и чистый, а второй чуть подальше полупустой и каменистый. В него Гриша и упал. Папа говорит, оттуда для асфальтового завода песок возили. Так вот и осталось с восьмидесятых годов.
   -- О, да! -- оживлённо подхватил Лёха. -- Веди нас туда скорее.
   -- Это там, -- Алёна показала в сторону леса.
   -- Так что? Ты нас проводишь? -- не унимался Лёха.
   Мы подошли к открытой калитке.
   -- Я думала вам в деревню нужно.
   -- Разок окунемся, а потом в деревню, -- Якушин с надеждой посмотрел на меня. -- Ты не против?
   Но я ещё рта не успела открыть, как Алёна торопливо согласилась:
   -- Ладно, ждите здесь. Сейчас только собаку заведу.
   Быстрым шагом она почесала по ровной асфальтированной дороге вдоль одинаковых симпатичных домиков коттеджей. А как только отошла на приличное расстояние, Лёха тут же стал высказывать Якушину:
   -- Вот, не пойму, чего ты лезешь? Ясно же, что у нас любовь с первого взгляда.
   -- Это ты лезешь, -- спокойно отозвался Якушин. -- Она просто воспитанная и не может прямо сказать, чтобы ты отвял со своими дешёвыми подкатами.
   -- Серьёзно? -- Лёха заносчиво хохотнул. -- Это ты себя так успокаиваешь?
   -- Короче, -- перебила его я. -- Вы пока погуляйте, искупайтесь, может ещё чего успеете, а я пойду. Потом просто позвоните. В крайнем случае, встретимся у дома Амелина.
   Якушин недовольно покачал головой:
   -- Тогда давай мы тебя сначала проводим, а потом пойдем купаться.
   -- Шлагбаум видишь? -- впереди в самом конце дороги едва различимо виднелась маленькая красно-белая полоска, перегораживающая дорогу. -- Деревня сразу за ним. Думаешь, заблужусь?
   Саша с сомнением посмотрел в сторону шлагбаума, затем на меня.
   -- Точняк заблудится, -- закивал Лёха. -- Иди, проводи.
   -- Это ты её маме расписку кровью давал, а я здесь на добровольных началах.
   Лёха положил руку мне на плечо и крепко сжал.
   -- Тогда не рыпайся. Просто стоим и ждём. Она сейчас вернётся.
   Я решительно высвободилась.
   -- Мне не нравится ваша фея. И ждать её я не собираюсь. И уж тем более не пойду на карьер. Я сюда по делу приехала.
   -- Ну, хорошо, -- Якушин проверил телефон. -- Связь есть. Тогда созвонимся.
   Лёха помахал рукой.
  
   Все дома в коттеджном посёлке были типовые, отделанные светлым сайдингом, как из какого-нибудь голливудского сериала: два этажа и маленькое круглое окошечко под крышей. Вместо привычных глухих заборов дворы огораживали низенькие чугунные ограды с вензелями.
   За шлагбаумом дорога упиралась в лес, затем резко сворачивала вправо и, чуть петляя двумя раскатанными колеями, поднималась в горку. На холме виднелись хмурые серо-коричневые бревенчатые домики с крашеными мансардами. Вдоль обочины тянулся редкий, ничего не огораживающий штакетник. В некоторых местах за ним трава была скошена, а кое-где колосились нежные островки ромашек.
   Дорогу мне перебежал серый полосатый кот. Настороженно остановился, сверкнул жёлтыми глазищами и, вздыбив шерсть на загривке, огромными скачками умчался в кусты. Перед одним из домов прямо из земли торчал огромный толстый кран. Где-то закукарекал петух.
   Двадцать восьмой дом искать не пришлось. На дощатом заборе сохранился зеленый почтовый ящик с номером. Но и без него я бы смогла узнать этот дом.
   Приземистый и широкий, разделённый на две половины. С резными наличниками на зашторенных окнах слева и мутными, пустыми окошками справа. На каждой стороне своё крыльцо. Правое -- высокое, огороженное перилами, на левом -- только пара ступенек и два покосившихся столбика.
   С тех пор, как пьяный водила-сосед убил своего пасынка, Костина бабушка выкупила соседскую часть, но на ней так никто и не жил. Раньше Амелину постоянно чудился голос того убитого мальчика, но в последнее время он стал о нём забывать.
   Костя часто рассказывал о своем детстве здесь. Это были странные истории. Немного страшные, немного волшебные, немного грустные. Об одноглазой, никогда не засыпающей лошади. О звёздном тумане, что он собрал в банку из-под малинового варенья, и тот светился в темноте. О ходивших по дворам и продававших шерстяные пледы цыганках, которые чуть было не увели его с собой, пообещав молодость без старости и жизнь без смерти. О лисьем черепе, зарытом рядом с Деревом желаний.
   А ещё о том, как ему лечили горло пчелиными сотами и спрятавшаяся в одной из них пчела укусила его в язык. И о том, как все вещи начинали с ним разговаривать, как только бабушка уходила из дома. Мне нравились эти истории.
   Так в задумчивости я простояла несколько минут, и всё это время дом тоже будто бы смотрел на меня сквозь траурно задернутые шторы. Насторожено и с подозрением.
   Из Москвы всё казалось естественным и простым. Словно стоит мне сюда приехать, как сразу всё разрешится и встанет на свои места. Будто дело только во мне и смерть Костиной бабушки -- хоть и печальное, но рядовое жизненное обстоятельство.
   Однако, чем дольше я пребывала в раздумье, тем сильнее чувствовала себя эгоистичной и глупой. Нужно было обязательно предупредить. А что, если Мила выставит меня за дверь? Она меня на дух не переваривала. Впрочем, это было взаимно.
   Неизвестно, куда бы завели эти размышления, если бы в соседнем дворе не послышались голоса. Я быстро распахнула незапертую калитку, пробежала по мощёной дорожке, заскочила на крыльцо и, сделав глубокий вдох, постучала в дверь.
   Немного подождала и постучала снова. Потом ещё и ещё. Но в доме стояла мёртвая, немая тишина. Подёргав дверную ручку, я спустилась, обошла дом и прошлась по двору.
   Там оказалось всё очень аккуратно и ухожено. Яркие клумбы с цветами, усыпанные ягодами кусты чёрной смородины и крыжовника, несколько грядок с зеленью, в стеклянных теплицах виднелись плетистые заросли.
   На растянутой между яблонями верёвке, сушилось бельё. Две белые наволочки и чёрная футболка с Кори Тейлором в одноглазой маске.
   Посидев немного на лавочке под яблоней и съев пару осыпавшихся и очень вкусных яблок, я снова вернулась на крыльцо и постучала. Но с тем же успехом.
   Сюрприз определённо затянулся, и я уже достала телефон, чтобы позвонить, как неожиданно на улице появилась русоволосая, широколицая женщина в летнем халате. Утиной походкой она ковыляла по дороге, а заметив меня, остановилась и крикнула.
   -- Вы журналистка?
   Я помотала головой.
   -- А кто?
   -- Знакомая.
   -- Валентина-то на прошлой неделе умерла.
   -- Я к Косте.
   -- Так он уж сбежал поди, -- женщина махнула рукой. -- Будет что ль дожидаться, пока посадят.
   -- Как посадят? -- я оторопела. -- Кого посадят?
   -- Так всем спокойней будет. И Валентине тоже, -- сокрушённо качая головой и крестясь, женщина заковыляла к дому напротив, а когда я выскочила на улицу, уже скрылась за его высоким забором.
   Поспешно достав телефон, я набрала номер Амелина. Гудки шли долго, но трубку никто не взял.
   Зачем ему куда-то сбегать? Что могло произойти? Сознание плавилось от жары. Возможно, мне тоже стоило искупаться и потом уже всё обдумать.
   Было уже два часа. Зной набрал полную силу. Тени деревьев дрожали, желтоватой пылью песок вылетал из-под ног, воздух гудел от напряжения.
   Намереваясь позвонить ребятам от шлагбаума, я неторопливо брела назад, как вдруг что-то странное, интуитивное, смутное, точно позабытый наутро сон, кольнуло изнутри. Я резко развернулась в обратном направлении и уже издалека увидела на крыльце двадцать восьмого дома тёмную фигуру.
   В том, что это Амелин, сомнений не было, кто ещё по такой жаре станет носить футболку с длинными рукавами и чёрные штаны?
   В первый момент я безрассудно бросилась вперед, но потом притормозила.
   Костик с опаской огляделся по сторонам и осторожно спустился с крыльца. Было непохоже, чтобы он меня искал или собирался догнать. Скорее наоборот -- удостоверился, что ушла.
   Осознание того, что он нарочно прятался от меня в доме, привело в такое бешенство, что кулаки сжались сами собой. В тот момент я точно готова была его убить. И Амелин это сразу понял, как только прикрыв за собой калитку, поднял голову и увидел, что я иду.
   Мы бросились бежать одновременно. Он от меня, я за ним.
   Помчались, громко топая и поднимая столбы пыли, к другому краю деревни. По дороге я с размаху запулила свой рюкзак в кусты, что позволило значительно ускориться, но если бы Амелин не обернулся и не налетел на прислоненный к столбу велосипед в конце улицы, я бы вряд ли его догнала.
   Но он с грохотом сшиб велик и нагнулся, чтобы поднять. В этот-то момент мне и удалось с разбега заскочить ему на спину.
   От резкого толчка и тяжести он пошатнулся, прошёл, отчаянно пытаясь восстановить равновесие ещё немного вперёд, но когда я врезала ему кулаком между лопаток, не удержался, и мы оба полетели в глубокую придорожную канаву за крайним домом.
   Мои истошные крики прокатились по всей деревне. Во дворе залаяли собаки.
   Канава целиком заросла крапивой, а я была в майке и шортах.
   Однако вместо того, чтобы срочно доставать меня оттуда, Амелин с силой навалился и, даже не давая сделать вдох для следующего крика, стал целовать. Подлый, коварный, обезоруживающий ход. Потому что я и правда забыла о жгучей боли и обиде. Позабыла о злости и о том, что собиралась его "убить". Потребовалось собрать всю силу воли в кулак, чтобы окончательно не растаять.
   Какое-то время мы сосредоточенно боролись, из-за чего я не слышала, как на дороге появились люди, а когда совсем над нами раздались громкие мужские голоса, он прижал мою голову к своему плечу, и мы замерли, затаившись.
   -- Кто орал-то?
   -- А хрен его знает. Баба какая-то.
   -- Во, гляди, велик валяется. Может её?
   -- Не, это Салима. Он у нас во дворе облепиху выкорчевывает.
   -- А баба тогда где?
   -- Показалось, может.
   -- Поди Натаху Шикову косилкой придавило. С восьми утра тарахтеть падла начала, а сейчас, слышь, затихло всё.
   -- Так проверь.
   -- Да пошла она, стерва, позавчера пятихатку просил занять, так она знаешь, что мне сказала? Иди, говорит, заработай. Прикинь? Это она -- мне. Мне! Дура крашеная, чтоб её косилка переехала.
   Мужики перекинулись ещё парой фраз и ушли.
   Амелин приподнялся на локтях и, широко распахнув глаза, изобразил невероятное удивление:
   -- Не может быть! Тоня! Какой сюрприз! Я так рад, что ты приехала.
   -- Чего же тогда прятался и убегал? -- я снова готова была ему двинуть, и он, предугадав это, удержал меня за запястья.
   -- Это я от радости. Не мог поверить своему счастью, -- чёрные глаза светились и, если бы не трусливое бегство, я бы и в самом деле подумала, что он рад.
   -- Отпусти сейчас же! На мне живого места не осталось.
   -- Только пообещай, пожалуйста, больше не драться.
   Я нехотя пообещала, и мы кое-как выбрались из канавы.
   Руки, ноги и плечи целиком покрылись сетью красных пупырышков, которые нещадно горели и чесались. Было унизительно и больно до слёз. В один миг всё перевернулось с ног на голову. Я ехала к нему с чувством раскаяния и вины, а он, как оказалось, даже видеть меня не хотел.
   И как я могла забыть? Амелин всегда был трикстером -- порой нежным и ранимым, как ребенок, а иногда тёмным, опасным и совершенно непредсказуемым.
   У меня никогда не получалось долго злиться на него, потому что потребность быть рядом, оказывалась сильнее любой злости, но сейчас я собиралась уехать без каких-либо разговоров или объяснений.
   -- Прошу, не обижайся, -- он держался позади на безопасном расстоянии. -- Я правда тебе рад. Очень рад. Никогда бы не подумал, что из-за меня ты потащишься в такую даль по такой жаре. Только подумать, Тоня! Ты приехала ко мне. Сюда! Я так устал скучать по тебе, честно. Ты мне каждую ночь снишься. Может и сейчас тоже сон?
Его искренний тон мог сбить с толку кого угодно, но только не меня.
   Под ноги попался камень. Я подняла его и, не оборачиваясь, кинула назад.
   -- Вчера как раз старые вещи разбирал и подумал: было бы здорово, если бы Тоня сюда приехала. Там на чердаке столько всего интересного! Кстати, ты голодная? У меня весь холодильник забит. Не молчи, пожалуйста. Остановись. Давай нормально поговорим.
   В кустах сирени я подобрала свой рюкзак и пошла дальше
   -- Просто можешь представить себе самую глубокую холодную чёрную пропасть? А потом в ней вдруг появляется свет. И этот свет -- ты. Правда. Я не вру. Только обожди, пожалуйста, пять минут, я тебе раствор соды сделаю, чтобы ожоги помазать, а потом провожу до автобуса.
   -- В смысле? -- я недоуменно остановилась и повернулась к нему. -- Что значит проводишь до автобуса?
-- Нет, ну то есть, ты же уезжаешь, да? -- он растянул такую милую улыбку, что я еле сдержалась, чтобы не нарушить обещание и не влепить ему затрещину.
   -- А хочешь, я тебя провожу до Москвы?
   -- Если я сейчас уеду. То тебя в моей жизни больше не будет никогда! Ясно?
После бурных поцелуев в канаве, я ожидала чего угодно, но только не такого. В этом был весь Амелин: его хотелось любить и убить одновременно.
   Сунув руки в карманы, он упёрся в меня долгим задумчивым взглядом.
    -- Давай я тебе по дороге всё объясню.
   -- Либо ты объясняешь всё прямо сейчас. По-номальному, без глума. Либо это последний наш разговор.
   -- Можно тогда я подойду, чтобы ты не кричала на всю деревню?
   -- Можно, -- малодушно ответила я, отчётливо осознавая, что если он сейчас подойдет и обнимет, то я точно сдамся. Но внезапно лицо его вытянулось, и он застыл, глядя мне куда-то через плечо.
   Я обернулась, там на дороге возле большого ржавого крана, стояли Лёха и Якушин.
   Саша надавил на рычаг и из носика крана мощной струёй хлынула вода. Лёха сначала подставил ладони, сделал из них пару глотков, а потом сунул под струю голову.
   -- Меня мама одну не хотела отпускать, -- сказала я Амелину после напряженного молчания.
   От дурашливой радости на его лице не осталось и следа.
   -- Я так и понял.
  
  
  
Глава 8
Никита
  
  
По правде говоря, Лёхе я сочувствовал. Трифонов сам попросил его помочь, а потом, когда всё так закрутилось, только наехал. Кто же знал, что мама у Тони такая вредная и несговорчивая?
   Вообще-то на Лёхином месте должен был оказаться я, поэтому ни капли не обиделся, когда на следующее утро, услышав в трубке мой голос, он разразился возмущённой тирадой о том, что я его подставил и теперь по гроб жизни ему обязан. Я извинился и на полном серьёзе пожелал ему хорошей поездки. Лёха же послал меня куда подальше, а потом пообещал приехать, как только сможет.
   Однако на этом сюрпризы не закончились. Когда мы с Дятлом пришли в назначенное место, где договорились встретиться с Трифоновым и Максом, то увидели их сидящих на капоте тёмно-синего старого Форда с аэрографическим рисунком в виде электрических разрядов вдоль всего кузова. Ни дать, ни взять -- реквизитный автомобиль из Мэд Макса.
   При виде машины Дятел позабыл обо всем. Наспех поздоровавшись с ребятами, он скинул сумку прямо на асфальт и принялся ощупывать её и оглаживать, а как узнал, что мы поедем на ней, так и вовсе задохнулся от восторга.
   Я же к компании Артёма отнёсся довольно прохладно. Странно, что Трифонов согласился взять пятого человека и делиться с ним потом деньгами. Тем более такого, с которым проблем явно не оберёшься, но мнение своё я оставил при себе, да и высказывать его было поздно.
   Однако против того, чтобы отправиться в лагерь на крутецкой тачке я ничего не имел.
   Ехали быстро, стёкла были опущены, ветер, обдувая со всех сторон, яростно трепал нам волосы. Ноги Макса в больших белых кроссовках, закинутые на торпеду, покачивались в такт орущей музыке. На щиколотке одной из них было неброско вытутаировано слово "Беги", и оно как нельзя лучше подходило, чтобы описать охвативший меня ошалелый настрой.
   "Coming out of my cage аnd I've been doing just fine", -- ликовал Брэндон Флауэрс.
   Да я и сам будто выбрался из клетки. Я был этим чёртовым мистером Оптимизмом.
   Лето, каникулы, первая настоящая в жизни свобода -- убойная доза гормонального адреналина. Всё доступно и всё можно. От перспектив кружилась голова, а мир из окон движущейся машины казался намного веселее и лучше.
   Вот только девчонок в коротких юбках рассмотреть как следует не получалось, зато я высунулся из окна и помахал нескольким из них рукой, на что никогда бы не решился, если бы просто проходил мимо.
   Постояв немного в пробке на МКАД, мы съехали на шоссе и, набрав скорость, помчались, обгоняя ветер. Всю дорогу Артём весело рассказывал историю о том, как они весной попали в половодье и были отрезаны от дороги рекой, а зажатый между нами с Трифоновым Дятел то и дело повторял: "Ничёсе".
   За продуктами заехали в гипермаркет "Глобус". Я первым выскочил из машины и первым влетел в крутящуюся стеклянную дверь, не зная, куда девать скопившуюся энергию.
   Но такой наэлектризованный был не я один.
Стоило нам войти в торговый зал, как Артём, подхватив из железной распродажной корзины войлочный тапок, запустил им в Трифонова. Давно привыкший к Лёхиным выходкам Тифон мгновенно увернулся и, подцепив из другой корзины пластиковую шлёпку, метнул её в Артёма. Тот наклонился, и шлёпка угодила прямо между лопаток Дятлу. Громко ойкнув, Дятел подобрал её и радостно швырнул обратно.
   Но Дятел -- это Дятел. Руки у него растут не из того места, а глазомер, как у страдающего катарактой крота. Естественно шлёпка улетела на полку с товаром и снесла в верхнем ряду несколько коробок с петардами. Коробки попадали, раскрылись, и маленькие, величиной с сигарету петарды покатились по всему полу вокруг.
   "50 штук" -- прочёл я на коробке. А таких коробок рассыпалось не меньше шести.
   Перепугавшись от того, что натворил, Дятел кинулся собирать петарды, а парни с дружным гоготом двинулись дальше.
   -- Брось, -- сказал я ему. -- Придут работники и уберут тут всё.
   -- Я не хотел. Я случайно, -- ползая на четвереньках, суетился он.
   -- Правда? А я думал, специально. По приколу.
   -- Ты что?! Это плохая шутка. Я бы не стал.
   -- Успокойся уже, -- потребовал я, глядя, как он пересчитывает оставшиеся в одной из коробок петарды и поштучно добавляет в неё недостающие. -- Ты же не будешь собирать все коробки. Ждать тебя никто не станет.
   Пришлось увести его силой.
   Парней отыскали в отделе с алкоголем, они уже нагрузили до верху две тележки: одну едой, другую бутылками.
   -- Вот это да! -- ахнул Дятел. -- А там можно будет выпивать?
   -- Не можно, а нужно, -- Артём закинул сверху упаковку с пивом.
   -- Давайте только так, чтобы нас оттуда не выперли, -- недовольно проворчал Трифонов. Судя по выражению его лица, они уже успели поспорить об этом до нашего прихода.
   -- Не выпрут, -- Макс посмотрел на Дятла и подмигнул. -- Мы же не дети.
   Дятел радостно закивал и про петарды благополучно забыл.
   До тех пор, пока на выходе из магазина его неожиданно не остановил охранник и не потребовал показать карманы. Только вместо того, чтобы вывернуть два несчастных кармана своих шорт, Дятел неожиданно упёрся и заявил, что отлично знает права потребителя и делать этого не обязан. Охранник ответил, что в таком случае он вынужден задержать его, потому что они видели на камерах, как Дятел положил несколько петард к себе в карман.
   Я был дико возмущён, так как отлично знал, что он ничего не брал и велел доказать это. Однако Артём неожиданно Дятла поддержал и в открытую предложил ему послать охранника. Тифон же сказал, что охранник всего лишь выполняет свою работу и самому вывернуть карманы не западло.
   Одним словом, возникла дурацкая, тупиковая ситуация, в которой даже под угрозой вызова полиции Дятел, подогреваемый насмешливыми советами Артёма, ни в какую не хотел уступать. Усложнилось всё тем, что на помощь к охраннику прибежали два молодых парня в форме и собрались проводить Дятла в комнату для обыска.
   Услышав это, Трифонов тут же впрягся уже по-серьёзному, заявив, что он сам их сейчас обыщет. И всё наверняка переросло бы в очередную потасовку, если бы увлеченно снимавший разборки на телефон Макс, не утомился и не предложил Артёму тупо купить эти самые петарды. После чего Артём, не долго думая, забрал все шесть коробок, не столько обрадовавшись решению конфликта, сколько самой идее -- повзрывать их.
   Через двадцать минут добрались до нужного места. Объехали крохотную белокаменную церквушку, одиноко стоящую среди полей, и, ещё немного прокатившись по лесу, увидели арочный свод въезда и большие красные буквы над ним "Юпитер".
   Остановились на квадратной заасфальтированной площадке.
   Духота стояла невероятная. От асфальта шёл жар и сильно пахло нагретой краской. Трифонов должен был позвонить сторожу, чтобы тот нас встретил, но связи не было, и он стал ловить сигнал на дороге, пройдя сначала в одну сторону, затем в другую.
   Я снял футболку и хорошенько умылся питьевой водой из бутылки. Дятел тоже схватился за неё, однако, всё ещё пребывая в жизнерадостном возбуждении, уронил, и вся оставшаяся вода разлилась.
   Не сдержавшись, я дал ему пинка. Он радостно ойкнул и, держась за зад, начал носиться, изображая, как ему больно. Водительское стекло опустилось, и Артём удивлённо уставился на его кривляния.
   Я чуть со стыда не сгорел. Уже в третий раз за день: после рассыпанных петард и препираний с охранником.
   Продолжая идиотничать, Дятел помчался к деревьям, врезался в ствол сосны и, обхватив его, стал делать вид, будто карабкается наверх. Артём рассмеялся, а я с трудом подавил в себе желание догнать его и врезать. Когда подобное проделывал Криворотов, было смешно, у Дятла же получалось нелепо и по-детски.
   -- Эй, вы кто такие? -- от недовольного окрика я вздрогнул.
   Возле калитки стоял очередной охранник.
   -- Мы работать, -- я был ближе всех к нему.
   -- Кем работать?
   -- На стройплощадку.
   -- Какую ещё площадку? -- охранник, подозрительно поглядывая на Пандору,
   всё время держал руку на рации.
   -- Мы с начальником лагеря договаривались.
   -- Мне никаких распоряжений не поступало. Всё, давайте, освободите площадку. Здесь разрешается стоять только персоналу и родителям.
   -- А мы персонал, -- дерзко заявил я, пытаясь реабилитироваться перед Артёмом за глупую выходку Дятла.
   Но охранник отчего-то занервничал и, ничего не ответив, свалил. С металлическим лязгом хлопнула калитка. Я решил, что это я его напугал, но оказалось, подошёл Трифонов.
   Сигнал он так и не поймал, но зато обнаружил другие ворота, которые были гораздо больше похожи на то, что нам нужно.
   Те ворота находились чуть дальше по дороге и на них не было никаких надписей, а перекрестие ржавых прутьев украшала большая выцветшая пятиконечная звезда.
   Первым вышел Макс, потряс створки, калитку и, в одно мгновение перемахнув на другую сторону забора, исчез в глубине густого парка, а через пять минут вернулся с тощим небритым мужичком в заляпанной краской футболке и широченных шортах, из-за которых его ноги казались неестественно худыми.
   Мужичок отпер ворота, назвался Борисом и объяснил, куда нужно проехать.
   С правой стороны сквозь деревья за высокой сеткой проглядывалась ухоженная территория "Юпитера" -- соседнего лагеря с новенькими строениями и аккуратными аллеями. С левой -- сплошные заросли и разруха.
   Неподалёку от въезда перед нами возник высоченный завал: куча бетона, кирпичей, разломанных досок, стекла и прочей дряни. Песок на земле был белый, битые стёкла сверкали на солнце.
   За завалом виднелся полуразрушенный трехэтажный кирпичный корпус. Не было сомнений, что прежде куча была точно таким же корпусом.
   Свернув пару раз и миновав ещё одно приземистое, мрачного вида здание, мы оказались на узкой дорожке.
   Среди деревьев, куда едва проникало палящие солнце, на довольно приличном расстоянии друг от друга виднелись острые треугольные крыши маленьких, напоминающих вигвамы деревянных домиков.
   -- Вот это я понимаю -- атмосфера, -- сказал Артём. -- В таком месте я ещё не жил.
   -- Кондеев и москитных сеток здесь не будет, -- сообщил ему Макс.
   -- Серьёзно? И подогрева сидений на унитазах тоже?
   -- Не уверен, что они вообще будут, -- подал голос Тифон.
   -- Как же быть? -- ахнул Дятел.
   -- А вот так. Тебя Никитос предупреждал, что здесь условия для пацанов?
   -- Но мы же на три недели, -- разволновался Дятел. -- Что же делать без унитаза?
   -- Как что? -- фыркнул Трифонов. -- Терпеть. Ты вообще мужик, Соломин, или нет?
  
   Мы остановились на полукруглой поляне, которую Борис назвал "стоянкой". Сам он, прилично запыхавшись, появился минут через семь и сразу повёл нас к домикам.
   -- Ваши десятый и восьмой. Это десятый, -- он с усилием раскрыл дверь крайнего домика.
   Внутри было два крохотных помещения. Нечто вроде кухоньки: стол с двумя табуретками и спальня: две кровати с двух сторон от узкого окна.
   О чистоте речи не шло, но кто-то всё же пытался убраться, и на кроватях, как на полках в поездах, лежало чистое бельё. Его приятный свежий запах заглушал вонь отсыревшего дерева.
   -- Здесь двое. И двое в восьмом.
   -- Но нас пятеро, -- сказал Тифон.
   -- Ничего не знаю, -- Борис развел руками. -- Меня предупреждали о четверых. У остальных домов состояние аварийное. Там жить нельзя. Могу попробовать ещё одну кровать выпросить, а вы уж сами думайте, как её сюда впихнуть.
   -- Скажите, пожалуйста, -- Дятел рассеянно оглядывался по сторонам. -- А унитаз у вас есть?
   Борис устало посмотрел на него. Было ясно, что он нам не рад, но старательно выполняет поручения.
   -- Сортир на той стороне, -- он махнул в неопределённом направлении. -- Уличный. Яма. Только заливать воду в бачки придется самим, потому что трубы нигде не меняли и воды в этой части нигде нет. Придёте ко мне, я вам бочку дам, а то не находитесь.
   Трифонов кинул на одну из кроватей свой рюкзак.
   -- А мыться? -- Макс стоял на пороге раскрытой входной двери и передавал слова Бориса Артёму.
   -- Тоже из бочки. Или на озере. От задней калитки десять минут, -- Борис пошарил в кармане, вытащил связку ключей, отцепил от неё один и, оглядев нас по очереди, отдал его Тифону. -- Это от задней калитки. Только запирайте её за собой, а то дачники постоянно лезут. И ещё дети с той стороны. Детей можно и нужно пугать. Здесь им не место. Получат травму -- Павел Ильич будет отвечать. Но обижать их нельзя. За это Ильич тоже будет отвечать. Здесь, на территории, делайте, что хотите. Хотите -- пейте, хотите девок водите, если найдёте. Мне по барабану, главное, чтобы без производственных травм. Огонь разводить только в мангалах. Жара стоит дикая, кругом полно сушняка, вспыхнет за секунды.
   -- А как ворота открывать? -- крикнул с улицы Артём. -- У нас же машина.
   Борис нахмурился, потом махнул рукой:
   -- Там навесной замок. Пока вы здесь, запирать не буду, но не забывайте его вешать назад.
   Он сосредоточенно почесал в голове, обдумывая, о чём ещё не сказал.
   -- А почему у вас телефоны не ловят? -- поинтересовался только закончивший переживать по поводу унитазов Дятел.
   -- Звонить возле храма можно. Или на дачах. У нас не берёт.
   -- А с едой как? -- спросил Макс.
   -- В восьмом доме плитка электрическая. Продукты в посёлке можно купить. За полем. Там и станция железнодорожная. Ах, да, и, если жить хотите, кукурузу не вздумайте воровать. Это фермерские поля, частная собственность, мужики там без башни -- голову на раз оторвут. Ну что, кровать нужна?
   Трифонов ответил, что нужна, и они втроём с Артёмом поехали в Юпитер, а мы остались осматриваться.
   Восьмой домик ничем не отличался от десятого, за исключением того, что вместо чайника на столе стояла электрическая плитка с одним блином -- вещь абсолютно в стиле бабушкиного "раритета".
   Макс вошёл в комнату, оглядел кровати и, пожав плечами, словно оправдываясь, сказал:
   -- Я его не заставлял.
   -- А из-за чего он вдруг поехал? -- спросил я.
   -- Из-за вредности. Характер такой. Всем назло делать. Даже самому себе, -- неопределённо ответил Макс. -- Но здесь он долго не выдержит.
   -- Условия дрянь, -- согласился я.
   -- Условия бывали и похуже. Просто не выдержит и всё. Терпения не хватит.
   -- Это из-за той подруги его? -- высказал я своё предположение, пытаясь вспомнить, как её зовут.
   Макс кивнул и вышел.
  
   Между домиками находился засыпанный хвоей деревянный стол с прикреплёнными к нему лавками, он был покрыт тёмно-коричневой морилкой, поэтому цвет почти не выцвел.
   Чуть поодаль стоял кособокий ржавый мангал на высоких ножках, а за ним то ли турник, то ли оставшийся каркас от качелей.
   Мы по очереди заглянули в остальные "вигвамы". Чётные шли по левой стороне дороги, нечётные -- по правой. В одном совсем не было стёкол, в другом ступени полностью сгнили, тёмные пятна на полу третьего свидетельствовали о протекающей крыше. У четвёртого попросту не было входной двери.
   На другой стороне среди зарослей обнаружили тот самый туалет, о котором говорил Борис. Приземистое квадратное строение, отделанное белой, неплохо сохранившейся плиткой, с буквами М и Ж по краям. Дятел первый забежал внутрь и тут же выскочил, как ошпаренный:
   -- Ужас!
   Артём с Тифоном вернулись оживлённые. Из их разговоров я понял, что пока они искали кровать, успели цепануть в Юпитере каких-то девчонок. Точнее, девчонки сами их цепанули: подошли, спросили, откуда и как зовут. И теперь парни спорили, кто они такие. Трифонов считал, что вожатые, Артём уверял, что "дети". Однако и то, и другое было не особо важно, главное, что тут, в принципе, были девчонки.
   Вопросов, к кому подселять третьего, не возникло. Деревянный каркас с огромным трудом впихнули в проход между двумя другими кроватями в нашем десятом домике, и, когда Трифонов с угрожающим треском его туда заталкивал, казалось, стены вот-вот сложатся. Но всё обошлось. Получилась одна огромная трёхспальная кровать на всю комнату: вошёл и упал.
   -- Фигасе аэродром, -- восхитился Артём. -- Представляю, как вам весело будет.
   -- Могу с тобой поменяться, -- Тифон был явно не в восторге от перестановки.
   -- Не, не, -- Артём протестующе замахал руками. -- Я Вите только с Котиком изменяю.
   -- Почему он Котик? -- задал Дятел давно интересующий меня вопрос.
   -- Потому что с виду белый и пушистый, а на деле -- коварный зверь, -- всё ещё смеясь уклончиво ответил Артём, похлопал Дятла по спине и ушёл.
  
   Потом мы поели. Кое-как, наспех, просто бутерброды. Нарезав толстенными кусками колбасу и хлеб, Трифонов выложил их на пакет посреди стола. Макс притащил из машины упаковку баночного пива.
   Дятел сунулся мыть руки, но воды, кроме питьевой в бутылках, не оказалось. Стали решать, как быть. Вёдрами носить в бочку -- сдохнешь. От дома, где жил Борис, чуть меньше километра.
   Возить вёдра на машине -- не вариант. Дорога такая, что обязательно расплещутся. Тогда Артём предложил накупить больших десятилитровых бутылей и спокойно загрузить их в багажник. Это был отличный план и Трифонов принялся восторгаться, как нам повезло, что Артём с нами поехал. Я заметил, что с момента нашего отъезда он разговаривал и советовался в основном только с ним, отчего у меня возникло странное чувство, что я там вообще не при делах и напросился, наподобие Дятела.
   -- Мы пойдём до церкви, -- неожиданно для себя объявил я. -- Позвонить нужно.
   Парни замолчали и с недоверием уставились на меня.
   -- Пешком? -- спросил Артём.
   -- Конечно, -- я решительно встал.
   -- Могу отвезти.
   -- Не нужно. Прогуляемся. Окрестности посмотрим.
   Трифонов кивнул, будто я спрашивал разрешения.
   Дятел, спешно запихнув в рот крошащийся кусок хлеба, вскочил за мной, попытался что-то сказать, но с набитым ртом не смог, поэтому просто припустил следом.
   -- Почему ты отказался? -- наконец пробубнил он, когда дошли до конца улицы с домиками. -- На машине -- пять минут.
   -- Не хочу одалживаться. Подумаешь, машина. У меня в двадцать тоже, может, машина будет.
   -- Это вряд ли, -- Дятел противно хмыкнул. -- У папы нет возможности. Но я бы очень хотел машину. Вот такую, как Пандора. Ты знаешь, что у неё от Форда только кузов? Она почти вся собрана вручную. Очень дорогая.
   -- А мне не нужен папа. Я сам себе куплю. Получше этой древности. Что-нибудь приличное, а не постаповское корыто, -- заявил я специально, чтобы позлить его.
   -- У тебя денег нет, -- хихикнул он, словно я с ним шучу.
   -- Будут.
   -- Банк ограбишь?
   -- Тебя продам. В рабство.
   -- Ну что ты, я же дохлый, -- он развеселился ещё больше. -- Куда ты меня продашь?
   -- Ясное дело не на рисовую плантацию. В секс-рабство, дебил.
   -- Ой, -- он сделал круглые глаза. -- Это опасно.
   -- Вот-вот. Так что не доводи меня и прекрати вести себя, как умственно отсталый. Из-за тебя они и обо мне также думать будут.
   Белая, аккуратная, как с картинки церквушка с одним куполом и узкой колокольней рядом стояла прямо на дороге, а со всех сторон простирались поля с пожелтевшей на солнце травой.
   На ступенях церкви полусидя развалился пожилой мужчина, о его единственную ногу тёрлась кошка, а вместо второй торчала обёрнутая штаниной культя. Рядом лежал костыль.
   -- Эй, пацаны, -- мужчина помахал рукой. -- Дайте водички.
   Мы подошли.
   -- Воды нет, -- сказал я и по тому, как он заинтересованно нас оглядел, понял, что вода была лишь поводом подозвать нас.
   -- Вы кто такие?
   -- Просто, -- я пожал плечами. -- Люди.
   -- Вижу, что люди. Откуда взялись?
   -- Из Москвы. Лагерь строить.
   -- Юпитер?
   Я кивнул.
   -- Да.... Строй не строй, а как раньше уже не будет, -- он кисло прищурился и лицо его всё исполосовали морщины. -- Я вот шестьдесят девять лет на свете живу, а лучше ни разу не стало. С каждым годом только хуже и хуже. Да что там годом. С каждым днём всё хуже... Жары такой отродясь не было.
   -- Бабушка говорит, что в десятом году было жарче, -- сказал Дятел. -- Это когда торфяники горели.
   -- В десятом тоже плохо было, но будет ещё хуже, -- заверил одноногий. -- Кругом только дурные мысли и негатив. Что человек природе посылает, то она ему и возвращает. А посылает он ей только злобу и отчаяние. Дурные люди, дурные поступки, дурное время и дурные прогнозы.
   -- В каждом времени есть свои сложности, -- выдал Дятел из вежливости ещё одну бабушкину цитату.
   -- Эх ты. Открой глаза, это уже не сложности. Это -- катастрофа.
   Дятел вытаращил глаза, похлопал ими и покрутил во все стороны головой.
   -- Ничего плохого не вижу. Здесь красиво и спокойно.
   -- Ты либо маленький ещё, либо влюблённый. Только эти ничего не понимают, не замечают и живут в слепом неведении.
   -- Неведении чего? -- не унимался Дятел.
   -- Того, что всё плохо, и как становится хуже.
   Дятел задумался.
   -- Я точно не влюбленный.
   -- Ладно, пошли, -- одёрнул я его.
   Он мог затеять дискуссию с любым сумасшедшим.
   -- Меня зовут Фёдор, -- крикнул нам вслед одноногий. -- Приходите, если что.
   Мы немного отошли, и я уже стал набирать наш домашний номер, как Дятлу вдруг пришло что-то в голову, и он вернулся к Фёдору, а мне пришлось за него отдуваться и рассказывать бабушке, как мы прекрасно добрались и какие у нас чудесные условия.
   Когда же Дятел вернулся, то рассказал, что пытался объяснить Фёдору про относительность ухудшений и улучшений. Ведь, если рассматривать сегодняшний день из другой временной точки, скажем, из дней Великой Отечественной Войны, то сейчас мы живём лучше. И ещё, что у нас есть беспроводная связь и кондиционеры. Фёдор признал, что в войну условия жизни были хуже, но зато люди были открытые, добрые и честные, а сейчас -- дерьмо. И вот на это Дятел уже никак не смог возразить, потому что, по его словам, ни с кем из тех времён знаком не был.
  
  
  
  
Глава 9
Вита
  
   Квартира у Полины была огромная. Комнат семь, не меньше. Три туалета и две ванных. Широченный коридор, высокие потолки, всё чистое и безупречное, как в отеле.
   Встретили меня две девушки, забрали торт, сказали не разуваться и сразу исчезли.
   Мимо проходил длинноволосый парень с рыжим котёнком в руках и предложил его подержать. Пока я из вежливости гладила котёнка, парень объявил, что его зовут Матвей Тихий, что он художник и уже несколько раз выставлялся в галереях. Затем принялся сыпать какими-то фамилиями, которые я, вероятно, должна была знать. Повезло, что из комнаты вышла другая девушка, и он тут же предложил котёнка ей.
   Возле ванной я столкнулась с блондинкой с двумя коктейлями в руках.
   -- У тебя есть прокладки? -- без стеснения спросила она.
   -- Нет.
   -- Тогда отнеси Вадику. Он на кухне, -- блондинка сунула мне коктейли и скрылась за дверью.
   На кухне было полно народу и всё кругом заставлено бутылками. Мой торт лежал на плите, и какой-то парень, облокотившись на него локтем, громко вещал:
   -- Социального зла не существует. Есть лишь противоречия интересов. И то, что для кого-то зло, для других благо. Поэтому от зла избавиться невозможно, ведь одновременно ты будешь бороться с добром.
   Очень хотелось спасти торт, но я так и не решилась. В конечном счёте, он был заведомо обречён и никому не нужен. От этой мысли тоска по Артёму усилилась многократно. Уж он бы точно торт оценил. Его любимый -- песочный с орехами.
   Ванна снова оказалась занята, но человек, оттиравшей в ней пятно с рубашки, любезно посторонился, пропуская меня к раковине.
   На подобные вечеринки я ходила только с Максом с Артёмом. С ними я чувствовала себя спокойно. Артём всегда был рядом, и мне не приходилось оставаться наедине с чужими людьми.
   Я в тысячный раз посмотрела на экран телефона. Сообщений не было.
   -- Стой. Ты кто? -- в коридоре стояли трое типов с планшетом.
   -- Вита.
   -- Не, по гороскопу ты кто?
   -- Кажется, рак. Но я в этом плохо разбираюсь.
   -- Женщина-Рак застенчива и боится, что если выберется из своей скорлупы, её будут осуждать, -- зачитал с планшета парень. -- Однако благодаря сильной чувственности она ответит на страсть с пылкой взаимностью. Так что можете позволить себе немного агрессии, иначе никогда не попадёте из столовой в спальню. Напомни, как тебя зовут?
  
   В комнате, больше похожей на зал, вдоль стены стоял длинный фуршетный стол. Вокруг него толпился народ. Кто-то обсуждал ницшеанский подтекст вселенной Марвел. Кто-то рассказывал о туалетах в Японии. Кто-то о своей новой машине. Голоса гудели и сливались. Из соседней комнаты доносилась музыка. Все что-то пили и пребывали в возбуждённо приподнятом настроении. Приятная прохлада после жары. Пятница вечер.
   Полина нашла меня сама. Заметила, когда я уже окончательно решила, что соглашаться на её приглашение было глупо и собиралась уйти.
   -- Я так рада, что ты пришла! -- крикнула она, хватая меня за руку. -- Идём, я тебя с ребятами познакомлю.
   Им было лет по двадцать. Три парня и девушка. Сидели на широком балконе в глубоких креслах и курили. Между ними на низеньком столике стояла тусклая лампа наподобие ночника и рюмки.
   -- Это Эдик, Даяна, Рон и Нильс, -- назвала она, по очереди тыкая в каждого. -- "Бездушная тварь" слышала?
   Судя по её тону и выражению на их лицах я не имела права сказать "нет".
   -- Немного.
   -- А это -- Вита, -- она подтолкнула меня в свободное кресло. -- Она... Она... Она здесь первый раз. Сделайте, чтобы человеку было весело. Приду -- проверю.
   Полина пригрозила им пальцем и ушла.
   -- Ты что пьешь? -- спросила Даяна.
   У неё были черные дреды и утыканные колечками брови, а между колен, сжавшись, сидел белый кролик.
   -- Ничего.
   -- И ещё хочешь, чтобы тебе было весело? -- если не считать вытатуированной на лбу надписи, по сравнению с остальными Эдик выглядел обычным. -- Текилу будешь?
   Он поставил передо мной чистую рюмку и сразу наполнил её.
   -- Ты вообще чем занимаешься? -- Рон был в бейсболке и тёмных очках, а на каждом его пальце красовались перстни.
   -- Учусь.
   -- В смысле?
   -- Просто учусь. В школе.
   Они переглянулись. Эдик протянул блюдце с дольками лимона.
   -- Ну, а тусуешься с кем? Кого знаешь?
   Я пожала плечами:
   -- Только Артёма и Макса.
   -- А...а, -- Эдик кивнул. -- Чернецкого? Ну, всё ясно.
   Они снова переглянулись и как бы заново оглядели меня.
   -- Где же они сами? -- спросила Даяна.
   -- Работать поехали. В лес.
   -- Лес? В первый раз такую студию слышу, -- заинтересовался молчавший всё это время Нильс. Его волосы были настолько белые, что казалось будто светятся в темноте. -- Чернецкий что-то записывает?
   -- Это просто лес. Обычный. Там стройка какая-то.
   -- Чё, реально? Работать? Руками? -- Даяна вытаращилась на меня. -- Это, наверное, какой-то другой Чернецкий.
   -- Может, это квест? -- на полном серьёзе предположил Рон. - И вместе с этим аттракционом там супер вип и всё включено?
   -- Вообще-то Костров обещал, что он с нами запишется, -- сказал Нильс. -- Второй месяц ждём. Анонс уже вышел, а в сентябре релиз.
   Я не знала, что ответить.
   -- Ты нас вообще слушаешь? -- резко спросил Рон.
   -- Да, конечно, -- спохватилась я. -- Думаю, Артём скоро вернётся и сделает всё, что обещал.
   -- Музыку нашу слушаешь? -- пояснил вопрос Эдик.
   -- Что-то слышала. Но немного.
   -- А что зашло?
   -- Что-то про любовь и смерть, -- на ходу придумала я.
   -- Это, наверное, "Рожденный в проклятье", -- сказал Эдик.
   -- Или "Локальная агония", -- предположил Рон. -- Что там было в припеве: "Ешь землю. Ползи на коленях" или "Изрезано в кровь. Пробито навылет"?
   -- Пробито навылет, -- наобум выбрала я.
   -- Ну, вот, точно! -- обрадовался Эдик. -- Я же говорил!
   -- А хочешь к нам на концерт? -- спросил Рон.
   -- Было бы здорово.
   -- Даяна тебе проход сделает. Она наш агент.
   -- Давай свои контакты, -- девушка передала кролика Рону и полезла в телефон.
   -- Нефиг, -- зло сказал Нильс. -- Пусть её Чернецкий приводит.
   Эдик рассмеялся:
   -- Не слушай его. Он просто за сингл переживает. Ты тут не при чем.
   -- Это из-за его новой девки, -- проворчал Нильс.
   -- Ты её видела? -- спросил Рон.
   Я усиленно затрясла головой.
   -- Нет, не видела. Понятия не имею.
   -- Странно, он вроде везде её с собой таскает, -- Нильс опрокинул в себя рюмку и, морщась, закусил лимоном. -- Говорят, серая мышь и лохушка. Встретил бы, придушил.
   -- Чернецкий уже не знает, как извратиться, -- Даяна забрала кролика назад. -- Когда вокруг слишком много прекрасного, всегда тянет к уродливому.
   -- За прекрасное! -- подмигнув мне, Эдик поднял рюмку.
   К счастью, в этот момент вернулась Полина, и мы ушли.
   На прощание Даяна помахала мне лапкой кролика.
  
   Мы прошли через комнату со столом и попали в гостиную. Свет в ней был приглушён и громко играла музыка. Несколько девушек в центре танцевали. Остальные сидели, сбившись в небольшие группки на дивана, и, глядя на них, переговаривались.
   Полина кивнула на двоих молодых мужчин лет двадцати пяти.
   -- Это Адам, сын Анатолия Гафнера. Знаешь Гафнера? Ну, того, который архитектор.
   -- Нет.
   -- У Адама сеть арт-кафе и продюсерский центр. А второй -- Тоби. Он немецкая модель. Адам с ним клип снимает. Красивый, правда? Сейчас я тебя с ними познакомлю.
   -- Нет, нет, не нужно. Я скоро пойду. Я уже отвлеклась. Спасибо.
   -- Как это пойдешь? -- нахмурилась Полина. -- Мы обязательно должны тебе кого-то найти.
   И тут неожиданно я всё поняла. Очень ясно и отчётливо. Зачем она меня пригласила и почему вообще возилась со мной.
   -- Можно я немного посижу?
   -- Хорошо, -- согласилась Полина. -- Осмотрись. А потом скажешь, кто понравился.
   Она подсела к Адаму и Тоби, а я тихонько выбралась в коридор, отперла входную дверь и ушла.
   Стоило только переступить порог, с души точно камень свалился, а настроение заметно приподнялось. Как бы не старалась Полина, никого лучше Артёма я всё равно не увидела. С ним никто даже сравниться не мог.
   Прыгая через ступеньки, я сбежала по лестнице и выскочила на улицу.
   Уже совсем стемнело, но вечер стоял светлый и очень тёплый. От нагретого асфальта и домов волнами шёл жар. Я глубоко вдохнула воздух, сделала пару шагов и прямо перед собой увидела того самого парня из кафе, которого Полина так беззастенчиво пригласила в гости.
   Он остановился чуть поодаль, дымил вэйпом и смотрел прямо на меня.
   -- Это же ты была в кафе с Полиной?
   -- Я.
   -- Уже уходишь?
   -- Да.
   -- Тогда и мне нет смысла туда идти. А где твой дом?
   -- В Измайлово.
   -- О'кей. Поехали, провожу.
   Пару минут шли молча. Мне было дико неловко и странно. Я и представить не могла, что он мог приехать специально ради меня. Ведь мы с ним даже не разговаривали.
   -- Сколько тебе лет? -- наконец спросил он.
   -- Семнадцать.
   -- Где учишься?
   -- В школе.
   -- И как?
   -- Хорошо.
   -- Отличница?
   Я кивнула.
   Вопросы у него были прямые, тон деловой, а взгляд тяжелый.
   -- Так я и думал. У тебя на лбу это написано.
   Его слова рассмешили. Артём тоже постоянно твердил, что у меня на лбу всё написано.
   На освещённых улицах по дороге к метро гуляло много людей. Мы шли размеренно быстрым шагом, а наш разговор немного походил на допрос.
   -- И давно ты с Полиной дружишь?
   -- Мы не дружим. Она знакомая моих друзей.
   -- Ладно. Теперь пора узнать, как тебя зовут.
   Он был очень уверен в себе, но без наглости или хамства.
   -- Вита.
   -- Необычно. Это значит "жизнь"?
   -- Когда я родилась, мама боялась, что не выживу, и поэтому так назвала.
   -- Мне нравится, -- резюмировал он. -- И что? Чем ты, Вита, занимаешься, увлекаешься?
  
   Всю дорогу, пока шли и ехали на метро, он спрашивал обо всём подряд. Просто задавал вопросы, но в подробности не вдавался. Иногда отрывочно говорил про себя: что в этом году закончил школу с золотой медалью и поступил на юридический факультет, что занимается спортом и любит Depeche Mode.
   Он был внимателен и хорошо воспитан. Открывал передо мной дверь, придерживал за локоть на эскалаторе и в вагоне. Маме бы он понравился.
   Помнится, я читала, что если человек в течение трёх минут не увидел в другом ничего раздражающего или отталкивающего, то он влюбляется. Но сколько я не пыталась разглядеть в нем раздражающие черты, никак не находила. И это немного беспокоило.
   Парень проводил меня до дома, а когда спросил номер телефона, меня вдруг осенило.
   -- Это тебя Полина подговорила?
   -- Насчёт чего? -- удивился он.
   -- Ну, проводить и вообще понравиться мне.
   -- Так с этим вроде было сразу ясно. Ещё в кафе. Она же мне сразу сказала, что я тебе понравился. Разве нет?
   -- Да. То есть нет. Просто это идея Полины.
   -- Значит, на самом деле я тебе не понравился?
   Увидев моё замешательство, он глухо рассмеялся, но "дожимать" не стал. Будь на его месте Артём, тот бы точно не успокоился, пока не вытянул из меня какое-нибудь откровенное признание.
   -- Кстати, если тебе интересно, меня зовут Ярослав, -- сказал он напоследок и, оставив меня негодовать по поводу своей несообразительности, ушёл.
  
  
  
  
Глава 10
Тоня
  
   Из-за плотно задвинутых штор на небольших квадратных окнах в доме царил полумрак. Амелин включил свет, но с его тусклым свечением едва ли стало лучше.
   -- Всё, что найдешь в холодильнике -- твоё, -- сказал он изнывающему от голода Лёхе. -- Только понюхай сначала. Кто знает, сколько это там валяется.
   -- Я сейчас что угодно готов сожрать, -- Лёха кинулся на кухню.
   Мы с Якушиным оставили рюкзаки у входа под вешалкой.
   -- Не волнуйся, -- заверила я Амелина. -- Мы попьем и уйдем.
   После того, как он увидел Якушина, между нами снова повисло напряжение. Но руку Якушину при встрече он пожал и даже пошутил что-то про моё падение в крапиву. После чего как ни в чём не бывало принялся заливать, что ему придется остаться в деревне ещё на несколько дней, чтобы решить какие-то формальные вопросы, связанные с домом, и что он понятия не имеет, зачем "Тоня всех переполошила".
   -- А это что? Компот? -- Лёха вытащил из холодильника большую эмалированную кастрюлю. -- Можно?
   -- Там всё можно, -- Амелин достал с навесной полки три стеклянных стакана и широкую кружку. Стаканы поставил на стол, а в кружку засыпал столовую ложку соды, залил водой из чайника и перемешал.
   -- Давай спину помажу.
   -- Обойдусь.
   -- И что, водку тоже можно? -- не унимался Лёха. -- Тут на три дня запоя.
   -- Пей, что хочешь. Я всё равно от неё дохну, а так бы не помешало.
   Амелин сунул чашку в руки Якушину.
   -- Протри ей спину. А то ночью спать не сможет.
   Якушин озадаченно посмотрел в чашку, на меня, затем отставил её на стол:
   -- Надумает -- сама намажется.
   -- Давайте я, раз никто не хочет, -- предложил Лёха, закончив разливать компот по стаканам.
   -- Разбежался, -- мне было не до шуток.
   Ожоги прилично зудели, а мутное поведение Амелина раздражало.
   Но Лёха похоже этого не понял.
   -- Ладно. Тогда на "камень, ножницы, бумага". Кто выиграет -- будет мазать, остальные держать.
   Якушин тупо заржал. И я поняла, что если я останусь, глум с чашкой продолжится. Просто забрала её и ушла в комнату.
   Это была большая прямоугольная комната с обоями в цветочек и фотографиями на стенах. Рядом с деревянной кроватью стоял покрытый кружевной салфеткой комод с десятком фарфоровых фигурок вокруг траурной фотографии бабушки.
   За платяным шкафом виднелась белая дверь, с другой стороны от неё -- занавешенное простынёй зеркало.
   Я подошла к фотографиям. Не знай я их историю, решила бы, что это самая счастливая в мире семья. Мужчина с кудрявыми волосами и черными как у Амелина глазами, молоденькая хорошенькая девушка, держащая за руку маленького белокурого ангелочка, и серьёзная женщина с узким худощавым лицом.
   В комнату едва слышно вошёл Якушин, остановился за спиной и негромко спросил:
   -- Он тебе тоже про дом наплёл? Что ему из-за него тут сидеть нужно.
   Я неопределённо пожала плечами. Объяснять, что на самом деле произошло, и что я ничего не знаю, не хотелось.
   -- А вот Алёна нам другую историю рассказала.
   Я насторожилась.
   -- Алёна тут при чём?
   -- Она хорошо его знает. Называла Костей.
   -- И что такого особенного она вам рассказала? -- я развернулась к нему и увидела, что в дверях стоит Амелин.
   -- Словно мухи, тут и там ходят слухи по домам, а беззубые старухи их разносят по умам! -- с ясной улыбкой то ли пропел, то ли проговорил он.
   -- Тогда рассказывай сам, -- сказал ему Якушин. -- Только честно.
   Амелин картинно прошагал через всю комнату, сел на стул и, запрокинув голову, с вызовом посмотрел на нас:
   -- На самом деле ничего такого, -- тон его сделался притворно беспечным. -- Какой-то дурень в карьер по пьяни навернулся. Сплошь и рядом такое происходит. У Милы знакомый с эскалатора свалился. Просто шёл и под ноги не смотрел. И это днём в метро. А тут темнота, лес и дороги отвратительные.
   -- Костя, -- я насторожилась. -- При чём тут ты?
   -- Знаешь, вот и я тоже самое полицейским сказал: "При чем тут я?" Какая-то глупость, честное слово, -- он развел руками. -- Тому парню двадцать три и у него разряд по дзюдо.
   Якушин с непроницаемым лицом подошёл к окну, отодвинул тюлевую занавеску и выглянул во двор.
   -- Ты там был? -- спросила я. -- Раз полицейские пришли к тебе, значит, не просто же так.
   -- Просто так, -- с чистосердечным изумлением Амелин распахнул глаза. -- Просто взяли и пришли. С самого утра как вломились. Часы на кухне разбили -- так дверью хлопнули. Паспорт забрали.
   Если бы я его не знала, то с лёгкостью могла купиться на это пылкое заверение.
   -- А что говорит Алёна? -- я посмотрела на Якушина.
   -- Да, -- с деланным любопытством Костик склонил голову набок. -- Что говорит Алёна?
   -- Говорит, что друзья погибшего парня заявили в полиции, будто это он его столкнул, -- Якушин кивнул на Амелина. -- Подробностей она не знает, но за день до этого у них конфликт вышел на карьере, а потом Костя пришел к нему и устроил целый спектакль на весь коттеджный поселок. Так?
   Амелин продолжал улыбаться:
   -- Ну, почти. Только не спектакль, а шоу. На мне была маска, ремень, за спиной баллон опрыскивателя с кровью, в руках стальной брандспойт, а в наушниках Кейв. И до тех пор, пока Гриша за мной не погнался, выглядело это шикарно.
   -- Видишь, Тоня, ты о нем волнуешься, всех на уши подняла, незнакомого человека заставила тащиться чёрте куда, а он опять дурку включает и паясничает. Ты как хочешь, а я пошёл. Мне даже не интересно, что он выдумает дальше.
   Якушин направился к выходу, но Амелин оказался быстрее и заслонил собой дверь.
   -- Ну ладно. Чего ты сразу? Мы ведь спокойно могли обойтись без этого. Пошли бы погуляли или просто поболтали. Я вот считал, что Тоне не нужны проблемы, не хотел её расстраивать, но ты решил по-другому.
   Последние слова прозвучали угрожающе.
   -- Да ты сам одна сплошная проблема, -- изо всех сил стараясь сохранять рассудительное спокойствие, Якушин смерил его холодным взглядом.
   -- А я вот реально не понимаю, что за кипиш, -- Лёха небрежно отодвинул Амелина в сторону, освобождая проход. В одной руке у него был большущий бутерброд, в другой -- чашка. -- Ну мало ли кого в чем обвиняют. Я почти всю зиму в отделении проторчал. Отписки разные строчил. Всё это фигня. Пусть сначала докажут! Главное -- ни в чем не сознавайся и не трепи лишнего.
   -- Костя, -- взмолилась я. -- Можешь рассказать всё по-человечески? По-честному? Я уже ничего не понимаю.
   -- Хорошо. Только сразу предупреждаю, -- Амелин обошёл парней и пристроился у подоконника. -- Это не прикольная история, а другую я сочинить не успел.
   Лёха со всего маху плюхнулся на кровать, потом, заметив бабушкину фотографию на комоде, пристыженно вскочил и встал посреди комнаты рядом с Якушиным, небрежно опершись о его плечо.
   -- Всё случилось на следующий день после похорон. Мила собралась и должна была с самого утра уехать. Но потом такая говорит: "Пойду искупаюсь, а то всю дорогу по жаре трястись". И ушла на карьер. Но проходит час, полтора, её нет. Я забеспокоился и отправился искать. Ну и нашёл. Там, на карьере. Подсела к этим уродам и уж в хлам. Вся такая весёлая, смеётся, на четвереньках ползает, а они ржут. Типа в карты на желания играют. Но это никакая не игра была, а тупо глум. Только Мила этого не понимала и выполняла всё, что скажут, а девка их одна всё на телефон записывала, -- Амелин потупился.
   Наверное, действительно, не стоило заставлять его рассказывать такое при всех. Но я же не знала.
   -- А Мила -- это кто? -- пробубнил с набитым ртом Лёха.
   -- Мать моя.
   -- Фигасе! Я бы сразу вломил.
   -- Их там пятеро было. Трое парней и две девчонки. И я просто хотел её забрать. Сказал, что без неё не уйду, ну, и что не хочу с ними ссориться. Но они были пьяные и веселились. А на следующее утро, как только я отвёл Милу на станцию, приехали полицейские и стали выспрашивать, действительно ли я угрожал Грише. Я объяснил, что у нас с ним серьёзные различия в мировоззрении. Тогда они сказали, что те ребята считают, будто это я его столкнул в карьер, и даже написали заявления. Я ответил, что ничего подобного не делал. Но они не особо поверили, велели ждать и ушли. Вот, собственно, и вся история.
   -- Нет, подожди, -- я присела на край освободившегося стула. -- Что ты им сделал? Я же тебя знаю, Амелин. Что ты там устроил? И при чём тут маска, баллон и кровь?
   -- Да ничего я им не сделал. Почти.
   -- Ты обещал честно.
   -- Хорошо, -- он занавесился отросшей чёлкой. -- Я просто выбросил их телефоны в воду.
   -- Все?
   -- Четыре из пяти. Ещё ключи какие-то и очки.
   -- Зашибись, -- Лёха заржал. -- Отличный ход. И что потом?
   -- Вот как раз то, что было потом не очень интересно.
   -- Амелин! -- моё терпение заканчивалось.
   -- Ну, они пытались меня утопить, а я пытался не утонуть. Потом пошёл домой, взял маску и баллон... Нет, правда, это было эпично, -- он оживился. -- Вся морда этого Гриши была в крови и одежда, и входная дверь, и всё вокруг. Он такой только раскрывает рот, а я ему -- струю. Aliud ex alio malum.
   -- Чего? -- Лёха перестал жевать.
   -- Одно зло вытекает из другого, -- охотно перевёл Амелин. -- А хотите, маску покажу?
   И, не дожидаясь ответа, размашистыми шагами рванул в комнату за белой дверью.
   Якушин подошёл ко мне и, немного наклонившись, с укоризной сказал:
   -- Ты вроде разумная девушка, а как с ним встречаешься, весь разум заканчивается.
   Я мигом вспомнила его примитивные подкаты к Алёне:
   -- А что это за прекрасный пёс? А что это за чудесная порода? Или, быть может, это единорог, отбившийся от стада?
   Якушин недовольно закатил глаза.
   -- Опять он в какую-то историю вляпался, а ты поощряешь. К нему же не просто так всё это липнет...
   Саша осёкся, потому что перед нами предстал Амелин, но не просто в маске. На его плечах сидела большая резиновая голова белого кролика, а на груди перекрещивались кожаные ремни бандажа в стиле БДСМ с острыми серебристыми клёпками и ошейником под горлом. Кролик был обычный, карнавальный, но выглядел довольно страшно. В уголке правого уха запеклась кровь.
   -- Жесть! -- восхитился Лёха. -- А кровь-то ты где взял?
   -- Да на свиноферме за бутылку водки два ведра давали, -- голос под маской звучал устрашающе. -- Но мне и одного было достаточно.
   -- Дай померить, -- попросил Лёха.
   -- Алёна подарила, -- с довольной улыбкой похвастался Костик, передавая маску Лёхе, и медленно перевёл взгляд на Якушина. -- Она миленькая, правда?
   -- Не то слово, -- пробубнил из-под маски Лёха.
   -- Это тоже она? -- Саша брезгливо подцепил пальцем лямку бандажа.
   -- Не. Это Милины штучки. Целый чемодан притащила. Реквизит. Она же танцует. Стриптиз. Ты не знал? Хочешь, мы тебе тоже что-нибудь подберём? Как ты относишься к латексным стрингам?
   -- Дебил, -- Якушин отпихнул его, но потом рассмеялся. -- Самый лучший реквизит, к твоему сведению, это белый халат.
   -- У...у...у, -- протянул кролик. -- У вас тут становится всё интереснее и интереснее. А где посмотреться можно?
   -- Здесь, -- Амелин сорвал с зеркала простыню.
   -- Вот, чёрт, -- Лёха в образе кролика испуганно шарахнулся в сторону. -- Прости. Я забыл. Нельзя же, когда покойник. Пока душа не улетит. А то заглянет в зеркало и навсегда останется призраком.
   -- Одним призраком больше, одним меньше. Это не существенно, -- Костик завернулся в простыню. -- Я даже буду рад, если бабушка останется здесь. Убитому мальчику будет не так страшно.
   -- Всё равно я не понимаю, -- Якушин скрестил руки на груди и нахмурился. -- Если весь посёлок видел, что ты ушёл, а Гриша остался дома, то почему всё равно обвиняют тебя?
   -- Ну ты чего? -- Амелин удивлённо округлил глаза. -- Как он мог остаться дома, если за мной побежал? Сам подумай.
   -- Ты этого не говорил.
   -- Ты просто невнимательно слушал. Он погнался за мной, я перепрыгнул забор и смотался в лес. А потом его нашли в том карьере. Доказательств моей вины у них нет, но и у меня нет доказательства обратного.
   -- Если чуваки заяву заберут, то к тебе вообще вопросов не должно быть, -- со знанием дела сообщил Лёха и снова отправился на кухню.
   -- А что, если поговорить с этими ребятами? -- мне показалось это отличным решением. -- Узнать, что им нужно. Хочешь, я поговорю?
   -- Я хочу, чтобы ты поскорее уехала.
   -- Это я уже поняла, -- злость на его побег вспыхнула с новой силой.
   -- Здесь не самая доброжелательная обстановка, -- поторопился объяснить он. -- Лето же. Народу кругом полно. А я им не нравлюсь, понимаешь?
   -- Мало ли кто кому не нравится. У тебя свой дом, свой участок, ты ни к кому не лезешь, а если у них что-то подгорает -- пусть идут лесом.
   -- Это не Москва, глупенькая, здесь что угодно может случиться.
   -- И как, по-твоему, я должна спокойно уехать, зная, что может случиться "что угодно"? -- я уже прилично завелась. -- Либо мы уезжаем вместе, либо я остаюсь.
   Якушин с интересом наблюдал за нашей перепалкой, пытаясь понять, что остаётся недосказанным.
   -- Хорошо, -- Амелин резко встал. -- Поедем вместе. Прямо сейчас. Только вещи покидаю, и поедем.
   Он снова исчез в той комнате.
   -- Слушайте, что за паника? -- Лёха вернулся с бутылкой водки в одной руке и коньяком в другой. -- Жратвы полно, водка халявная, хата свободна. Вы чего, народ? Люди специально за этим на курорты ездят. Зря сюда по жаре тащились? Эй, доктор, ты что пьешь?
   -- Не нужно ему уезжать, -- неожиданно серьёзно произнес Якушин. -- Посидит себе спокойно и всё разрулится. А уедет -- решат, что сбежал. Ну и понесётся... Забыла, как это бывает?
   -- Вот и я о том, -- подхватил Лёха. -- К чему торопиться?
   -- Ну, я готов, -- Амелин вышел в том же самом виде, даже сумку с собой никакую не взял, только бандаж снял, а на шее болтались наушники.
   -- Всё. Расслабься, -- Лёха взял его за плечи и участливо заглянул в глаза. -- Так и быть. Мы остаёмся.
   Амелин непонимающе захлопал глазами.
   -- Утро вечера мудренее, -- поучительно сказал Лёха, впихивая ему в руки рюмку. -- Я знаешь, что придумал? Мы сейчас поляну накроем. У тебя же столько еды. А уедешь -- пропадёт. Вот, доктор меня тоже поддерживает. Посидим, пообщаемся... Алёнку позовём. Правда шансов у него никаких, но это детали.
   -- Не понял? -- Якушин всё ещё пребывал в каких-то своих мыслях.
   -- А чего тут понимать? Тебе просто в этот раз не повезло. Если бы я с вами не поехал, у тебя бы точно с ней всё получилось.
   Саша, ещё в школе избалованный женским вниманием (а в своем медицинском колледже и подавно) несколько оторопел от такого заявления.
   -- Она сюда не придёт, -- Амелин отставил рюмку на комод.
   -- Не боись, -- Лёха небрежно махнул рукой. -- Уломаем. Мне показалось, она добрая и сговорчивая. Так увлекательно про майских жуков рассказывала.
   -- Она сюда не придет, потому что делать ей здесь нечего, -- Амелин подошёл и встал передо мной. -- Так, что? Едем?
   Я прекрасно знала это гипнотическое выражение покорного вызова. Мы могли помириться прямо сейчас, но присутствие Якушина и Лёхи всё усложняло.
   -- Знаешь, я, пожалуй, останусь. Мне тут понравилось. Дом такой уютный, повсюду кружевные салфетки, ангелочки на полках и на стенах тоже, в саду яблоки и до карьера недалеко. Но ты, если хочешь, можешь ехать один.
   -- Как один?
   -- Ты какого чёрта от меня прятался?
   Вопрос застал его врасплох.
   -- Значит, остаёмся? -- спросил Лёха с надеждой.
   -- Да! -- решительно сказала я.
   -- Нет, -- в один голос со мной произнес Якушин и, как бы обозначая серьёзность своих намерений, вышел из комнаты.
   Лёха тут же встрепенулся, прихватил коньяк и побежал за ним.
   -- Сливаешься даже без борьбы, как последний лузер? А по тебе и не скажешь.
   С кухни до нас доносилось каждое слово.
   -- Это глупо, -- ответил Саша. -- Я людям никогда не навязываюсь. Если хотят, они сами ко мне приходят.
   -- А что, так можно?
   -- Так нужно.
   Послышался звон рюмок.
   -- Это в своём медколледже ты первый парень на деревне, а при адекватной конкуренции -- так, третий сорт.
   Амелин осторожно взял меня за пальцы.
   -- Ты правда хочешь остаться?
   -- Да, -- задержав на несколько секунд руку в тёплой ладони, я спрятала её за спину. Мы ещё не до конца разобрались с его позорным бегством. -- Ребята тоже останутся.
   Он подошёл к белой двери и распахнул её.
   -- Можешь ночевать здесь.
   Маленькая, тёмная комнатка с металлической кроватью под окном и пёстрым советским ковром на полу, посреди которого в беспорядке были навалены старые видео и аудио кассеты. В углу на стопке книг стоял ноутбук с тысячью подключенных к нему проводков. Рядом -- настоящий видеомагнитофон. У дальней стены -- раскладушка.
   -- Раскладушка моя, а кровать Милина. Но мы можем спать на ней. Парни лягут в бабушкиной комнате.
   По цветастому покрывалу скользили солнечные блики. На решетчатой спинке кровати висел домашний женский халат.
-- Я не хочу спать на Милиной кровати.
-- Но на раскладушке будет тесно. И она скрипит.
-- Мы с ребятами переночуем на той половине дома. Не положишь же ты их в бабушкину постель. Её дух вряд ли обрадуется Лёхе.
-- Почему мы не можем просто спать вместе? Просто спать, - он подошёл очень близко, но я отступила и чуть было не раздавила попавшуюся под ногу кассету.
   -- Потому что я тебя знаю.
-- Ты так неприятно это сказала, будто в том, что я тебя люблю есть что-то плохое.
-- Дело не в любви, а в том, что ты слишком запросто ко всему этому относишься.
-- Но какой смысл усложнять, если ты меня тоже любишь? Или я просто себе это придумал?
   -- Знаешь, если бы я выросла среди проституток и стриптизерш, то тоже считала бы, что между сексом и любовью никакой разницы нет.
-- Зачем ты так говоришь?
-- Затем, Костя, что ещё час назад ты пытался от меня убежать, а сейчас я должна с тобой ночевать? Это по-твоему нормально?
   -- Я же сказал: просто спать. Вместе. Рядом. Как в Капищено. Не знаю, чего ты себе навоображала.
-- Доставай ключи!
-- Тот дом не открывали больше десяти лет. Там горы пыли и грязи.
   -- Вот и посмотрим.
   -- Это плохая затея, -- крикнул он мне в спину, но я уже была на кухне.
  
-- Мы идём на ту часть дома, -- объявила я сидевшим за столом парням.
   Между ними стояла бутылка коньяка и тарелка со пожухшим зеленым виноградом. Судя по глазам обоих, они выпили уже не одну рюмку.
   -- А что там? -- спросил Лёха.
   -- Спать там будем. Нужно убраться.
   -- Ладно, -- Якушин согласно кивнул. -- Помогу вам и сразу поеду.
  
   Расположение комнат на второй половине дома было в точности такое же, как и на половине Амелина, только всё наоборот, словно в зеркальном отражении.
   Обои и шторы во всех комнатах и на кухне были однотонные -- выцветшие и серые от пыли. В большой пустой комнате, точно в Кентаберрийском замке, темнело не оттирающееся пятно.
   Мебели не было нигде, кроме маленькой комнаты, в которой обнаружились наставленные друг на друга кровати.
   -- О! -- обрадовался Амелин. -- Я думал, их выкинули. У меня вот эта была, с царапиной на боковине. Тоня, выбирай её. Она мягкая. И коврик! Смотри!
   Он вытащил из груды одеял скрученный гобеленовый коврик.
   -- Помнишь, я тебе рассказывал?
   -- Ну что, выносим? -- спросил Якушин, подхватив один конец кровати и ожидая, что кто-то из ребят поможет ему её вынести.
   -- Погоди, -- остановил его Лёха. -- Не ставить же её в грязь. Нужно сначала полы помыть. Слышь, Тоня? Давай-ка помой, а мы покурим пока.
   -- Возьми и сам помой, -- его наглое поведение начало раздражать.
   -- Я помою, мне не трудно, -- спокойно откликнулся Лёха, -- только тогда кровати таскать будешь ты.
  
   За водой пошли с Амелиным к тому торчащему из земли крану, который, как выяснилось, назывался "колонкой".
   На улице немного посвежело, в небе появились птицы.
   -- Давай, раз уж ты осталась, ты больше не будешь на меня обижаться? -- примирительно сказал он, забирая у меня из рук ведро.
   -- Почему это я не должна обижаться, если я осталась?
   -- Ну, ты же сама сказала, что если уедешь, то обидишься, но ты не уехала.
   -- Я сказала, что я тебе этого не прощу.
   -- Так и есть, а теперь получается, что должна простить.
   Он остановился, поставил ведро на землю и взял мои руки в свои.
   -- Тебе бы понравилось, если бы человек, которым ты дорожишь больше всего, увидел тебя в унизительном и глупом положении?
   -- Тому человеку, которым я дорожу, должно быть глубоко безразлично, что думают другие, если это унижает меня.
   -- Это ты сейчас так говоришь, -- его щёки неожиданно раскраснелись, а в глазах появился блеск. -- Ты же гордая, Тоня! Ты очень гордая. Когда ты пришла... Когда постучала в дверь. Я готов был умереть. Правда. Прямо там. Лишь бы ты ничего не узнала.
   -- Вот только не надо, -- я подняла ведро, и мы пошли дальше. -- Ты сам надел дурацкого кролика и устроил "настоящее шоу". Мне показалось, ты очень горд своим поступком.
   -- Ну почему ты не хочешь понять?! -- с выражением глубокой тоски проговорил он полушёпотом. Взгляд сделался сиротливым и глубоко несчастным. -- Я ведь пытаюсь сказать, что мне стыдно за это.
   -- Серьёзно? Что-то я не слышу ни капли раскаяния.
   -- По правде сказать, пока ты не приехала, я не раскаивался, но теперь просто не нахожу себе места. Сразу, как только увидел тебя у двери. В ту же секунду... Раскаялся.
   -- Слушай, Амелин, если ты боишься, что я узнаю, какой ты придурок, то можешь не переживать, об этом я знаю уже давным-давно.
   -- Правда? -- он снова остановился. -- И всё равно приехала?
   Игра продолжалась, но я уже устала от недосказанности и обид.
   -- Просто я соскучилась, -- призналась я.-- И мне совершенно безразлично, в чем тебя обвиняют. А ещё жаль, что я не видела этого психоделического кролика. Уверена, было эпично. И то, что телефоны ты выкинул -- круто. Я бы тоже так сделала. И что за Милу заступился, хоть она и не заслуживает. Знаешь, Амелин, пусть ты и придурок, но, во всяком случае, не козел. А это для парня самое главное.
   -- Для какого ещё парня?
   -- Для моего.
   Он крепко обнял меня и прижался к щеке.
   -- Давай больше никогда не будем ссориться?
  
  
Глава 11
Никита
  
   На второй день нашего пребывания в лагере нас разбудила громкая, разносящаяся по всей округе музыка. Мелодия была очень знакомой, но в отвратительном джазовом исполнении, и я, ещё не до конца проснувшись, долго и мучительно пытался вспомнить сквозь сон оригинал. До тех пор, пока голос Дятла не вернул меня к действительности.
   -- Что это?
   -- Металлика, -- тут же ответил я и проснулся.
   Дятел лежал завернувшись в простыню, будто в кокон. Всю ночь он ныл, что его жрут комары, ворочался, обливался аэрозолем от укусов насекомых и не давал мне спать.
   Трифонов же вырубился мертвецким сном минут через пять после того, как легли и ничего этого не слышал. Теперь же, едва пробудившись, он быстро выбрался с нашего лежбища, покрутил головой, разминая шею, потёр плечи, помахал руками. Сделал два шага и распахнул входную дверь.
   Освежающий ветерок пробежал по комнате и вылетел в оставленное открытым на ночь окно.
   -- Это подъём, -- пояснил он Дятлу. -- В лагере.
   Дятел вытянул локти из кокона и продемонстрировал мне красные, расчёсанные пупырышки укусов, после чего жалобным тоном сообщил:
   -- На ногах ещё хуже.
   Тифон надел штаны и кроссовки. Взял ведро и исчез в дверном проёме. Через минуту послышался голос Макса, Трифонов ему что-то ответил, затем раздался отрывистый крик, топот, звук ударившегося о стену дома ведра.
   Дятел перепуганно вскочил и прямо в трусах кинулся смотреть, что происходит.
   Мне же и не глядя было ясно, что они обливают друг друга водой из поставленной между домами бочки. Ну и, соответственно, душераздирающий вопль Дятла не заставил себя ждать, и по тому, как он верещал, можно было подумать, что они засунули его в эту бочку целиком. Так что во избежание принудительных водных процедур я решил не торопиться с подъёмом и блаженно растянулся на кровати.
   Буквально на секунду прикрыл глаза (или мне показалось, что на секунду), как кто-то резким движением сорвал с меня простыню, и на живот упало нечто мокрое, дико холодное и противное. От неожиданности я заорал и замолчал, только когда увидел, что это просто полотенце.
   -- Давай, вставай, -- скомандовал Тифон.
   Приятную расслабленность сняло, как рукой.
   -- Иди нафиг, -- я швырнул в него полотенце. -- Тупые шутки.
   -- Чем быстрее начнём, тем больше успеем, ты в курсе?
   -- Я тебе не Соломин, ясно?
   Не знаю, что на меня нашло, но неожиданно я прилично разозлился.
   -- И? -- он с вызовом уставился на меня. -- Что ты этим хотел сказать?
   -- Сам знаешь.
   -- Соломин, между прочим, уже научился консервные банки открывать и спичками пользоваться, а ты всё ещё дрыхнешь.
   -- Вы там обливались.
   -- Короче, чтоб через две минуты был на улице, -- сказал он это таким тоном, что мне вообще расхотелось куда-либо идти.
   Просто остаться в кровати и пролежать целый день. Назло. Специально, чтобы много о себе не воображал. Не станет же он меня насильно тащить. Интересно, что вообще сделает?
   Я подумал о Зое, о том, что Трифонов "нависает", и в очередной раз злорадно отметил, что это её выбор.
  
   Они застелили уличный стол тремя разодранными пакетами. На белых пластиковых тарелках лежал нарезанный чёрный хлеб, огурцы и яблоки, между ними стояли две открытые банки со шпротами, крышки которых были жестоко изуродованы, и дымящийся чайник. Тифон по-прежнему в одних штанах безжалостно пилил колбасу складным ножиком. Дятел распаковывал коробку с чаем. Макс жарил на мангале сосиски. Удивительно, что они так заморочились завтраком. Видимо, я действительно провалялся дольше, чем думал. Спросил, чем помочь, но Трифонов ответил только "пожрать быстрее".
   Однако, когда уже сели и стали есть, я вдруг сообразил, что Артёма с нами нет.
   -- Тёма так рано не встаёт, -- сказал Макс.
   От удивления я сделал такой большой глоток чая, что обжёгся. Посмотрел на реакцию Трифонова, но тот, чуть щурясь от дыма, преспокойно курил. На его плечах сидело комаров пять, а он их будто не чувствовал.
   Тифон терпеть не мог мажоров, халявщиков и всяких приспособленцев, но тут что-то пошло не так, и я никак не мог понять, в чём подвох. Подобная дискриминация, скорее даже социальное неравенство показалось мне возмутительным, но я промолчал. Пусть сам решает, кто чего стоит.
  
   На строительной площадке тени не было и в помине, и когда мы вышли к ней из спасительной гущи деревьев, нас обдало раскалённым воздухом, а из-под ног поднялись столбы белой пыли. Запахло сухим песком и цементом.
   Рядом с двумя огромными контейнерами, которые нужно было заполнить, мы нашли тачку, коробку с рабочими перчатками, три совковые лопаты, кувалду и строительные носилки.
   Первые два часа дело шло весело и бодро. Мы перетащили большие куски рам, длинные доски и тяжеленные плиты, за счет чего один контейнер заполнился почти на четверть. Но потом пришёл Борис, посмотрел на нашу работу и сказал, что мы всё делаем неправильно. Все цельные и объемные куски нужно разламывать или разбивать, чтобы они заполняли контейнер целиком, тогда вывезти получится значительно больше, и это очень важно, потому что каждый контейнер стоит денег. Тогда Макс запрыгнул внутрь, и мы с ним что могли доставали обратно, а Тифон расфигачивал всё это кувалдой.
   Артём появился где-то около двенадцати. Свеженький, бодрый, приятно пахнущий, в чистых серых спортивках и белой майке, тогда как все мы были с головы до ног покрыты налипшим на влажную кожу слоем цементной пыли и песка.
   Он громко похвалил нас, похлопал меня по спине и предложил отправиться обследовать ещё не разрушенный корпус. При этом тон у него был такой насмешливый и беспечный, что дико захотелось послать.
   Однако вместо меня это сделал Макс и, будто именно этого и ожидая, Артём нацепил перчатки и довольно охотно подключился к нам.
   Работал он быстро, нетерпеливо и решительно. Так что дело пошло быстрее, да и веселее тоже, потому что разговаривал он почти так же много, как Лёха. Анекдоты, конечно, не травил, но смешно подкалывал Дятла про унитаз с подогревом и не очень смешно меня по поводу истории с Тоней.
   После он в красках стал вспоминать, как Тифон в больнице упал в обморок, когда ему делали укол, из-за чего у медперсонала на этаже начался переполох, а древние бабки из очереди то и дело заглядывали в процедурный кабинет и грозились воспользоваться его беспомощным состоянием.
   Трифонов неловко оправдывался, что это от голода, но дикий гогот заглушил все его слова.
   После шести нестерпимый зной стал спадать, однако мы с непривычки уже так упахались, что особого облегчения это не принесло. Каждый ждал, что кто-то другой первым скажет "хватит". Но все молчали. Даже ханурик Дятел на заплетающихся ногах упрямо продолжал таскать мусор. Я всё надеялся, что это будет Артём, но тот, пока меня не было, успел поспорить с Максом, кто дольше продержится и, судя по упрямой настойчивости обоих, противостояние могло продлиться до ночи. Трифонов, как обычно, включил свою внутреннюю кнопку Терминатора и делал вид, что ничего не замечает. Я же просто не мог себе позволить оказаться самым слабым звеном, поэтому тоже терпел. Разговаривать перестали, только время от времени переругивались.
   Первая девчонка появилась на крыше, когда Дятел был готов вот-вот сломаться. Он долго стоял, делая вид, что пьёт из пустой бутылки. Потом опустился на корточки и прислонился спиной к раскалённому на солнце контейнеру, обжёгся и с жалобным поскуливанием начал бегать вокруг Тифона.
   -- Андрей, а у нас есть график? Ты не подумай, я ничего, просто интересуюсь. До каких пор мы будем работать?
   -- До первой крови, -- бросил тот в ответ.
   Дятел хотел ещё что-то сказать, но вдруг с гримасой удивления посмотрел вперёд, и мы все тоже посмотрели туда.
   На крыше примыкающего с той стороны к сетке трёхэтажного бетонного здания стояла девчонка и в упор смотрела на нас. На ней была майка по типу тельняшки и белые шорты. Заметив наши взгляды, она попятилась, на какое-то время исчезнув из поля зрения, однако вскоре снова появилась с тремя подругами, которые также беззастенчиво уставились.
   Все прилично оживились. Дятел стыдливо натянул футболку, Макс наоборот снял, я же решил резких движений не совершать, только лицо протёр.
   Артём взял у Трифонова сигарету и, с картинным видом закурив, какое-то время изучающе их разглядывал, затем громко, будто приговор, объявил:
   -- Малолетки.
   -- Ясное дело, -- фыркнул Тифон. -- Это же детский лагерь.
   -- Ты говорил вожатые.
   -- Те были вожатые.
   -- Две из них вроде ничего.
   -- Как ты видишь? -- удивился Дятел. -- Я ни одного лица не могу различить.
   -- А лица и не нужны. Но то, что малолетки -- факт.
   -- Шёл бы ты отсюда, -- ровным голосом проговорил Макс. -- У тебя уже есть малолетка.
   Артём, посмеиваясь, смерил его оценивающим взглядом.
   -- Насчёт меня не переживай, им наши морды тоже не видны, так что у тебя есть шанс.
   Сложен Макс был действительно неплохо: без пацаньей худобы или лишней массы. Я не девчонка и по-нормальному мог оценить только мышцы, ширину плеч и пресс. До Тифона ему, конечно, было далеко, но моему тренеру по футболу он бы понравился.
   -- Всё равно свали, -- сказал Макс.
   Но Артём, нарочно запрыгнув на разбитый бетонный блок, принялся красоваться и позировать, как для фотосессии. Дятел громко захихикал. Девчонки достали телефоны.
   Макс запустил в Артёма куском фанеры, тот поймал его на лету и отправил обратно. Фанера шлёпнулась плашмя на песок, обдав столбом пыли тащившего арматурную сетку Тифона, из-за чего тот разозлившись, со злостью швырнул сетку в контейнер, но не рассчитал, и торчащий ржавый прут прилично расцарапал ему запястье.
   Крепко выругавшись, Тифон взглянул на руку, потом заметил, что девчонки нас снимают, и раздражённо бросил Артёму:
   -- Чё за фигня?
   -- Я же для вас стараюсь, -- Артём спрыгнул с блока. -- Вон, Никитос глаз с них не сводит. Готов спорить, уже раздел парочку.
   Все резко обернулась на меня.
   Может я и смотрел, но не больше остальных, и ничего такого, пока Артём не сказал, подумать не успел. Однако стоило ему это произнести, как глаза сами собой устремились на крышу в поисках обнажёнки.
   -- Всё ясно, -- сказал Трифонов. -- Сворачиваемся.
   -- Блин, Тиф, это гон. Просто отвлёкся... -- начал оправдываться я и тут увидел, что из его крепко сжатого кулака закапала кровь. Одна за другой бурые капельки падали в песок и сворачивались. -- У тебя кровь.
   -- Знаю, -- он потряс кистью. -- Поэтому и говорю -- сворачиваемся.
  
   Выход к озеру находился неподалёку от домиков.
   Вечернее солнце ласково заливало всё вокруг розово-оранжевым светом. С правой стороны от нас тянулось огороженное сеткой кукурузное поле. С левой -- лес.
   Один за другим, грязные и измученные, как пленная армия, мы тащились по узкой просёлочной дороге.
   Если таким был всего лишь первый день, то что же будет дальше? Этот вопрос, похоже, беспокоил не меня одного.
   В конце поля нам повстречались двое мрачных деревенского вида мужиков и по тому, как они подозрительно поглядывали, мы поняли, что это фермеры и они стерегут поле. Хорошо было бы как-то прикольнуться над ними, но сил уже ни у кого не осталось.
   Озеро оказалось лесное, большое и тёмное, на его поверхности отражались верхушки сосен. Людей на берегу почти не было.
   Макс с Артёмом, скидывая одежду на ходу, бросились наперегонки к воде. Дятел побежал за ними.
   -- Ты как? -- я кивнул на небрежно забинтованную руку Трифонова.
   -- Царапина как царапина. Мозоль от кувалды хуже, -- он показал здоровый волдырь на левой руке.
   -- У меня тоже, -- я раскрыл покрасневшие ладони. -- Может, зря сразу так впряглись?
   -- Нормально. Раскачиваться времени нет. Привыкнем.
   -- Я бы не хотел к такому привыкать. Когда нужно привыкать -- это называется каторга.
   -- На каторгу отправляют насильно, а тут никто никого не заставляет.
   Мы опустились на траву. Он достал сигареты, закурил, выпустил в воздух струйку дыма.
   -- Просто думай о том, чего больше всего хочешь, и тогда все напряги побоку.
   -- А что ты хочешь?
   -- Я уже говорил.
   -- Мотик?
   -- Ну да.
   -- Только ты не обижайся, но я всё равно не могу понять, зачем тебе он.
   Тифон посмотрел на меня, как на упоротого.
   -- Не, про Зою и работу я помню. Но, если ты осенью в армию уйдешь, то нафига он тебе прямо сейчас? Когда ты вернёшься, пройдет целый год и это будет осень. Зимой не поездишь. К весне пройдет почти два года. А он так и будет у тебя просто стоять и ржаветь. Два года, Тиф. Представляешь, какая это чёртова куча времени? Столько всего может измениться. А что, если он и не понадобится тебе потом?
   Я ничего конкретного не имел в виду, только то, что говорил, но Трифонов подозрительно прищурился, сплюнул между кроссовок и медленно повернул в мою сторону голову. Дракон на шее тоже повернулся, и будто ощерился.
   -- Почему не понадобится?
   -- Я, например, в прошлом году не знал ни тебя, ни Лёху, ни... Зою. Терпеть не мог Соломина и больше всего на свете хотел остаться в своём старом районе, с матерью и Боряном. А сейчас понимаю, что просто цеплялся за старое. Когда ты вернёшься, начнёшь учиться, наверняка найдешь себе другую работу. Возможно, машину купишь. За один год может столько всего произойти. А вдруг Зойка вообще от тебя соскочит и загород кататься не придется, -- последнее я брякнул просто так, больше ради подкола, но в ту же секунду пожалел.
   Его лицо в одно мгновение сделалось каменным. Он смотрел молча, с опасным недоверием переваривая мои слова. Потом отвернулся и с силой вмял окурок в землю.
   -- Не. Всё будет нормально. Зоя надёжная. Мы с ней одна команда. Она меня не предаст. А я её, -- по его голосу я понял, что он уже думал об этом и именно так успокаивал себя. -- Зоя лишь бы на кого не поведётся. Она разборчивая. Я не то, чтобы понтуюсь, просто ты же сам знаешь.
   Тифон сказал это ни на что не намекая, по-простому, но получалось "лишь бы кто" -- это я. Зоя и в самом деле так привыкла к его "крутизне", что мерила этими мерками всех. В том числе и меня.
  
   Вода была освежающая, живительная. В ней я сразу почувствовал, как болят мышцы, обгоревшая на солнце кожа и мозоли на руках. Но резко вспыхнув, вся эта боль тут же успокоилась и по телу потекла расслабляющая нега. Я лёг на спину, раскинул руки в стороны и, покачиваясь на поверхности, погрузился в оранжево-розовое небо. Душный, пыльный, тяжёлый день медленно таял в его нежной дымке.
   Громкие голоса разносились по всему озеру и исчезали где-то в верхушках сосен -- это Артём с Максом обнаружили на другом берегу верёвку, привязанную к склонённому над озером дереву и прыгали с неё. Дятел побежал к ним по берегу.
   Трифонов сказал думать о том, чего хочешь. Но чего я хотел? Зачем ввязался в это приключение? Ясно, что не из-за денег, и то, что будет тяжело, в отличие от Дятла, понимал вполне здраво, но всё равно загорелся и готов был продолжать. Мне и самому было интересно, ради чего? Должен же я был чего-то хотеть.
   Медленно, подобно аллигатору, нагоняя крупные волны, мимо проплыл Трифонов. Всё-таки здорово, когда знаешь, чего хочешь, но я не знал.
  
   Возвратившись в лагерь, решили, что едой, точнее шашлыком, займётся Макс, а все остальные поедут к церкви -- звонить и писать. У Макса же никого не было, за него никто не волновался, и он сам ни за кого не волновался. Мне, в общем-то, тоже писать было некому, а позвонить домой за нас двоих мог Дятел. Но я точно знал, что Тифон будет разговаривать с Зоей, и надеялся, что смогу попросить у него трубку, чтобы просто сказать "привет".
   Но когда мы приехали и разбрелись в разные стороны со своими телефонами, Дятел так громко говорил с бабушкой, что Трифонов тут же учесал в поле, и в наступившем полумраке я потерял его из вида, а после спрашивать про Зою было неудобно, я и так слишком часто заговаривал о ней.
   Вместо этого показал ему новые фотки Криворотова в Инстаграме.
   Длинноволосая девчонка с собакой. Очень красивая.
   -- И где он их всех только находит? -- проворчал Тифон. -- Вроде бы уехал в чужую незнакомую деревню и вот -- на тебе. Уже цепанул.
   После той драки, в которой нас побили, у Лёхи во всю морду остался здоровенный шрам, и мы думали, что на этом его любовные успехи закончатся, но испортить Лёху, похоже, не могло ничего.
   -- Слушайте, если я сегодня пьяным соберусь в Москву, не пускайте меня, -- попросил Артём, когда ехали обратно. Выглядел он отчего-то сильно загруженным, но очень старался, чтобы этого никто не заметил.
   -- Ключи от машины просто отдай и всё, -- сказал Тифон.
   -- Я Максу отдам, но вас просто прошу подстраховать, на случай, если он сам напьётся и купится на моё нытьё.
   -- Мне отдай, -- повторил Тифон. -- Я не пью и на нытьё не реагирую. А если драться полезешь -- пожалеешь.
   К нашему возвращению угли в мангале были готовы, и Макс нанизывал мясо на шампуры. На столе стояла начатая бутылка виски. Неподалёку горел на столбе фонарь.
   Артём схватил стопку чистых стаканов, отсчитал на каждого, выставил на стол и налил.
   Высокопарно поднял руку, чокнулся со всеми и выпил. После чего снова налил.
   Было ясно, что он решил напиться, но как-то так получилось, что напились все. Ещё раньше, чем успело приготовиться мясо.
   После второго стакана физическая усталость сменилась новой волной возбуждения. Мы громко и безостановочно трындели, скакали под доносившуюся из Пандоры музыку, ржали и подкалывали друг друга.
   Потом Макс предложил идти к девчонкам, и я тут же подорвался с ним, Дятел тоже, но единственный трезвый среди нас, Трифонов, пригрозил поотшибать нам рога, и Макс впрягся с ним препираться. Слово за слово и через несколько минут они оказались на турнике.
   -- Ставлю косарь на Макса, -- Артём заскочил с ногами на лавку. -- Котик ещё тот турникмен.
   -- Мне ставить нечего, -- сказал я. -- Но я, понятное дело, за Тифа.
   -- И я, -- подхватил Дятел.
   Я вообще думал, что Тифон сделает Макса на раз, он был здоровее, трезвее и я тысячу раз видел их с Лёхой на турнике. Во дворе их любимая тема. Но с самого начала не задалось.
   Условие было такое: при каждом следующем подходе, количество подтягиваний увеличивается на один раз. Это называлось "лесенка".
   До четырех всё шло хорошо, но в пятый раз Тиф подтянулся чуть помедлив, а в шестой, прежде, чем начать подтягиваться, долго перехватывался рукой, а спрыгнув на землю, тут же размотал бинт и сунул в карман.
   Семь, восемь, девять. Я своими глазами видел, как он подтягивался шестнадцать раз, не дёргаясь, с прямыми руками и ногами, всё, как полагается. Лёха следил. А тут на восьмом ему явно уже было очень тяжело, тогда как Макс делал всё без малейшего напряжения.
   -- Слышь, -- крикнул я пританцовывающему на лавке Артёму. -- У Тифа рука. Это не очень честно.
   -- Да, забей. Честно-нечестно. Развлекаемся же просто. Ты сам-то сколько раз подтянешься?
   -- Я ни разу, -- гордо объявил разомлевший Дятел. -- И мне не стыдно. Правда.
   -- До перелома, -- Артём похлопал себя по плечу, -- за один подход я десять раз мог.
   Я решил, что он заливает, потому что десять раз я подтянулся всего один раз в жизни, и то Лёха сказал, что под конец я задёргал ногами.
   Артём вообще был мне непонятен. Я никак не мог определиться, нравится он мне или нет. Когда мы познакомились с Трифоновым и Криворотовым, они мне сразу понравились, хотя я и знал, что они не самая добропорядочная компания, меня к ним, как магнитом тянуло.
   На первый взгляд, Артём был такой же располагающий и контактный, как Криворотов, однако Лёхиной подкупающей открытости в нём не было. И я не очень понимал, как себя с ним вести. Даже с молчаливым Максом и то было проще.
   Мы отвлеклись и перестали считать.
   В этот момент Тиф спрыгнул на землю и, сказав: "Я всё", ушёл курить на ступени нашего домика.
   Артём зааплодировал, поздравляя Макса. Тот снова подтянулся и начал выделывать на перекладине всякие перевороты. Дятел восхищённо ахнул.
   Я подсел к Трифонову.
   -- Ты расстроился?
   -- Из-за такого? Я похож на дебила?
   -- Блин, Тиф, я тебя знаю. Из-за такого ты и расстроился. Но если бы не рука, ты бы его точно сделал. Покажи. Сильно болит?
   -- Чего привязался? -- он сунул руку в карман.
   -- Просто знаешь, я сейчас по пьяни фигню скажу, но зато честно. Ты меня спрашивал, чего бы я хотел. Ну или типа того. В общем, я подумал и решил, что хотел бы быть тобой.
   Неожиданно мой заплетающийся язык произнес то, чего не понимали мозги.
   Тифон удивлённо поднял голову и нахмурился.
   -- Мной фигово быть. Я сам от себя иногда вешаюсь.
   -- Не... -- я зачем-то взял у него из рук сигарету и затянулся, хотя никогда не курил. -- Ты всё можешь. Ты знаешь, чего хочешь. Ты сильный и всех можешь прогнуть. Ты не боишься никого. У тебя авторитет, принципы и цели. У тебя Зоя. Я бы хотел быть тобой. Правда.
   -- Не пугай меня, -- он поморщился. -- Ещё немного, и я подумаю, что ты мне в любви признаёшься.
   Я уронил голову на руки. Всё, что я думал до этого, безбожно перемешалось и действительно звучало слюняво. Но я же знал, что я чувствую на самом деле и в этом не было ничего стыдного. Просто объяснить не получалось.
   -- Ну, да. Я и тебя люблю, и Лёху, и даже Соломина. Понимаешь? И поехал я на эту каторгу просто, чтобы быть с вами. Не хочешь -- не верь. И думай что угодно. Плевать. Ты, наверное, считаешь, что Артём понтовый: у него машина, он нас привез, купил продукты, воды и больше всех выделывается, а я "лишь бы кто" и звать меня никак. Даже Дятел научился пользоваться консервным ножом, а я так, чмо.
   Внезапно, от своих же слов мне вдруг так сильно стало жалко себя, что чуть не расплакался. И это обязательно бы произошло, если бы я дошел до разговора про Зою, но Тиф почувствовал, к чему всё идёт и грубо оборвал:
   -- Кончай нести бред. И не пей больше. Завтра на жаре сдохнешь.
   -- Значит, тебе на меня пофиг?
   -- Чего ты хочешь? -- он резко встал. -- Тебя что, в засос поцеловать?
   Разозлившись, я отправился в домик, завалился, не раздеваясь, на кровать и мгновенно вырубился.
  
   Как заснул и спал -- не помню, но сознание медленно заработало от протяжных и тягостных стонов, неким подобием сна перенесших меня в полевой госпиталь с сотнями истекающих кровью солдат с оторванными конечностями и чёрными дырами в животах.
   Представилось, будто я один из них. Лежу и умираю с пробитой головой. Попробовал снова нырнуть в спасительную темноту, как под боком что-то задвигалось, и стоны стали громче. Почти над самым ухом. Узкой щёлкой приоткрыл один глаз.
   Но больничных стен не было. Крови тоже. И тут снова послышался стон. Но уже другой. Глухой и хриплый. Я подтянул руки к груди и, поднявшись на них, кое-как оторвал тело от кровати. Сонно-пьяное сознание возвращалось постепенно и недоверчиво.
   Трифонов лежал на животе, накрывшись подушкой и обхватив её сверху одной рукой, вторая была где-то под ним. Дышал он тяжело и часто, спина и плечи были наряжены, служившая одеялом простыня сбилась в ноги. Рука на подушке сжалась в кулак и даже в тусклом серо-голубом предрассветном свете было видно, как побелели на нем костяшки. В тот же момент раскинувшийся между нами Дятел заметался во сне.
   Заскулил, захныкал, брови нахмурились, губы плаксиво задрожали. Пару раз всхлипнул и резко перевернулся на бок, но не успокоился, стал шарить рукой вокруг себя, ухватил мою простынку, натянул на грудь, снова перевернулся на бок.
   Я потряс его за ногу, он брыкнулся, но стонать перестал.
   -- Тиф, ты спишь? -- позвал я.
   Он не ответил.
   -- Эй.
   Я перегнулся через Дятла и ущипнул Трифонова за бок. Он дёрнулся и выбрался из-под подушки.
   -- Стонешь, как рожающий медведь.
   -- Не гони.
   -- Правда.
   Я перебрался через деревянные спинки и включил свет. С этими кроватями было жутко не удобно. Подойти к нему я никак не мог.
   Проснулся Дятел. Увидел меня и с новым стоном прошептал:
   -- У меня, кажется, температура.
   Трифонов нашарил сбившуюся простыню, отвернулся от нас и накрылся ей с головой.
   Я приторможенно застыл, вообще не понимая, что делать. Я был ещё пьяный и дурной какой-то, словно всё ещё умирал в военном госпитале. К счастью, вспомнил, что
   бабушка полрюкзака Дятла набила лекарствами.
   -- Что у тебя болит? -- вытряхнул содержимое пузатой тряпичной косметички к себе на кровать.
   -- У меня всё болит, Никит. Всё-всё. Каждая клеточка, -- проныл Дятел плаксивым голосом. -- Мне даже лежать больно. И это такая боль, что просто невыносимо. Я и во сне её чувствовал и сейчас. Прям как огонь повсюду. Кожу живьём сдирают и...
   -- Да, заткнись ты, блин, -- рявкнул на него Тифон. -- Просто заткнись!
   -- Покажи руку, -- сказал я ему.
   С тяжелым, недовольным вздохом он сел на кровати и выставил руку вперед, точно я врач, делающий обход.
   От места царапины на запястье по внутренней стороне локтя протянулась тёмная фиолетово-синяя полоса.
   -- Фигово. У тебя заражение. Нужно срочно в больницу, ну, или как минимум антибиотики. У меня такое было. Три дня проходил, капец. Чуть не сдох.
   -- Дай лучше обезболивающее, -- он раскрыл ладонь.
   -- Блин, Тиф, ты тупой? Заражение силой воли не лечится.
   -- Ну тогда давай свой антибиотик.
   Я снова переворошил лекарства:
   -- У нас его нет.
   Пока возился, вспомнил свои пьяные признания накануне и стало неловко.
   -- А со мной что делать? -- шмыгнул носом Дятел.
   -- Ты обгорел, -- с видом заправского медика поставил я диагноз. -- Тут у нас какая-то мазь есть и жаропонижающее. Зашибись госпиталь.
   В кухонной коморке нашлась бутылка с питьевой водой, я выдал им обоим по две таблетки анальгина и одну выпил сам. Голова гудела.
   Намазал Дятлу плечи и спину холодящей мазью, выключил свет и пошёл на улицу мыть руки. Постоял там возле бочки, подышал, посмотрел на раскиданный вокруг столика мусор, вылил на голову четверть ведра прохладной воды и отправился в соседний домик. Дверь у них была нараспашку, и когда я входил, мне под ноги метнулось что-то живое.
   Испугаться толком не успел. Обернулся и в свете фонаря различил удирающую кошку.
   -- Что случилось? -- Артём проснулся сразу.
   Встревоженно сел на кровати и свесил ноги, словно собираясь уже куда-то бежать. Чёрные волосы топорщились в разные стороны, белки больших круглых глаз блестели. Именно так мне представлялись демоны инкубы.
   -- Тифу хреново. Лекарства нужны. Поехали, купим?
   -- Эм... -- он ещё больше взъерошил волосы. -- Я типа бухой. Ты в курсе?
   -- Да, но у него заражение крови и от этого умирают.
   -- Блин, -- он протёр ладонями лицо, похлопал себя по щекам, встал, потянулся.
   Даже трусы у него были Кельвин Кляйн. Белые буквы на резинке чуть ли не светились в темноте.
   -- Слушай, а ключи-то я ему отдал. Иди, забери, я умоюсь пока.
   Я побежал за ключами. Растряс Тифона за ноги, стал спрашивать, где ключи, но он опять "врубил" Терминатора и упёрся, что не отдаст, потому что мы пьяные.
   Тогда, заметив в груде шмотья на стуле его штаны, я кинулся их вытаскивать. Ключи звякнули в кармане, но он набросился на меня, как тигр, обхватил сзади за шею и швырнул на кровать.
   На счастье, в дверях появился Артём, и я перекинул штаны ему. Но он и шага не успел с ними ступить, как Тиф с разворота его толкнул. Не удержавшись, Артём свалился прямо на меня. Воткнулся локтем в рёбра и застонал уже я.
   -- Вы чё думаете, я с вами одной рукой не справлюсь? -- Тифон вымученно улыбнулся.
   -- Ребят, ну зачем куда-то ехать? -- прокряхтел прижатый нами к стене Дятел. -- В лагере же медпункт есть.
  
  
Глава 12
Вита
  
   Мы сидим на скамейке в парке ВДНХ. Два часа гоняли на роликах по всему выставочному центру и совершенно выбились из сил.
   Уже совсем стемнело, и всё вокруг горит разноцветными огнями подсветки: фонтаны, скульптуры, павильоны. Воздух наполнен запахом роз, воды и ещё чем-то неуловимо волнующим. Моя голова лежит на коленях у Артёма, ноги в роликах свисают с края скамейки. Макс укатил за водой.
   Одной рукой Артём листает ленту новостей, другой гладит меня по голове, и мне жалко, что этот день заканчивается.
   -- Почему кошки мурлычут?
   -- Потому что им хорошо, и они довольны.
   -- Нет, как это у них это получается?
   -- У них вибро-мотор в животе.
   -- Я бы тоже хотела вибро-мотор для мурлыканья.
   -- Зачем?
   -- Ну вот смотри, когда человеку грустно, он плачет. Когда весело -- смеётся, но в нашем организме нет ничего, что естественным образом отзывалось бы на высшую степень удовольствия.
   -- У нас для этого язык есть.
   -- Это не считается. Люди всё равно почти никогда не говорят, что они счастливы. Только жалуются, а про хорошее молчат. Как будто это стыдно.
   -- Конечно, стыдно. Умный человек не может быть счастливым.
   -- Думаешь, раз мне сейчас очень хорошо, я дура?
   -- Думаю, я дурак. Просто полный дебил в последней стадии кретинизма.
   -- Из-за того, что тебе хорошо?
   -- Из-за того, что тебе хорошо.
  
   Я привыкла считать, что я умная. Все вокруг только и говорили: "Вита умная, Вита умная, Вита умная", как с детского сада началось, так и тянулось всю школу. Я уже и не слушала. Просто привыкла. Но на поверку оказалась, что я совсем глупая, и никакая хорошая память не могла этого исправить.
   Раньше по вечерам, когда я ложилась спать, Артём специально приходил в комнату Макса, которая находилась над моей и играл на виолончели. Теперь же стоило закрыть глаза, как обступала мёртвая, удушающая тишина.
   Возможно, если бы я целый день занималась чем-то важным, пережить наше расставание было проще, но ещё пару дней назад счастливое свободное время теперь висело настоящим проклятьем. Странная неприкаянная опустошённость, и сколько я не силилась, никак не могла вспомнить, что делала раньше, оставаясь одна.
   Что-то читала, смотрела, иногда рисовала -- всё то, что теперь казалось бессмысленным и скучным. По запросу "как убить время?" в Интернете нашлись сотни бесполезных советов: "хорошенько повеселитесь", "займитесь спортом", "сходите в гости", "пофантазируйте".
   Артём писал про всё, что угодно. Про погоду, про их стройку, про ребят и каких-то девчонок, с которыми они познакомились. Присылал смешные фотографии, ролики и голосовые сообщения. Но не ответил ни на один вопрос и сам и ни разу не спросил: "Как дела?".
   Казалось, больше он не обижался. Первоначальный недовольный тон сменился на привычный: игриво-задиристый. Однако что-то всё-таки между нами произошло, что-то изменилось, и было ясно, что в точности, как раньше, уже не будет.
  
   Всё кругом с утра до вечера плавилось от жары, и только к часу ночи становилось чуть легче. Но я не спала. Лежала, глядя на движущиеся на потолке тени. А внутри, где-то в районе живота, крутилась тёмная всепоглощающая воронка. Никогда не могла толком представить, что в черных дырах не существует времени. Что там пусто и совершенно ничего нет.
   А на другое утро неожиданно позвонил Ярослав и пригласил меня на свидание.
   Прежде на свидания меня никто не звал. Артём всегда заходил просто так, или я заходила, а до него у меня ни парней, ни поклонников не было.
   Мой телефон Ярослав раздобыл у Полины и, хотя его внимание мне льстило, это вдруг оказалось очень обременительным. Не могла же я ему в лоб сказать, что "не свободна".
   В случае, если он ещё не определился насчёт меня, такое прозвучало бы слишком самонадеянно и неприлично.
   Поэтому пришлось сослаться на плохое самочувствие, что, в общем-то было, правдой. Он спокойно выслушал, пожелал здоровья, но через час позвонил снова и попросил просто выйти на улицу.
   Я выглянула в окно. Он ждал возле подъезда с длинной белой розой в руках, и я, растерявшись, застыла, как истукан, до тех пор, пока не подошла мама и не сделала такое лицо, что лучше уж было выйти, чем объясняться с ней.
   Вместо приветствия Ярослав протянул цветок, но я сразу спрятала руки за спину.
   -- Спасибо. Не нужно.
   -- Почему это?
   -- У меня есть друг.
   -- И что?
   -- То, что я не могу принимать от тебя знаки внимания и подарки.
   Он глубоко и многозначительно кивнул, сунул руку в карман, достал свой вейп, затянулся и выпустил большое белое облако, окутавшее его с головой.
   -- Ну, и где же этот твой друг?
   -- Уехал загород, но скоро вернётся.
   Он скептически скривился.
   -- Значит, цветы брать нельзя, а ходить одной на вечеринки можно?
   -- Ты мне не веришь?
   -- Хочу понять, в чём на самом деле проблема.
   -- Я никогда не обманываю.
   -- Приходи завтра к нам на обед, -- неожиданно предложил он. -- У мамы день рождения.
   -- Что ты? Как я приду? Мы с тобой почти не знакомы.
   -- Слушай, а ты можешь ничего не усложнять вот этими всеми заморочками? Просто придёшь, посидишь, поболтаешь про школу, про книжки, ну всё, что ты мне тогда рассказывала, и уйдёшь.
   -- Нет. Извини, -- его настойчивость начала казаться странной. -- Я не могу.
   -- А если я предложу заплатить?
   Я собиралась было уйти, но потрясённо остановилась.
   -- Ты придёшь к нам на обед, а я тебе заплачу. Что скажешь?
   -- Только то, что чувства за деньги не покупаются.
   -- Какие такие чувства? -- насмешливо фыркнул он. -- Меня они не интересуют. Я предлагаю купить твоё присутствие. Вот и всё. Это не подкат, а деловое коммерческое предложение. Пятерку даю просто за твое появление у нас и ещё пять тысяч, если подыграешь перед мамой, что ты моя девушка. Ничего такого. Просто сделаешь вид.
   -- Ты хочешь, чтобы твоя мама думала, что у тебя есть девушка?
   -- Моя мама очень больна. Рак, рецедив, все дела. Сколько она ещё проживет непонятно. Месяц, два, до Нового года. Я просто хочу, чтобы сейчас она была всем довольна и успокоилась. Полгода назад она выгнала отца. Нет, он сам ушел, но я рад, что она нашла в себе силы послать его. И ей сейчас очень не хватает семьи. Она мне все уши прожужжала, что я должен найти себе приличную девушку. Скромную, воспитанную, умную. Всё время повторяет: "Вот, Ярослав, я умру, и достанешься ты какой-нибудь стерве." А ты ей понравилась. Там, в кафе. Так и сказала: "Вот такую тебе девочку нужно".
   -- Значит, сама по себе я тебе не нравлюсь? -- смешно, но я почувствовала облегчение.
   -- Мама права. Мне нравятся бессовестные рыжие стервы.
   -- Но она же узнает меня и всё поймет.
   -- Это не важно. Если и узнает, скажу, что прислушался к её совету. Поверь, тебе не нужно будет ничего делать.
  
   Ярослав зашёл за мной на следующий день в половине второго. По дороге он купил букет из белых и розовых гербер и, пока ждали такси, отдал его мне.
   -- Подаришь маме.
   -- Может, нужно было подготовить какой-то подарок?
   -- Для первого знакомства цветов вполне достаточно.
   На нем была кристально белая футболка без принта и свободные светло-серые летние брюки с подворотами. Часы то и дело поблескивали на солнце, в тёмных очках отражалась дорога. Спину он держал очень ровно, а голову поднятой, однако улыбки я до сих пор не видела.
   -- Что ты сказал ей про меня?
   -- Что у меня на тебя планы.
   -- И мне точно не понадобится её обманывать?
   -- Не понадобится. Не волнуйся. Только вот что, -- он сосредоточенно посмотрел. -- Она может начать говорить что-то личное: про отца или про их отношения. Не обращай внимания. Просто выслушай и всё. Из-за его ухода она переживает больше, чем из-за своей болезни. Говорит, рада, что ей не придётся с этим жить долго.
  
   Маму Ярослава звали Ангелина Васильевна. Она была стройная, красивая и аристократически утончённая. Вероятно, болезнь прибавила ей возраста, но голос звучал совсем молодо. Прежнее чёрное каре оказалось париком, и в этот раз она была темноглазой блондинкой.
   Встретила она меня необыкновенно приветливо, как старую добрую знакомую. И пусть это знакомство было не совсем настоящим, волновалась я ничуть не меньше.
   Ангелина Васильевна забрала букет, поблагодарила, чмокнула в щёку и, отправив Ярослава за вазой, пригласила на светлую, отливающую перламутром кухню.
   В духовке что-то тихо шипело. Вкусно пахло сладким мясом.
   Застеленный белой скатертью стол был уставлен маленькими тарелочками с закуской.
   -- Первый раз отмечаем дома, -- сказала она, доставая из холодильника бутылку шампанского. -- Ярослав хотел собрать кучу народа, но я сейчас очень устаю от людей. А тебе рада. Спасибо, что пришла.
   -- Спасибо, что пригласили.
   Она поставила шампанское на стол:
   -- Такая жара держится. Удивительно. У нас в каждой комнате кондиционер, а дышать совершенно не чем. Если бы не врачи, я бы давно перебралась загород. Обычно мы арендуем виллу в Тоскане, но в этом году много чего изменилось, да и у Ярослава поступление. А ты почему в Москве?
   -- У меня здесь друзья.
   -- Хорошо быть молодым. Всё ни по чём. Сейчас бы меня никакие друзья не заставили жариться в этом цементном аду, -- рассмеялась она, отодвигая стул с высокой спинкой и приглашая присесть. -- Если честно, я ненавижу Москву. И вообще столицы. Все вот любят Париж, а по мне -- та же грязь, суматоха и засилье эмигрантов. Это совсем не тот Париж, который описан у Хемингуэя и Ремарка, ещё пара десятков лет, и от него совсем ничего не останется. Впрочем, скоро вообще ничего не останется.
   -- Папа тоже так считает, -- сказала я. -- Он говорит, что всё разрушается от перенаселения и глобализации. И что из-за разницы в уровне жизни развивающиеся страны захватят весь цивилизованный мир и уничтожат его, как это произошло с Римской империей.
   -- Счастье, что я до этого не доживу, а вот вам не завидую, -- Ангелина Васильевна подняла глаза на вошедшего с вазой в руках Ярослава.
   -- Мам, ну хватит, -- он сунул в вазу букет. -- Мы же договорились не вспоминать сегодня о плохом.
   Кондиционер работал на полную, но горячие солнечные лучи настойчиво проникали в щели опущенных жалюзи.
   -- Ты прав, -- она помахала перед ним бутылкой. -- Открывай, будем веселиться.
  
   За обедом мы разговаривали о книгах, о кино, и об искусстве в целом, потому что Ангелина Васильевна им интересовалась. Ещё она расспрашивала о порядках в нашей школе и сравнивала со школой Ярослава. Затем вспоминала, как они ездили кататься на лыжах в Альпы. Мы ели утку и пирог с мясом.
   Ярослав же всё больше молчал, но чуть позже, когда играли в Имаджинариум, развеселился и даже смеялся. Он очень старался развлекать её, хотя было видно, что даётся ему это непросто.
   И я вдруг совершенно отчётливо поняла, почему на самом деле он позвал меня. Ведь, если бы с ними никого не было, они бы снова и снова говорили на свои тяжелые темы с болезненным прошлым и пугающим будущим.
   Но потом у Ангелины Васильевны зазвонил телефон, она посмотрела на экран, несколько секунд колебалась, после чего взяла трубку и, извинившись, ушла в комнату.
   -- Всё нормально? -- спросил Ярослав.
   -- Всё отлично. У тебя замечательная мама.
   -- Я знаю, -- он едва заметно улыбнулся. -- Почему на свете живёт столько людей, недостойных жизни, а хороший, добрый человек, который всю жизнь старался только для других, должен умереть? Я бы хотел верить в Бога или ещё кого-нибудь всесильного, но, увы, не получается.
   Ангелина Васильевна вернулась с каменным лицом, расслабленная лёгкость исчезла. Она снова выглядела несчастной и больной.
   -- Пойду полежу, -- сказала она. -- Устала.
   -- Этот звонил? -- зло спросил Ярослав.
   -- Вы тут справитесь без меня? -- Ангелина Васильевна нарочно проигнорировала его вопрос.
   Я встала, поблагодарила её и быстро попрощалась.
   После свежести их квартиры уличный воздух обдал жаром. Ярослав отправился провожать меня до метро.
   -- Она не хочет ни с кем общаться. С друзьями и знакомыми. Ни с кем. Стесняется того, как выглядит, и того, что у нас произошло. Раньше все только и твердили ей, что мы идеальная семья и что это её заслуга. И это правда, потому что отец всегда из неё веревки вил, а она принимала, как должное.
   -- Ты его не любишь?
   -- Ненавижу. Ему всегда было на нас плевать. Просто она этого не замечала. Не хотела. Для него только работа и друзья что-то значили. Чужие люди и то важнее. Ради них мог в ночи куда угодно сорваться. Поэтому все вокруг считают его "чудесным человеком". Он им всем помогает. А мы с мамой так, типа общественной нагрузки. Главное, чтобы не хуже, чем у других. Ладно, тебе это не интересно.
   Последнюю фразу Ярослав сказал твёрдо обозначая, что разговор окончен.
   Удивительно, что он вообще со мной об этом говорил. Такие люди обычно не отличаются откровенностью. В этом он напоминал Макса, но, если Макс до сих пор оставался для меня загадкой, Ярослав был частью привычного и понятного мне мира. Мира успеваемости, оценок, родительского одобрения, домашних стен, самодисциплины, амбиций, перспектив и внутреннего одиночества. Мы словно принадлежали к одной касте и многое понимали без слов.
   -- Придёшь ещё? -- с надеждой спросил он.
   -- Нет, извини. Было здорово, но всё равно получается какой-то обман. И мне стыдно.
   Он тяжело вздохнул.
   -- Ты такая странная.
   -- Дело не только в твоей маме.
   -- Ах, да... У тебя же какой-то там друг, -- он криво ухмыльнулся. -- А хочешь, я сам с ним договорюсь и возьму тебя на некоторое время в аренду?
   -- Он не согласится.
   -- Это только вопрос цены.
   -- Для него деньги не имеют значения.
   -- Теперь я ещё больше сомневаюсь, что твой друг на самом деле существует, -- язвительно сказал он, после чего взял за руку и потянул за собой. -- Сейчас я тебя кое с кем познакомлю.
   Мы перебежали дорогу в неположенном месте и нырнули под бело-зелёную вывеску химчистки.
   В просторном зале с двумя прилавками сильно пахло химикатами и пластиком. Посетителей не было.
   За одним прилавком торчала низенькая, как грибок, женщина, перед ней лежал сканворд, она глянула на нас из-под сползших на кончик носа очков и вернулась к своему занятию. За другим спиной к нам стояла фигуристая девушка в белом халате с высоко забранной копной рыжих вьющихся волос.
   Увидев её, Ярослав немного замешкался и притормозил, как если бы неожиданно передумал. Но потом всё же подошёл.
   -- Привет.
   Девушка обернулась. Удивлённо округлила глаза и обрадованно заулыбалась.
   Потом словно догадавшись о чём-то, кивнула:
   -- Что? Сюрприз?
   -- Вообще-то да, - ответил он.
   -- Мы с ней поменялись, теперь она на две недели поехала на дачу маме помогать.
   -- Понятно.
   -- Значит, мне ты не рад.
   -- Тебе я всегда рад. Это Вита, -- представил он меня. -- А это -- Зоя. Моя одноклассница.
   -- Бывшая, -- поправила она.
   -- Очень приятно, -- сказала я.
   -- Мне тоже, -- девушка широко улыбнулась, и в её взгляде я уловила любопытство.
   -- Зой, -- Ярослав опёрся обеими руками о прилавок. -- Скажи Вите, что я люблю твою сестру.
   -- Что? -- Зоя нахмурилась, пытаясь вникнуть в смысл его слов. -- Лучше бы ты сам это Нине сказал.
   -- Обойдётся. Пока на коленях не приползёт прощение просить, не скажу.
   -- Она не приползёт, -- засмеялась Зоя. -- Она такая же упрямая, как и ты.
   -- Прекрасно, -- он резко выпрямился. -- Тогда пусть страдает.
  
   На следующий день, не взирая на мой отказ, Ярослав зашёл снова, что для Москвы и человека, не имеющего далеко идущих планов, было вдвойне странно.
   Однако на этот раз цветов он не принес и в гости тоже звать не стал. Сказал, что хочет просто погулять и я, выбирая между иступленной маятой в духоте квартиры и возможностью "убить" пару часов, выбрала последнее.
   Мы поехали в зоопарк. Днём в будний летний день людей там оказалось немного. Солнце нестерпимо жарило, и животные в изнеможении прятались в кустах, под корягами, а у кого были домики или норы и вовсе не вылезали оттуда.
   Один только жираф, выпрашивая у посетителей еду, чувствовал себя прекрасно. Ещё удалось увидеть слона со слоненком и семейку горилл. А дольше всего проторчали возле весело суетящихся возле большого водоёма енотов, но когда один из этих симпатяг на наших глазах поймал и съел воробья, всё очарование дикой природы исчезло.
   Ни о чем особенном мы не разговаривали, только о том, что видели. Каждый ходил в своих мыслях. Но неловкости не было. Ярослав оказался отличным компаньоном в "убивании времени" для того, кто не может отключить мозг. Мы не веселились, не чувствовали себя беззаботно, но, если бы были деловыми партнёрами, наверное, хорошо бы сработались.
   Невольно я сравнивала его с Артёмом. Наверное, потому что он тоже хорошо выглядел и вёл себя, как человек, знающий себе цену. Но на этом их сходство заканчивалось. Ярослав был очень спокоен и как будто равнодушен ко всему, тогда как из Артёма энергия била ключом. Он не мог просто идти рядом и молчать, всегда что-то рассказывал и шутил, дурачась и привлекая внимание прохожих. А если вдруг кто-то долго засматривался на нас, мог запросто бросить что-то вроде: "Привет! Как дела?".
   О личном мы с Ярославом говорили немного, урывками, и лишь когда нужно было заполнить паузы скучного ожидания.
   В вагоне метро:
   -- Почему вы поссорились с Ниной?
   -- Потому что она дура.
   -- Но почему тогда ты её любишь?
   -- Потому что идиот.
   В кассе за билетами:
   -- Зачем тебе быть филологом?
   -- Это моё призвание.
   -- Филологи зарабатывают копейки.
   -- Мои родители нормально зарабатывают.
   -- Нормально для чего?
   -- На еду хватает.
   -- А разве вы не духовной пищей питаетесь?
   Возле клетки с попугаями:
   -- Ты часы для красоты носишь?
   -- Для себя.
   -- Но ты на них не смотришь.
   -- Мне достаточно, что другие на них смотрят.
   В кафе, пока нам несли салаты:
   -- Этот твой мифический друг -- одноклассник?
   -- Сосед. Ему двадцать.
   -- И что он? Учится? Работает?
   -- Вообще-то он музыкант.
   -- В переходах играет?
   -- Сейчас нигде.
   -- Всё ясно.
  
   Саркастичность Ярослава меня не смущала, Артём иногда и похуже мог высказаться. Злило только, что, не зная Артёма, Ярослав постоянно отпускал о нём небрежные, высокомерные комментарии. Поэтому я старалась лишнего не рассказывать и новых поводов не давать.
   -- Куда завтра пойдем? -- спросил он возле подъезда.
   -- Это мама тебе сказала меня развлекать?
   -- Нет. Но ты ей понравилась, и она думает, что у нас всё серьёзно.
   -- Тогда зачем ты меня зовёшь?
   -- Просто. Ты мне подходишь.
   -- Для чего?
   -- Для того, чтобы проводить время. С тобой интересно.
   -- Но мы почти не разговариваем.
   -- И это прекрасно. За всё время ты ничего не сказала ни про маникюр, ни про подруг, ни про Инсту. Зато знаешь слова: детерминация, плюрализм и семантика. Ты не ноешь и ничего не просишь. Я же вижу, что тебе одиноко, и мы можем помочь друг другу. Короче, думай. Я позвоню.
  
   А когда я вошла в свою комнату и стянула влажное платье, внезапно накатило такое странное чувство, словно меня всю изнутри переворошили и оставили в беспорядке.
   Легла прямо в трусах и лифчике на пол. Внизу было прохладнее. Минут двадцать так лежала. Потом взяла телефон и написала:
   "Любое наказание должно быть равноценно совершенному поступку, иначе оно становится ещё худшим злом. Из-за того, что ты не отвечаешь, мне хочется сделать что-нибудь плохое. Что-то, что заставит тебя понять, как ты несправедлив. Пожалуйста, давай просто поговорим".
   Отправила и решила, что если Артём не ответит, то приму приглашение Ярослава и буду искать способ убить не время, а разрушительные мысли.
  
   Раз в одном блоге я прочла, что любовь -- самое большое заблуждение человечества. Иллюзия, обман, вирус, который завладевает тобой, и ты делаешь такие вещи, которые в трезвом уме никогда бы не сделал. Тогда я возмутилась и даже собиралась поспорить, теперь же не знала, что и думать.
   Мне приснился Артём. Очень ярко и отчётливо, как если бы всё происходило наяву.
   Мы сидели в плетеных креслах на широком балконе Полины высоко над городом. Артём в баскетбольной майке, трусах и своих высоких шнурованных ботинках, закинув ноги на стеклянный столик. На животе у него лежал белый пушистый крольчонок. Я в лифчике и трусах держала сложенный зонт. Мы подставляли лица солнцу и нежились в его лучах.
   -- Мне приснилось, -- сказала я. -- Что ты обиделся на меня и уехал.
   -- Насовсем?
   -- Просто кинул меня в черный список и пропал.
   -- Что же ты такое ужасное сделала?
   -- Не помню.
   -- И что потом?
   -- Потом -- ничего. Мне стало грустно и очень страшно, поэтому я проснулась.
   -- Это значит, что ты от меня что-то скрываешь и боишься, что я узнаю.
   -- Вовсе нет.
   Он протянул руку и накрыл ей мою. Кролик затряс ушами.
   -- Это значит, что я боюсь, что ты исчезнешь.
   -- Я сам этого иногда боюсь.
   -- Хорошо, что это только сон.
   -- Просто будь рядом, и я никогда не исчезну.
   -- Просто если соберешься исчезнуть, забери меня с собой.
   Мы переплетаем пальцы, кролик соскакивает на пол, солнечные лучи просвечивают нас насквозь.
   Спала я минут десять, но проснулась с чувством облегчения и бодрости. Поднялась с пола, после чего взяла телефон и удалила своё последнее сообщение.
  
   -- Представляешь, -- мама снова была взбудоражена новостями из Интернета. -- Двое подростков в Мытищах провалились в неработающую шахту лифта и погибли.
   -- И чего?
   -- А то, -- она многозначительно выдержала паузу, -- что с подростками постоянно что-то случается, а ты взяла моду шастать повсюду с утра до ночи.
   -- Я не подросток.
   -- А кто же?
   -- Вот сама подумай, что может заставить меня полезть в шахту лифта?
   -- Всё равно, -- мама тяжело вздохнула. -- Ты почему-то считаешь, что ты взрослая, а ты не взрослая. И от этого происходит много неприятностей. Вот эти ребята тоже, наверное, не думали, что сорвутся. Просто вы всегда сначала делаете, а потом и думать бывает поздно.
   -- Мам, ну почему ты всё время выискиваешь какие-то неприятные вещи и потом весь день переживаешь из-за них? Из-за того, к чему ты не имеешь отношения и чего изменить не можешь?
   -- А тут и выискивать не нужно. На каждой странице: война, упадок, болезни и нищета. Мир превратился в полный хаос. Поэтому я хочу, чтобы хоть дома у меня было спокойно.
   -- Всё спокойно, мам, -- я обняла её за плечи. -- Со мной ничего не случится. Правда.
  
  
Глава 13
Тоня
  
   Есть люди, которые радуются всему подряд. Такой Петров. Стоит ему увидеть как-то по-особому сверкнувшую каплю дождя, причудливо изогнутого червяка на асфальте или обычную изморозь на оконном стекле, он так счастлив, словно это самое прекрасное, что могло случиться с ним в жизни.
   Но я считаю, глупо радоваться всему подряд. Когда у тебя постоянно "всё прекрасно", к этому привыкаешь.
   Если питаться с утра до вечера только конфетами, сладости не почувствуешь.
   Что-то по-настоящему хорошее и приятное не может быть всегда и везде. Его нужно принимать скромными порциями, совсем по чуть-чуть, чтобы в полной мере понять, что же ты чувствуешь и насладиться этим ощущением.
   Хорошего должно быть ровно столько, чтобы хотелось жить, а плохого... Плохого и так достаточно. Куда ни глянь.
   В окно яростно долбилась муха. Она так отчаянно и призывно жужжала, что мне пришлось встать. Рассохшиеся деревянные рамы с облупившейся белой краской и паутиной сто лет никто не открывал.
   Кое-как вытянула тугую верхнюю защёлку, с силой дёрнула на себя внутренние створки. Стёкла опасно задрожали. Однако наружу окно распахнулось легко, и счастливая муха исчезла среди густой зелени яблонь.
   В комнате всё ожило. Взметнулись с потолка остатки пыли, затрепетали на ветру тонкие паутинки, по стенам забегали отражающиеся от стёкол солнечные зайчики.
   От мысли о том, что Амелин преспокойно спит себе за стенкой, и мне больше не нужно волноваться и искать его, я, на миг почувствовав себя Петровым, улыбнулась. Всё же здорово, что мы вчера остались.
   Солнце заливало дорожку и повсюду порхали бабочки.
   Тогда в Капищено мы не понимали, что нам было хорошо. Один только Амелин понимал. А я его не слушала.
   Босиком, на цыпочках по чисто вымытому полу я прокралась через большую пустую комнату с двумя кроватями по обе стороны от окна.
   Лёха с Якушиным валялись на них под белыми простынями, как два трупа. Один на спине со сложенными на груди руками, другой лицом вниз, вытянув руки вдоль тела.
   В воздухе стоял устойчивый запах перегара. Одежда обоих беспорядочным ворохом была свалена на единственном стуле под окном.
   После того, как я помыла полы, а они собрали и расставили кровати, Якушин вдруг понял, что он уже никуда не уедет. Мы поужинали остатками винегрета и варёной говядиной.
   Во время еды Лёхе всё же удалось раскрутить Сашу на сопернический спор насчёт Алёны.
   И пока мы с Костиком болтали, сидя на крыльце, они, прихватив начатую бутылку водки, умотали, а вернулись, когда я уже спала. Очень громко топали, возбуждённо разговаривали и никак не могли успокоиться.
  
   На улице стояло предчувствие очередного жаркого дня. От земли поднималось тепло, листья, нагреваясь на солнце, блестели, воздух ещё был свежий, но уже не лёгкий.
   Входная дверь Амелина оказалась заперта, и я отправилась во двор.
   Прошлась по дорожкам, понюхала цветы, поела смородину и крыжовник, заглянула в теплицы. Листья на огуречных лозах пожухли, но на них было полно хорошеньких зелёных огурчиков. А в соседней теплице огромными гроздьями краснели помидоры.
   Только земля везде была очень сухая. Когда бабушка Амелина сажала всё это, наверняка не могла и подумать, что заботиться о них будет некому.
   Я нашла шланг и отправилась искать вентиль, как вдруг между кустов возле забора увидела плоское, сморщенное лицо.
   -- Хочешь, Тонечка, яички свеженькие? -- послышался скрипучий женский голос. -- Прямо из-под курочки... Полчаса назад достала. Тёплые ещё.
   -- Откуда вы меня знаете? -- я едва справилась с удивлением.
   Пожилая маленькая женщина с кудрявым пухом седых волос вокруг головы сдавленно хихикнула.
   -- Да, как не знать? У нас тут все тебя знают. Валентина всё про тебя рассказывала. Какая ты красавица и умница. Как в больницу к Костику ездила и как помогала ему. Нравилась ты ей.
   -- А как вы поняли, что я -- это я?
   -- Не так уж и много девочек с красными волосами могут оказаться по соседству. Так что? Дать яички?
   -- Ну, можно, -- я не знала местных порядков, а те продукты, что оставались у Амелина в холодильнике, трудно было назвать свежими.
   Женщина подсказала, где включить шланг и, пока ходила за яйцами, я успела полить обе теплицы.
   -- Ну, как там он? -- она передала миску с яйцами через забор. -- Так некстати всё это получилось. Мальчик ещё от горя не отошёл и тут на тебе. Этот Гришка сам хорош был. Всех допекал. Рано или поздно что-то да случилось бы. Так что передай Костику -- я его не осуждаю.
   -- Вы что, думаете, это он сделал?
   -- Раз люди видели, значит, он. И потом, говорят, Гришка со своими прихвостнями над Милой хорошенько поиздевались. Вот и вступился за эту обормотку. Столкнул парня на свою голову. Ведь у него уже было такое.
   -- Что вы выдумываете? Никого он не толкал. Мало ли что было. Теперь на него все несчастные случаи вешать?
   Женщина многозначительно покивала.
   -- Вот-вот. Именно так я тебя и представляла.
   -- Вы вообще знаете, что такое презумпция невиновности?
   -- Вообще-то знаю, милая, я в советское время юридический факультет окончила.
   -- Тогда с какой стати обвиняете человека, чья вина не доказана?
   -- Знаешь ли, у нас тут свои презумпции. Есть, например, Валёк, он как напьётся, так давай всем штакетник из заборов выламывать, а есть Стас -- с кем поругается, свиное дерьмо под дверь подкладывает. И когда мы находим лепешку на крыльце или видим сломанный штакетник, никакой суд нам не нужен.
   -- Спасибо за яйца.
   Продолжать разговор было бессмысленно. Я нашла на грядках пустой пластиковый таз и собрала в него огурцы и помидоры.
   А когда вернулась, на амелинском крыльце стоял мокрый Лёха в трусах и сухой, полностью одетый Костик.
   -- О! Это что? -- Лёха сунулся в миску с яйцами, потом в таз. Схватил помидор и, обливаясь соком, запихнул в рот целиком. -- Доктора-то походу лечить нужно.
   Утёрся локтем.
   Лёха, в отличие от Петрова, не искал "прекрасных" моментов, он просто каждую секунду жил так, будто всё кругом создано для него.
   -- Соседка яйца передала. Тёплые ещё, -- я показала Амелину миску.
   Но он, даже не взглянув, смотрел не отрываясь на меня.
   -- Поверить не могу, что ты здесь. Проснулся -- решил, что приснилось.
   Сделал шаг навстречу, но Лёха шутливо встал между нами.
   -- Может, позавтракаем для начала?
   -- Яйца ещё тёплые, представляете? -- я взяла одно. -- Кость, а давай положим его куда-нибудь греться и у нас будет цыплёнок?
   -- Ты, что? -- испуганно шарахнулся он. -- Даже не упрашивай! Завести цыпленка -- это огромная ответственность.
   Лёха громко заржал, забрал у меня миску и передал Амелину.
   -- Мы положим их греться на сковородку.
   В руке осталось одно яйцо.
   -- Но это же так интересно -- посмотреть, как из ничего появляется живое существо.
   Костик задержался на пороге.
   -- Нужна правильная температура. Я погуглю.
  
   Вставать на завтрак Якушин отказывался, и бодрый, сияющий Лёха участливо кружил возле него.
   -- А говорят, ещё медики пьют, как сапожники. Может, тебе это... Того... Ну, опохмелиться?
   Якушин натянул на голову простынку.
   -- Уйди отсюда.
   -- Или два пальца в рот. Честное слово, помогает.
   -- Меня скорее от твоего трёпа вывернет.
   -- Как ты с ним общаешься? -- пожаловался мне Лёха. -- Чёрствый, неблагодарный человек. Я его, между прочим, вчера из капкана вытащил.
   -- Это ведро было ржавое, -- подсказал осипшим голосом Якушин.
   -- А, точня...я...я...к, -- протянул Лёха, припоминая. -- Мы же к Алёнке залезть собирались.
   Он стыдливо поморщился.
   -- Угу, -- буркнул Якушин. -- Только это не её дом оказался.
   -- А чей?
   -- Откуда я знаю? Там собака другая была. Как потом выяснилось, -- Якушин вылез из-под простынки и приподнялся на локте. -- Я ей Малаша, Малаша. А она как бросится... И на тебя.
   -- Серьёзно? -- ужаснулся Лёха. -- А я чего?
   -- А ты её как пнёшь. Она аж на три метра отлетела. Потом ещё ведром стал лупить. Визг, писк, суматоха. Я у тебя это ведро отнять пытаюсь, а ты ни в какую... Бабка, хозяйка, выскочила. И ты её так покрыл, что она с испугу в доме заперлась. Кажется, полицию даже вызвала.
   Лёха судорожно потёр виски и присел на кровать.
   -- Что-то я тоже неважно себя чувствую. Я вроде животных люблю... Чего это я? Ладно если бы с мужиками сцепились, а собаку прибить -- вообще не моё. Нет, правда, -- виновато покосился на меня. -- Я люблю животных. Бабку послать мог, а собаку... Может, водка, палёная была?
   Якушин хрипло рассмеялся и откинулся на подушку.
   -- Ладно, забудь.
   -- Чё, гонишь что ли? -- обрадованно догадался Лёха. -- Блин, а я повёлся.
   -- Дом мы правда не нашли, -- сказал Саша. -- Слава богу.
   -- Но ведро было, -- Лёха продолжил вспоминать вчерашние. -- Ты застрял и не мог из него ногу вытащить.
   Сдёрнув со стула штаны, Якушин развернул их, недовольно оглядел перепачканные штанины и попросил меня выйти.
  
   Костик пожарил на всех толстенную яичницу с помидорами и зелёным луком, очень вкусную, если не думать о невылупившихся цыплятах.
   Утро было чудесное, и мы, сидя на благоухающей яблоками кухне, без конца смеялись над всем подряд. Занавески с красными маками развивались, птицы щебетали, Амелин не переставал смотреть на меня, горячий пол грел босые ноги, чай с бергамотом никак не хотел остывать, часы на стене стояли, и такой простой радости я давным-давно уже не чувствовала.
   Неожиданно Лёха спохватился:
   -- А ничего, что мы смеёмся, а дух твоей бабушки, может, ещё где-то здесь?
   -- Ничего, -- сказал Костик. -- Если она ещё здесь, то ей наверняка тоже весело. У неё хорошее чувство юмора было. Кстати, многие народы веселятся на похоронах. Потому что верят, что человек может вернуться на землю и начать всё заново. Прожить более счастливую жизнь, чем прошлая.
   Он замолчал, и все задумались. Беспечная лёгкость вместе с паром от чая вылетела в сад.
  
   Всю дорогу до карьера Алёна трещала без умолку. Даже Лёха со своими остротами притих. Якушин всё ещё пребывал не в духе, и она с чего-то решила, что рассказ о том, что таракан может жить без головы две недели, поднимет ему настроение.
   На ней был ярко-розовый открывающий живот топик и лёгкая, полупрозрачная юбка до пят. Она постоянно встряхивала волосами, и я всё думала, что если бы у неё были мозги, то они в такую жару под этими волосами, наверное, вскипели. Шампунь же её действительно очень едко вонял кокосом. И только когда вошли в лес, я, наконец, смогла отвлечься от этого запаха.
   Сосны в лесу росли высокие и густые. Повсюду из сухой тёмно-коричневой затвердевшей почвы, вылезали их извилистые, змееподобные корни. Какое-то время, непрерывно отмахиваясь от комаров, мы шли, перескакивая через них, а потом стволы неожиданно расступились.
  
   Сверху карьер напоминал образовавшийся после падения исполинского метеорита кратер и производил грандиозное впечатление. В его песчаных насыпях гнездились ласточки, а узкие прибрежные полоски песка у воды, точно средиземноморский пляж, были до отказа забиты отдыхающими.
   Я подошла к краю, и земля под моими ногами посыпалась вниз.
   -- Осторожно! -- Якушин резко отдёрнул меня назад.
   -- Спуск там, -- Алёна ткнула пальцем в тропинку вдоль склона, словно я полная идиотка и намереваюсь прыгнуть вниз.
   -- Тут и при свете дня навернуться без проблем, -- сказала я. -- Не удивительно, что ваш Гриша свалился. А у них ещё совести хватает кого-то в этом обвинять.
   -- Так это не здесь случилось. Здесь ещё ничего. Свалишься на песок. А там, где Гриша упал, сплошные камни. Папа говорит, тот карьер и рыть из-за этого перестали, что камней больше, чем песка. Видите Дерево-желаний? Если от него по дорожке идти, то прямиком на тот карьер попадёшь. Хотите, сходим?
   Якушин стянул рубашку, повесил её на плечо и огляделся.
   -- Что за Дерево желаний?
   Алёна показала на круглую иву, в ветвях которой развивались разноцветные тряпочки.
   -- Просто Дерево желаний. Не знаешь, что ли? Повязываешь на него свою вещь и загадываешь желание. А потом оно исполняется. Деревенские бабки говорят, это дерево ещё до войны стояло. Может, даже до революции.
   -- И сколько желаний можно повязать? -- заинтересовался Лёха.
   -- Да сколько хочешь.
   -- Надо будет опробовать, -- обрадовался он. -- У меня их много накопилось.
   -- Зря смеёшься, они исполняются. Я сама много раз загадывала.
   Якушин осуждающе поморщился:
   -- Серость и язычество.
   -- Ну и что? Главное -- работает, -- Алёна сдёрнула с его плеча рубашку и, едва не врезавшись в поднимавшихся нам навстречу ребят лет четырнадцати, с дурацким смехом побежала вниз по тропинке.
   Якушин, как полный дебил, погнался за ней.
   -- Какая-то она не особо умная, -- сказала я Лёхе.
   -- Ну и хорошо, -- откликнулся он, -- она же баба.
   Поравнявшись с нами, ребята замолчали и уставились на меня. А когда прошли, Лёха обернулся им вслед и радостно сообщил:
   -- Оглянулись.
   -- Ага, сто раз.
   Шутка была абсолютно в духе приколов Амелина.
   -- Зачем мне врать?
   -- На вашу эту эльфо-богиню не обернулись, а на меня будут?
   -- Само собой. У неё же юбка, а на тебе шорты, и они отлично смотрятся. Особенно сзади.
  
   На узкой песчаной полосе было полно народа и выбрать место, чтобы разместиться, оказалось не просто. В итоге кинули полотенца между пожилой парой на раскладных стульчиках и тремя женщинами с маленькими детьми.
   Алёна едва успела раздеться, как Лёха сразу же потащил её в воду.
   Якушин сначала просто сидел рядом со мной, молча глядя на то, как они резвятся, а потом всё-таки спросил:
   -- Ну и что ты обо всём этом думаешь?
   -- А чего тут думать? -- я сразу поняла, что он имеет в виду. -- Всё нормально он сделал, ну, может, с маскарадом и кровью переборщил, а так, я считаю, по справедливости.
   -- То есть ты по-прежнему веришь каждому его слову? -- Саша недоумённо развёл руками. -- Мистика какая-то. Понять, что у женщин в голове, не возможно.
   -- Ты не веришь в его невиновность?
   Якушин закурил, и пожилая женщина на стульчике громко и притворно закашлялась. Он утопил сигарету в песке и, зачерпнув горсть, медленной струйкой высыпал его себе на ногу.
   -- Мой отец говорит, что в жизни есть две самые бессмысленные вещи: пытаться удержать песок в кулаке и перевоспитывать другого человека. И ты, Тоня, ничего с этим поделать не сможешь. Костя всегда будет таким.
   -- Каким это таким?
   -- У братовой жены -- подруга. Вся из себя красавица. В школе отличницей была, а в универ поступила и с нариком связалась. Он не учился нигде, не работал. А она всё жалела его. Учиться бросила, работать устроилась, чтобы деньги ему давать, а он потом её в карты своим друзьям проиграл.
   -- Вот зачем ты мне это рассказываешь? Костик не такой. И вообще, с чего ты решил, что с тобой всё нормально?
   -- А что со мной ненормального? -- Якушин посмотрел на меня с искренним удивлением.
   Ответить было нечего. С ним действительно было всё более, чем нормально. Всё просто-таки идеально. Поэтому вместо ответа я перевернулась на живот, положила голову на руки и закрыла глаза, давая понять, что разговор окончен.
   -- Ты купаться-то собираешься? -- спросил он.
   -- Расхотелось.
   -- Тогда я окунусь.
   На солнце мой гнев разогрелся ещё сильнее.
   И чего Якушину понадобилось в это лезть? Не верит -- ну и чёрт с ним. Лучше бы, как и собирался, уехал с самого утра. Не стоило его останавливать. Меня даже папа так не поучал.
   Внезапно до моего слуха донеслись громкие голоса женщин, сидевших на широких подстилках по соседству.
   -- Я поначалу и не поняла, что там происходит, -- говорила одна. -- Ну, молодежь, ну, развлекается. Мы тоже, помню, друг друга в одежде в воду бросали.
   -- А из-за чего конфликт-то? -- спросила другая.
   -- Никто не знает. Он же псих, -- ответила первая.
   -- Как так псих?
   -- В психушке лежал и даже кого-то убил.
   Я подняла голову, посмотреть на них. Им было лет по тридцать. С красными от солнца щеками, блестящими носами и забранными наверх волосами. Они пили пиво из банок, а их дети копошились в песке.
   -- Какой кошмар! -- ужаснулась третья, самая толстая из них. -- Почему его сразу не посадят? Таких под замком держать надо.
   -- Это мы ещё на дачах живём, а каково деревенским? -- на второй был отвратительный леопардовый купальник.
   -- Оля сказала, что мужики из коттеджей его предупредили, чтобы не высовывался, -- сказала блондинка, которая завела весь этот разговор. Она сидела спиной ко мне и возле её бедра стояла открытая банка пива. -- Иначе они сами его в карьер скинут.
   -- Ну и правильно. Раз уж власти и законы нас не могут защитить, то как ещё? -- высказалась леопардовая.
   -- Только представь, перед тем, как убить того парня, он весь его дом кровью облил. Говорят -- жуткое зрелище.
   -- Боже! -- ахнула толстая. -- Как же теперь гулять?
   -- Я теперь и ночевать боюсь, -- блондинка понизила голос. -- У меня муж только по выходным приезжает. Сказала ему, пусть забирает нас отсюда, пока этот маньяк здесь.
   -- А ведь и правда, -- леопардовая со страхом приложила руку к груди. -- Такой что хочешь сделает. Я теперь тоже спать не буду. И за детей страшно.
   Я встала и, снимая майку, нарочно наступила на их подстилку. Открытая банка пива опрокинулась, пенистая лужа растеклась под попой блондинки. Все трое, чертыхаясь и переругиваясь, вскочили на ноги и принялись собирать свои вещи.
   -- Простите, -- злорадно кинула я и под возмущенные вопли ушла купаться, а когда вернулась, женщин уже не было.
   На их месте кверху животами, прикрыв лица одеждой, разлеглась разомлевшая троица.
   -- Вообще-то Гриша был не очень хорошим человеком, -- говорила Алёна. -- А если по правде, то плохим. Подлым и злым. О покойниках так не говорят, но мне не стыдно. Он столько гадостей всем сделал. Даже своих друзей ни во что не ставил. Постоянно у них деньги в долг брал и не отдавал. Подставлял по-всякому. Он просто яркий был. Лидер. Поэтому все вокруг него и крутились. И долги прощали, и гадости, и измены. Так значит, Костя ваш друг?
   -- Угу, -- промычал из-под рубашки Якушин.
   -- Никогда бы не подумала, что у него такие друзья.
   -- Какие такие? -- я подняла стоявшую возле Лёхи бутылку с водой.
   Лёха встрепенулся, футболка свалилась с лица.
   Якушин сдвинул рубашку и, прищурив один глаз, проворчал:
   -- Я-то думаю, что мне солнце закрывает.
   Алёна не пошевелилась.
   -- Какие? -- с нажимом повторила я, откручивая крышку.
   -- Адекватные, -- нашлась она. -- Он же такой... Своеобразный.
   -- А ты не своеобразная?
   Сговорились они все что ли его обсуждать?
   -- Да я не хотела обидеть, -- Алёна, наконец, убрала свой топик с глаз и села, жмурясь. -- Просто у него такая мощная аджана, но совершенно разбалансированная.
   -- Что? -- я чуть не подавилась глотком воды.
   -- Это чакра. Она отвечает за гармонию со своим "я", интуицию и другие тонкие ощущения.
   -- О да... -- насмешливо протянул Якушин. -- У Тони непреодолимая тяга к чакрам и прочим тонким ощущениям.
   Лёха подмигнул. Я собрала свои вещи.
   -- Хорошо вам отдохнуть.
   -- Тоня! Ты чего, обиделась? -- крикнул вслед Якушин. Но догонять не стал.
  
   Низко склонив голову и подставив голую спину солнцу, Костик сидел на лавочке за домом и склеивал скотчем большие куски пенопласта.
   Бугристый ожог от вылитой за шиворот одним из Милиных мужиков горячей каши тянулся с плеча к лопаткам, а поверху, словно пытаясь его перечеркнуть, проходило несколько длинных красноватых рубцов.
   Позабыв о том, как ужасно всё это выглядят, я несколько секунд оторопело разглядывала его спину. Затем протянула руку и осторожно провела растопыренными пальцами по неровной коже.
   От неожиданности Амелин вздрогнул, вскинул голову и, выронив свою поделку, тут же поймал мою руку у себя на плече.
   -- Чего ты нервничаешь? Меня это не волнует.
   -- Зато меня волнует, -- не оборачиваясь, он притянул мою ладонь к себе на грудь. -- Очень сильно волнует. Ты просто не представляешь, как сильно.
На груди кожа была гладкая и не такая горячая. На животе тоже.
Быстро отдёрнув руку, я подобрала с земли пенопластовую коробку.
   -- Это что такое?
   -- Инкубатор. Температура не должна подниматься выше тридцати семи и опускаться ниже тридцати шести.
   Он снова прилично зарос, но мелирование осталось только на самых кончиках.
   -- Спасибо, -- я села на лавочку.
-- За что?
   -- Что согласился его сделать.
   -- Ерунда. Я для тебя хоть курятник, хоть коровник сделаю. Могу даже дом построить, -- он пристроился рядом и обнял за плечо. -- Из пенопласта.
   -- Ты был прав. Все эти люди ужасно злые. Они тебя не знают, а говорят так, словно ты преступник и убийца.
   Костик насторожился.
   -- С кем это ты разговаривала?
   Чёрные глаза стали непроницаемыми.
   -- Тётки на карьере обсуждали. Тупые кошёлки. Так и хотелось им врезать.
   -- Говорю же, лучше не ходить никуда, ни с кем не разговаривать и никого не слушать, -- он отмер и усмехнулся. -- Просто поразительно, какие зелёные у тебя глаза. Особенно, когда вот так свет падает.
   -- Они даже не из деревни были и не из коттеджей, а с дач, с другой стороны.
   -- Надеюсь, ты не будешь пересказывать мне то, что они говорили? Я бы не хотел, чтобы ты такое слушала, а чтобы произносила -- ещё больше.
   Я всю дорогу обдумывала, как спросить его об этом, но на деле вышло очень легко:
   -- Поклянись.
   Он догадался сразу.
   -- Что не я столкнул Гришу?
   -- Да.
   -- Я ещё вчера ждал, что ты это спросишь. Значит, ты мне всё-таки не веришь.
   -- Я хочу знать наверняка. Когда адвокат приходит к обвиняемому, он тоже всегда сначала просит сознаться. Чтобы всё по-честному было и не случилось ничего плохого.
   -- Серьёзно? Поверить не могу. Ты хочешь стать моим адвокатом? -- Костик по-детски рассмеялся и снова стиснул плечо. -- Это так здорово! Жалко только, что неправильно. Ведь это я должен тебя защищать. А себя защищать я умею. Это лучшее, чему я научился за всю жизнь. Просто верь мне. Ладно? И тогда ничего плохого не случится.
  
  
  
Глава 14
Никита
  
   Где находится медпункт, Артём знал, потому что Борис водил их забирать кровать из изолятора. Перелезли через сетку возле спорткомплекса -- того здания, откуда на нас глазели девчонки, пробежали вдоль волейбольной площадки и прямо за столовой уткнулись в медчасть.
   Было часов шесть, уже совсем рассвело, и кругом стояла удивительная мирная утренняя тишина. Только из столовой доносился весёлый звон посуды.
   Дверь в медпункт оказалась заперта, но за ней слышалось движение. Мы постучали.
   Не знаю, чего ожидал Артём, но я готовился увидеть милую молодую врачиху, которая, выслушав нас, войдет в положение и выделит пару таблеток ципролета. На деле же нам открыла высокая плечистая женщина с короткой стрижкой и громовым голосом, больше напоминающая физручку на каблуках, чем доктора.
   К счастью, она уже не спала, а кто мы такие, Борис объяснил, когда приходил за кроватью. Так что никакого переполоха особо не было. Однако просто так давать таблетки она отказалась, сказав, что должна сама осмотреть рану и, если "дела плохи", вызывать неотложку.
   Врачиха надела белый халат, взяла медицинский чемоданчик, сказала, что её зовут Лена и
   повела нас путаными дорожками к сетке, где, как оказалось, был огромный лаз, через который даже она прошла, почти не нагибаясь.
   Ориентировалась на местности Лена лучше нас и прямиком почесала к домикам, мы только и успевали догонять, а когда дошли, и она оглядела наш спальный аэродром, тут же распорядилась.
   -- Вытаскивайте его оттуда. На улице обожду.
   -- Я в больницу не поеду, -- Трифонов вцепился в подушку.
   -- Никакой больницы, -- заверил Артём. -- Она из столовой. Пришла тебе руку ампутировать.
   -- Чтобы ты не умер и работать смог, хотя бы одной рукой, -- поддержал я.
   -- Не бойся, Андрей, -- Дятел всецело погрузившись в происходящее, отвлёкся от своих ожогов. -- Они шутят. На ней же белый халат.
   -- У мясников халаты тоже белые, -- Артём подмигнул ему. -- Но ты реально не бойся, у неё не нож, а мачете -- рубанет, не заметишь.
   -- Ну вас нафиг. Я ничего не боюсь, но в больницу не поеду.
   Мы с Артёмом помогли ему выбраться с кровати, дали штаны и выпихнули на улицу. Лена усадила его за столик и внимательно осмотрев руку, достала из чемоданчика ампулу и шприц.
   -- Снимай штаны, -- скомандовала она таким тоном, что я не хотел бы оказаться на месте Тифона.
   -- Он может в обморок упасть, -- предупредил Артём.
   Трифонов смерил его убийственным взглядом (чему я злорадно порадовался), а потом, гордо спустив штаны, дал себя уколоть. В обморок не упал, но когда, закончив, Лена смачно шлёпнула его по заду, улетел к мангалу и, застегнувшись, остался стоять на безопасном расстоянии.
   -- Вечером зайдешь ко мне, ещё один сделаю и таблетки дам, -- сказала она. -- Сегодня постельный режим и никаких нагрузок. Купаться нельзя, рану обрабатывать перекисью и зелёнкой. Вы вообще поаккуратнее здесь. Место травмоопасное. Все строения в ужасном состоянии. Понимаю, что глупо предупреждать, но я бы вам не советовала туда ходить. Камни прямо на голову падают. В прошлом году наши мальчишки в тот корпус, что снесли, влезли, и лестница под ними обрушилась. Счастье, что живы остались. Да, и
   кошек, ежей, зайцев -- не трогайте. Сейчас по такой жаре через одного бешенство. К собакам не подходите, лису увидите -- точно больная. И на солнце аккуратнее. Солнечный удар схлопотать, как нечего делать. Шапки на голову -- обязательно.
   -- У нас ещё один пациент есть, -- вспомнил я.
   Выводить Дятла на улицу она не стала, бегло глянула при включенном свете, и, сказав, что я всё правильно сделал, велела продолжать его мазать и пока не выходить на солнце. А когда ушла, Дятел жалобно простонал:
   -- Я думал, ты про меня совсем забыл.
   -- С чего бы?
   -- Ты так беспокоился об Андрее, что на меня совсем не обращал внимания.
   -- Обращал, конечно, но у него ситуация хуже.
   -- Нет, просто он тебе важнее. А я не нужен.
  
   Пару дней всё шло спокойно. Воспаление у Трифонова спало, Дятел тоже быстро оклемался. Однако на подвиги больше никого не тянуло. Работали спокойно, без нерва и перегрузок. Начинали в девять, делали два перерыва и заканчивали в восемь.
   Один только Артём продолжал вставать к двенадцати, но злиться на него я перестал.
   После работы шли на озеро, потом отправлялись к церкви, после ужинали.
   Готовил в основном Макс. Жарил что-нибудь на мангале: или рыбу, или мясо, или что-нибудь ещё, что привозил Артём. Он каждый день ездил в посёлок возле станции и покупал там продукты, потому что на такой жаре всё моментально портилось и воняло.
   За домиком вырыли яму по типу холодильника. Там можно было хранить бутылки с питьевой водой, хлеб, печенье, фрукты, сыр и что-то копчёное, но не долго, потому что тут же слетались мухи и кошки, а кошек после предупреждения врачихи все боялись, как огня.
   Ещё мы обследовали корпус, который был на очереди вторым под снос. Классное, полуразрушенное, атмосферное здание с облупившимися стенами, гулкими коридорами, страшными комнатами, линялыми сказочными рисунками в холле и стеной из разноцветных стеклянных кубиков на первом этаже, волшебно переливающейся в солнечном свете.
   Ни о какой технике безопасности речи не шло. Макс с Артёмом, распугивая всех обитавших там кошек, сразу стали носиться, как очумелые и снимать ролик для Ютуба.
   Дятел в щенячьем восторге увязался за ними. Трифонов тоже старался не отставать, но я заметил, как он проверяет ногой на прочность каждую ступень и оглядывает потолок. И, согласившись, что осторожность не помешает, на крышу за ними не полез. Вместо этого свернул к небольшой закрытой двери в торце коридора. По мне закрытые двери были самым интересным. Особенно тот момент, когда только поворачиваешь ручку и начинаешь открывать.
   Но за этой дверью не оказалось ничего интересного. Небольшое прямоугольное окошко у потолка и пустые деревянные стеллажи с двух сторон. Посредине -- перевернутый кверху ногами каркас железного стула. Чемоданная комната.
   Я вошёл в неё, и дверь за мной шумно захлопнулась. Заглянул на каждую полку, долез до самого верха, но кроме окаменелого куска пряника и огрызка красного карандаша ничего не нашёл.
   Спустился, попробовал выйти, но не тут-то было. Ручки на двери с внутренней стороны не оказалось. Толкнул дверь плечом, пнул ногой -- безрезультатно. И что самое дурацкое, она была узкая, из массива, не фанерка какая-нибудь, как в палатах, и под моими ударами даже не пошатнулась. Долбанул пару раз стулом. Без толку.
   -- Эй! -- закричал я. -- Пацаны!
   Но они все были на крыше и слышать меня не могли. Пришлось успокоиться и ждать, пока не начнут возвращаться. Минут пятнадцать так ждал, думал, раньше хватятся, но, когда услышал раскатистое эхо их голосов, забарабанил в дверь, как ненормальный.
   К счастью, они услышали. Артём запросто открыл дверь и с удивлением уставился на меня.
   -- Чего орёшь?
   -- Дверь захлопнулась.
   Он машинально прошёл вперёд и сам чуть не попал в ту же ловушку, я едва успел придержать закрывающуюся за его спиной дверь. Схватил стул и припёр её.
   -- Мог бы через окно вылезти, -- поставив одну ногу на нижнюю полку, вторую на среднюю, Артём подтянулся и выглянул в окошко.
   Мне такое даже в голову не пришло.
   -- Третий этаж.
   -- Да тут не так уж и сложно, -- опёршись о подоконник, он высунулся в пустой проём. -- Перебраться на пожарную лестницу -- как нечего делать. Главное, чтобы сразу не отвалилась.
   Ответить я ничего не успел, потому что неожиданно откуда-то из глубины коридоров раздался громкий, отрывистый, похожий на выстрел звук. И всё вокруг наполнилось его дрожащим отголоском.
   Артём тоже насторожился и спрыгнул на пол. Мы переглянулись и рванули вниз. Пока бежали, звук повторился ещё два раза. На первом этаже он прозвучал оглушающе громко, и, когда мы вбежали в холл, там ещё рассеивался дым. А посреди него стояли довольные Трифонов и Дятел.
   -- Это что? -- спросил я.
   Вместо ответа Тифон протянул ладонь, и Дятел что-то положил в неё. Затем, Трифонов резко черканул этим о стену и отбросил в сторону. Тогда до меня дошло, что это.
   Едва успел закрыть уши, как раздался очередной хлопок. От пола поднялось маленькое облачко дыма.
   -- Дай мне, -- Артём подался к Дятлу, и я заметил на лице того гордость.
   Ещё бы! Он был в центре внимания, и все просили у него эти петарды. Я тоже взял парочку.
   Трифонов показал, как поджигать их о стену -- в точности, как спичку. От трения сера на кончике палочки вспыхивала. Пришёл Макс, и мы так развлекались около получаса.
   А когда уже выходили, Дятел, воодушевлённый всеобщим признанием, вдруг полез в стоявший с противоположной стороны от входа экскаватор. Дверь в кабину была не заперта, и мы по очереди смогли посидеть в ней и подёргать за все рычаги, которые, к счастью, не работали, иначе мы бы с дуру разгромили всё вокруг. Быстро наигравшись, ушли, а Дятел ещё долго сидел там, по-детски воображая, как заводит его, поднимает стрелу, и ковш и начинает рушить этот корпус.
   То были классные, лёгкие и довольно беззаботные несколько дней. Мы больше не упахивались и не пили. А по вечерам просто сидели возле мангала и болтали обо всём подряд.
   Всё шло просто и хорошо до тех пор, пока мы не познакомились с девчонками.
   Девчонки из лагеря появлялись после четырех. По одной или две подтягивались на крышу спорткомплекса, и мы только и делали, что пялились на них, а они на нас.
   Если бы с нами был Лёха Криворотов, мы бы уже давно с ними познакомились, но, как выяснилось, кроме меня и Макса в этом знакомстве больше никто не был заинтересован.
   Я намекнул Максу, что мы могли бы попробовать "установить с ними контакт", но Артём сказал: "Сидите и не дёргайтесь -- сами придут". И мы не дёргались. Точнее, дёргались, но не так открыто. Однако Артём оказался прав -- активные действия девчонки начали первыми.
   Вернувшись как-то после обеда, мы обнаружили одну из них возле рабочей площадки. Она сидела на бетонном блоке и смотрела на нас.
   Мы с Тифоном пришли первыми и, увидев её, забуксовали.
   Я предложил подойти, но Трифонов, довольно резко отказавшись, отправился долбить на куски этажное перекрытие.
   А я решился подвалить. Подошёл и встал напротив.
   -- Привет. Что ты тут делаешь?
   -- Сижу, -- ответила она не особо приветливо.
   Глаза у неё были ясные, янтарно-карие, а взгляд серьёзный. Каштановые волосы убраны в высокий хвост, но несколько выгоревших на солнце прядок спадали на лицо. Одета она была в светлые шорты и майку на тонких бретельках без лифчика. Лет ей было мало.
   -- Тебе чего? -- спросил я нарочно небрежно.
   -- Надо.
   -- А конкретнее?
   -- Тебя не касается.
   -- Ну ты же сама сюда пришла.
   -- И что? Это ваша территория? Или, может, воздух ваш?
   Я заметил, что она немного напугана и нервничает.
   -- Значит, знакомиться не будем?
   -- Значит, не будем.
   -- Ладно, сиди.
   Остальным я рассказал, что девчонка меня отшила и знакомиться не собирается. Но от этого стало ещё любопытнее, чего она припёрлась.
   -- Хотите, я спрошу? -- вдруг предложил Дятел.
   -- Спугнёшь, -- со скучающим интересом Макс поглядывал в её сторону.
   Похоже, она ему не сильно приглянулась.
   -- Не спугну, -- заверил Дятел. -- Я всегда с девочками нахожу общий язык.
   -- Пусть попробует, -- сказал Артём. -- Поржём хоть.
   Получив одобрение, Дятел тут же кинулся к ней. Суетливо подошёл и, оживленно жестикулируя, принялся что-то говорить.
   Размахивал перед ней руками и, поджимая плечи, глупо посмеивался. А потом она неожиданно засмеялась. Очень хорошо засмеялась. Открыто и заразительно. У меня внутри даже что-то отозвалось.
   Дятел тоже засмеялся, а потом сел с ней рядом и продолжил болтать.
   Артём утешительно похлопал меня по спине.
   -- Вот, кто, оказывается, мастер пикапа.
   -- Что-то ты, похоже, не то ей сказал, -- усмехнулся Макс.
   Я и сам растерялся.
   -- Нормально всё сказал. Предложил познакомиться.
   Но они всё равно стали подкалывать до тех пор, пока не вернулся Дятел.
   Выяснилось, что он нагнал ей, будто ребята, то есть мы, отправили его знакомиться, чтобы поиздеваться, потому что он стеснительный и попросил её подыграть.
   Хитрый, наглый Дятел! Я просто поразился его пронырливой изворотливости.
   Девушку звали Саша, и она ответила, что очень хорошо его понимает, потому что сама находится примерно в такой же ситуации -- проспорила девчонкам из лагеря желание и теперь должна просидеть у нас на площадке три дня подряд по часу в день.
   Услышав это, все, кроме Трифонова развеселились.
   -- Пусть отваливает. Мы тут цирк, что ли? -- неожиданно разозлился он. -- Либо вы по-хорошему ей скажете, либо я по-плохому.
   -- Но почему? -- удивился Дятел. -- Она же не мешает.
   -- Мешает! Они все мешают. Вы только и делаете, что на них пялитесь. Мы с Максом тяжеленную плиту тащили, он мне её чуть на ноги не уронил. Ничем хорошим это не закончится. Забыли, что Борис говорил? Гонять их отсюда нужно.
   Всем было понятно, что Тифон прав, но прогонять Сашу никто не хотел.
   -- Раз так, тогда я сам, -- он снял перчатки, швырнул их в Дятла и, сжав кулаки, направился к ней.
   Мы напряжённо замерли. Стояли далеко, но в ту минуту так притихли, что слышали каждое слово.
   -- Давай, иди отсюда, -- заявил он ей прямо.
   Саша молча покачала головой.
   -- Хочешь, чтобы я тебя выкинул?
   Она снова ничего не ответила.
   Трифонов помялся.
   -- Ты что, немая? Думаешь, я шучу? -- для убедительности он пнул блок, на котором она сидела. Блок зашатался, и девушка вцепилась в него обеими руками.
   -- Даю пять минут, не уберёшься, пойду в твой отряд, найду вожатых и тебя накажут.
   -- Через пятнадцать, -- сказала она.
   -- Я не торгуюсь. Через пять. Поняла?
   -- Через пятнадцать.
   Трифонов беспомощно оглянулся на нас, если бы перед ним сидел пацан, то он не задумываясь погнал бы его пинками до сетки.
   Он снова пнул блок.
   -- Короче. Не уйдешь через пятнадцать минут, обещаю, будут неприятности.
   Саша не ответила. Сунув руки в карманы, он вернулся к нам.
   -- Чё ржёте, придурки? Отвечаю, приведу кого-нибудь. Потому что достали, -- кивнул на крышу.
   Там царило оживление: девушки сбились кучкой и с интересом высматривали, что у нас происходит.
   -- Сразу было ясно, что она тебя пошлёт, -- сказал Макс.
   -- Она меня не посылала.
   -- Ещё как послала. Совершенно неуважительно разговаривала.
   -- Да, очень смелая девушка, -- подхватил Дятел, не понимая, что Макс глумится. -- А ты с ней так грубо вёл себя.
   -- Потому что тормознутая, -- огрызнулся Тифон.
   -- У неё спор, -- вступился я. -- Дело принципа. Представь себя на её месте.
   -- Плевать. Пусть только попробует ещё раз припереться.
   Однако на следующий день Саша пришла снова, но он не сказал ей ничего. Просто стал делать вид, что не замечает. И мы все злорадно посмеивались над этим у него за спиной.
   А когда он отвлекся, Саша неожиданно подозвала Дятла.
   Оказалось, что её подружки хотят с нами встретиться в одиннадцать возле Джампа -- той веревки над озером, с которой прыгали Макс с Артёмом.
  
   -- Я с вами не пойду, -- объявил Тифонов сразу, как только Саша ушла.
   Сел, достал сигареты, прикурил.
   -- Это вообще не моя тема. Я с бабами общаться не умею. Тем более с мелкими. И потом, у меня же Зойка.
   -- И чего? -- Артём удивлённо замер. -- Тебе же не обязательно с ними мутить.
   -- А какой тогда смысл? С ними даже разговаривать не о чем. Я на Криворотовских подружек насмотрелся.
   -- Правильно, не ходи, -- сказал Макс, когда мы с ним дотащили нагруженные носилки до контейнера и закинули их содержимое внутрь. -- Нам с Никитосом больше достанется.
   В этом смысле я был полностью с ним солидарен и тоже обрадовался решению Тифона.
   -- Какой-то ты нудный, -- Артём забрал у него из рук сигарету и сел рядом. -- Пить не пьёшь, по девкам не ходишь, работаешь, как скотина. Ты хоть когда-нибудь расслабляешься?
   Очень правильный и меткий вопрос. Тысячу раз я думал о том же.
   -- Это у тебя всё есть: и машина, и шмотки, и деньги, а мне расслабляться некогда, за всё биться нужно, -- хмуро отозвался Тифон.
   Артём фыркнул и с шутливой небрежностью, как он часто говорил с Максом, произнёс:
   -- Зачем тебе деньги? Деньги -- зло.
   -- Зачем мне деньги? -- Трифонов вспыхнул мгновенно, как спичка, поднесённая к куче хвороста.
   Это была его больная тема. Если у Тифа вообще могли быть какие-то комплексы, то это был его комплекс.
   Они с матерью жили довольно скромно, и он очень нетерпимо относился к людям, получавшим жизненные привилегии, не заслужив их. Он ненавидел халявщиков, продажных женщин и мажоров. Вот почему его дружба с Артёмом с самого начала меня так удивляла.
   -- Значит, тебе деньги нужны, а мне нет? Типа вы хозяева жизни, а мы так, быдло? -- он резко забрал у Артёма свою сигарету, но курить не стал, а поднялся и отшвырнул её Максу под ноги. -- Типа вам всё можно, а у нас нет и не может быть никаких желаний?
   -- И какие же у тебя желания? -- Артём тоже встал, выпрямился и, дерзко задрав подбородок, смотрел на него с высоты своего роста. Одна его бровь приподнялась, и Тифон мог отправить его "отдыхать" только за одно такое выражение лица.
   -- Или все твои желания -- только то, что можно купить за деньги? Деньги, вещи, жратва и секс. Заметь, я ничего не говорил про быдло, ты сам это сказал.
   Стерпеть такой прессинг Трифонов, естественно, не мог, но лишь несильно пихнул Артёма ладонью в грудь. Тот сделал шаг назад, но остался стоять, поглядывая на Тифона с тем же высокомерием. Его тоже явно что-то зацепило.
   Я посмотрел на совершенно спокойного Макса и решил тоже не переживать. В конце концов, моим другом был Тифон, а за него заступаться не требовалось.
   -- Каждый должен получать то, что заслужил, -- Тифон достал новую сигарету. -- Таков закон справедливости. А родиться на всём готовом -- это паразитизм.
   -- Неужели? -- Артём развернулся к Дятлу. -- Вот, как ты думаешь, Ванька не хотел бы родиться крепким, мышцастым пацаном с шеей, на которую можно бить шикарные татухи?
   -- Хотел бы, конечно, -- энергично закивал Дятел.
   -- Видишь, значит, кто-то и тобой хотел бы быть с рождения, хоть ты сам этого и не заслужил, но отлично пользуешься своей генетикой, не испытывая ни грамма стыда.
   -- Это я не заслужил? -- Тифон распалился ещё больше. -- Да я в спортзале с пятого класса живу. Просто потому что уже тогда знал, что если себя не сделаю, то помощи и халявы ждать не от кого. И думаешь, это легко? Тысячу раз хотел бросить, но не бросил.
   -- Упрямство и агрессия -- это тоже у тебя с рождения. Наследственность. Так что хвастаться особо нечем. Ты не сделал ничего, что не заложено было в тебе изначально.
   -- Мой отец -- безвольный доход и алкаш. И я тоже мог стать таким, но не стал.
   -- Изучение твоего генеалогического древа в мои планы не входит, -- Артём поморщился. -- Просто расширь чуток сознание. Тебе в жизни это пригодится. Хоть с деньгами, хоть без.
   -- Будем считать, что я твоего дерьма не слышал, -- Трифонов убийственно смотрел на него исподлобья. -- Ты специально нарываешься, а я на такое не покупаюсь. Хоть и быдло.
   Затем он поднял кувалду и с гневным лицом направился к куче.
   -- Эй, а хочешь... я тебе..., -- но договорить Артём не успел, потому что Макс с силой толкнул его сзади в плечо.
   -- Заканчивай.
   Артём развернулся, обошёл его и, перепрыгнув через кустарник, почесал ко второму корпусу.
   -- Что это было? -- удивился я.
   -- Забейте, -- сказал Макс. -- Тёму частенько несёт. Ща успокоится и сам придёт мириться.
   -- Что он собирался сказать?
   -- Ничего хорошего. Точно бы в рыло получил.
   -- Скажи.
   -- Денег собирался ему предложить.
   -- За так?
   -- Нет, но даже думать не хочу, за что. Обычно это что-то унизительное.
   -- Точно получил бы, -- согласился я.
   -- Мне кажется, они оба неправы. О человеке нельзя судить по тому, как он выглядит, какие у него родители, сколько денег или мышц. Даже по словам нельзя судить. Человек -- это только то, что он думает и что делает. Сам по себе. Не его статус или вера, а поступки. Какой смысл в том, что они ссорятся из-за стереотипных шаблонов? Я вот тоже могу их обоих не любить, потому что я не сильный и не богатый, потому что я умнее, лучше воспитан и считаюсь с чужим мнением. Но я знаю, что Андрей хороший человек. Он отличный друг и всегда поступает по-честному. И Артём мне нравится -- он много помогает нам, хотя и не обязан этого делать. Он никогда не хвастается деньгами и отказался от своей доли за работу. Андрей должен это ценить, -- выступил вдруг Дятел.
   -- Ну, чего ты нервничаешь? -- смешно, что он так разволновался из-за чужой ссоры. -- Обычные пацанские разборки.
   -- Это не просто разборки. Все самые страшные конфликты начинаются с неприятия чужого мнения и насаждения собственных, зачастую ошибочных, взглядов.
   -- Не, -- равнодушно отмахнулся от его пламенных речей Макс. -- Все самые гнилые конфликты начинаются из-за баб.
   -- Раз так, -- Дятел горделиво встряхнул кудряшками. -- Тогда я тоже не пойду с вами на свидание.
   -- Что ж отлично. Нам больше достанется, -- не удержавшись, ответил я, и мы с Максом, переглянувшись, громко заржали.
  
   Девчонки сидели на узких самодельных лавочках-дощечках, и когда мы появились, сразу как-то сгруппировались вместе.
   -- Ну что, девчонки, купаться? -- крикнул им Артём ещё издалека.
   Они глупо захихикали, и кто-то выдал, что "по-трезвому" они по ночам не купаются. В ответ Макс достал из запазухи бутылку виски, и храбрости в них заметно поубавилось.
   -- Мы больше по винишку, -- заявила носатая блондинка, которую я опознал, как "красный топ".
   -- А не рано вам? -- Артём остановился перед ними, оглядывая.
   -- А тебе не рано? -- игриво огрызнулась она.
   -- Я тебе в дедушки гожусь. Вам, наверное, по тринадцать?
   -- По десять, дедушка, -- нахально выдала другая.
   Остальные снова закатились.
   -- Ну, хорошо, -- Артём закончил их осматривать. -- С этим разобрались. А чего-звали-то?
   Девчонки сразу притихли. Макс пристроился на лавке, бесцеремонно потеснив крайнюю из них.
   -- Я -- Макс, -- протянул каждой руку.
   Они немного настороженно её пожали и назвали свои имена: Лиза, Катя, Юля, Юля.
   Саши с ними не было.
   Там, на крыше они выглядели гораздо привлекательнее и загадочнее, здесь же сидели обычные громко болтающие и от стеснения неестественно смеющиеся малолетние девчонки.
   Самой симпатичной была та, что в тельняшке. Чёрненькая, кудрявая, с чуть раскосыми глазами, широкими скулами и смущённой улыбкой. Но она оказалась чересчур худая и плоская. А вот фигуристой блондинке в красном топе с лицом не повезло: длинный нос и слишком большой рот с ядрёно-красной помадой.
   Две другие типовые: длинные прямые тёмно-русые волосы и миленькие, но совершенно невыразительные мордочки.
   Мы ещё немного поперекидывались ничего не значащими шутливыми фразами, и всё это время я пытался выбрать себе кого-то, кто хоть немного бы мне понравился, но нигде ничего не ёкало.
   Решил, что плевать, как пойдет, так пойдет, всё же лучше, чем тухлить в домиках. К тому же, те две похожие стали явно проявлять ко мне интерес. Поначалу я сильно в них путался, но потом стал различать по джинсам: чёрные и синие. К счастью, обеих звали Юлями и можно было не сильно напрягаться.
   Макс положил глаз на блондинку "красный топ", и они с Артёмом и "тельняшкой" зачем-то отправились к воде за камышами, а я с этими двумя Юлями остался.
   -- А что Саша не пришла? -- я понятия не имел, о чем вообще с ними говорить.
   -- Мы с ней мало общаемся. Саша из другого отряда. Мелкая, -- ответила Юля в черных джинсах. -- Просто строит из себя много, вот Катька и решила её наказать.
   -- А она что вам про нас говорила? -- глядя на меня, Юля в синих джинсах постоянно делала такое лицо, как будто позировала для селфи.
   -- Она с нами не разговаривает. Просто сидит в телефоне.
   -- Да...а, -- она искусственно рассмеялась. -- Саша нам фотки ваши показывала.
   Я изобразил негодование.
   -- Это, между прочим, гадко. Мы там, к вашему сведению, работаем, а не позируем.
   -- А вы солдаты? -- осторожно спросила другая. -- Или просто строители?
   -- Мы студенты, -- брякнул я.
   -- Хорошо, а то Саша пугала, что вы солдаты. Говорит, с солдатами вообще нельзя связываться, потому что они озабоченные.
   -- А мы тоже озабоченные, -- заявил я, радуясь промелькнувшей в их глазах тревожности. -- Не, ну я-то нормальный. А вот есть у нас один -- Ваня. Так он вообще сексом одержим. Вам повезло, что у него сегодня живот болит.
   -- Правда? Это такой злой с татуировкой?
   -- Не. Другой. С виду божий одуванчик, а на деле -- террорист.
   Было обидно, что никто из наших меня не слышит.
   С озера послышался истеричный визг. Макс подхватил "тельняшку" на руки и делал вид, будто собирается бросить в воду.
   -- А если вдруг вожатые застукают, что вас нет?
   -- Не застукают. Они сами уматывают пьянствовать в пансионат.
   -- Там только Галя остаётся, а она отрубается в десять. Можно что угодно делать.
   -- И что же вы делаете? -- я сидел между ними и, как бы невзначай, положил руку на колено черных джинсов. -- Интернета же нет.
   -- Иногда с парнями в Мафию играем, а иногда гулять ходим, -- против моей руки она ничего не имела.
   -- А днём что вы делаете? -- положил другую руку на синюю коленку -- с тем же успехом.
   Так и сидели, пока не вернулись остальные, и Артём не заявил, что нам надо идти, потому что рано вставать. Услышать такое от него было забавно, но я обрадовался: общение с Юлями шло со скрипом.
   И, хотя они меня не зацепили, их запахи, волосы, смешки сделали своё дело и обратно в лагерь я шел не на шутку растревоженный, с каким-то не до конца осознанным внутренним решением, что мне нужно срочно кого-то найти.
   Все вокруг с кем-нибудь встречались по-серьёзке или ради развлечения, и так уж выходило, что если я ни с кем не мутил, то автоматом превращался в неудачника. Не то, чтобы у меня в школе не было вариантов, но долгое время после Зои я не мог ни на кого смотреть, а когда спохватился, то уже наступил май, экзамены, выпускной и совсем не до этого стало.
   -- Я думал, ты на неё прям там набросишься, -- сказал Артём Максу, когда проводили девчонок до их забора и шли к себе.
   -- Завтра наброшусь, -- пообещал тот. -- Она вроде не против.
   -- Точно не против, -- подтвердил Артем. -- Но страшна, как атомная война.
   -- Может, -- Макс пожал плечами. -- Я на лицо ей не смотрел.
   Артём скорчил кислую гримасу:
   -- С ними даже не весело. Глупые и прилипчивые. Я вообще в Москву собираюсь. Думаю, Витя уже всё поняла. Даже не наехала ни разу, прикинь? Только сообщения жалостливые шлёт.
   -- Что-то не помню, чтобы тебя когда-нибудь трогали жалостливые сообщения.
   -- А сейчас трогают! Может, я вообще не прав был, что уехал?
   -- Ты бываешь не прав? -- Макс с недоверчивой усмешкой притормозил.
   -- Просто Витя, она же не как все. Другая бы тусоваться потащилась и фотками закидала, как шикарно проводит время. А Витя... Я ж по ночам только и думаю, что ей там плохо из-за меня. Никогда о таком в жизни не думал. А теперь постоянно.
   -- Это совесть называется, -- сказал Макс. -- Удивительно слышать, что она у тебя есть.
   -- Самому не верится.
   -- Что-то я не пойму, кто из вас кого воспитывает.
   -- Да, блин, -- вспыхнул Артём. -- Я сам хочу её видеть, ясно? Просто, потому что хочу. Для этого не нужны никакие объяснения. Если я хочу съесть торт, то я его съем. Без вариантов. Кстати... Поехали за тортом?
   -- Ночь вообще-то. Здесь ничего не работает.
   -- Для меня откроют.
   -- Утром поедешь.
   Они замолчали, и какое-то время мы молча пробирались через заросли, пытаясь в темноте срезать путь от калитки до домиков, а как вышли на дорожку, Артём снова тяжело вздохнул:
   -- И чего я к ней так привязался?
  
  
Глава 15
Вита
  
   Люди так часто говорят друг другу "я скучаю", что это уже ничего не значит. Слово "скучаю" стало совсем мелким и поверхностным. Незатейливым и лёгким, как клочок бумаги на ветру.
   "Всё, пока. Я скучаю" -- формальная фраза вежливости, которой обмениваются моя мама и тётя Катя, заканчивая телефонные разговоры. Но я ни разу не видела, чтобы мама действительно скучала по тёте Кате. Чтобы она была не в состоянии работать, читать, смотреть свои новостные каналы. Чтобы она не спала ночами или отказывалась от еды.
   В словаре написано, что скучать -- это значит болезненно чувствовать отсутствие кого-нибудь. Но почему там нет слов: "невыносимо", "отчаянно", "одиночество" и "пытка"?
   Если бы люди изобрели алгезиметр чувств, то им можно было бы чиповать влюблённых, чтобы каждый из них мог чувствовать то же, что чувствует другой. И тогда согласие на такое чипование стало бы сильнее, чем брак.
  
   Артём продолжал свою странную одностороннюю игру. И в этом жестоком дуракавалянии я никак не могла разглядеть тот самый "жизненный опыт", о котором так твердила мама.
   Ярослав же звонил пару раз. Но я больше никуда не пошла.
   А однажды позвонила Полина.
   -- Привет, как дела? -- спросила так, словно мы с ней давно дружим.
   -- Всё хорошо. Спасибо.
   -- Больше не переживаешь?
   -- Нет. Уже нет.
   -- Раздолбай наш звонит?
   -- Пишет. У них там со связью сложно.
   -- Ах, да, он говорил, -- ответила она, явно давая понять, что ей-то он звонил. -- Ну, ты, в общем, не грусти там. Скоро вернётся.
  
   Я всерьёз решила научиться технике осознанных сновидений. Когда человек знает, что видит сон и способен управлять его содержанием. Если это уметь, то можно было бы просто остаться жить во сне.
   Мама сильно тревожилась за меня. Я объяснила, что скучаю по Артёму, но она конечно же не приняла это всерьёз (тоже мне трагедия) и решила, что за этим скрывается нечто большее и, по её мнению, важное. Сначала думала, что мы поругались и просто дуемся друг на друга. Потом отчего-то вбила себе в голову, что Артём меня бросил и принялась жалеть самым противным образом, от чего стало так тошно, как если бы это действительно произошло.
   В конечном счёте, она вдруг решила нагружать меня заданиями.
   -- Сегодня нужно съездить в гарантийную мастерскую, отвезти электронные часы из нашей спальни. Я тебе там адрес на холодильнике оставила.
   -- А можно не сегодня? -- вот уже третий день мне вообще не хотелось вылезать из кровати. Хоть я и пыталась научиться осознанным сновидениям, всякий раз, они превращались в неосознанные.
   -- Ты себя плохо чувствуешь или опять романтическая хандра? -- она потрогала губами мой лоб, приложила ладонь к щеке. -- Температуры нет. Если не сегодня, то завтра обязательно нужно съездить, потому что потом выходные и всё опять растянется на год.
   Я со стоном откинулась на подушки.
   -- Знаешь, что, -- мама остановилась посреди комнаты. -- Никогда бы не подумала, что такая многосторонняя и глубокая личность, как ты, способна так, не побоюсь этого слова, "разложится". Тебе конечно не понравится, но я всё равно выскажусь. Ещё немного, и я перестану тебя уважать. Куда подевалось твоё здравомыслие? А самолюбие? Оно вообще у тебя есть?
   В мире полно достойных людей, которые сочтут за счастье получить хоть каплю твоего внимания. Ты же особенная! Тебя нужно беречь и на руках носить. А не вот это всё. Ты слишком впечатлительная для всех этих страстей. В общем, если не хочешь, чтобы я снова пошла выяснять с ним отношения, сейчас же возьми себя в руки.
   Она вышла из комнаты и так хлопнула дверью, что пришлось всё-таки выковырять себя из кровати и отправиться в мастерскую.
   Часы чинить не взяли, потому что у них не оказалось каких-то особенных проводков, которые перестали производить год назад, но зато на обратном пути в автобусе возле дальних дверей я увидела ту рыжеволосую девушку -- Зою из химчистки, с которой меня знакомил Ярослав. Подходить к ней я постеснялась, но она, перехватив мой взгляд, сама протиснулась через весь салон.
   -- Привет. Это же ты тогда приходила с Яриком?
   Я кивнула, и мы замолчали, просто улыбаясь друг другу. Потом автобус качнуло, и Зоя подхватила меня под локоть.
   -- Зачем я должна была сказать тебе про Нину? Что он её любит.
   -- Чтобы я поверила, что я ему не нравлюсь.
   -- Оу, -- Зоя по-детски выпятила нижнюю губу, изображая расстройство. -- А тебе он?
   -- Ярослав хороший. Умный и очень воспитанный. Просто у меня есть друг и было бы неправильно давать ему надежду, если бы я ему вдруг понравилась.
   Зоя громко и непосредственно рассмеялась, после чего сделала заговорщицки-серьёзное лицо и сказала приглушенным голосом:
   -- Тогда это очень странно. Ярослав просто так ничего не делает.
   -- Он хочет, чтобы его мама считала, что я его девушка.
   Словно догадавшись о чём-то, она кивнула.
   -- Это из-за Нинки. Его мама боится, что он снова с ней сойдётся. Типа она его использует и не ценит. Они с осени в ссоре и с тех пор оба страдают. Сестра у меня вредная. Уже пятерых парней поменяла, всё ждёт, когда Ярова проймёт, а его не пронимает...
   -- Она очень несчастная. Его мама. От неё муж ушёл, которого она очень любила...
   Но не успела я договорить, как Зоя беспечно махнула рукой.
   -- Про это я всё знаю. Он к матери моего друга ушёл. Очень неприятная история. Тиф сильно переживает из-за этого. У него кроме неё из родных никого нет. А тут этот Яров старший нарисовался.
   -- Тиф? -- осторожно переспросила я. -- Тифон?
   -- Ну, да. Ты его знаешь?
   -- Немного. Он меня как-то спас.
   -- Это он может, -- Зоя снова засмеялась. В её раскованности не было ни грамма деланности. -- Мы с ним с детства дружим, знаю, как облупленного.
   -- Нет, правда, у меня ужасные одноклассники, -- призналась я. -- Хорошо, что у него всё с рукой обошлось.
   -- Так. Стоп, -- Зоя резко перестала смеяться. -- А что с рукой?
   -- Ну, как же? Заражение крови.
   -- Почему ты знаешь об этом, а я нет? -- она нахмурилась, затем огляделась по сторонам. -- Мне сейчас выходить, пойдём ко мне? Расскажешь, что ещё знаешь.
   -- Да ничего я такого не знаю. Вот только про руку.
   -- Пойдём, пойдём, -- автобус стал притормаживать. -- У меня дома никого нет. Но зато есть целый таз клубники и её нужно съесть, иначе придется варить компот и закатывать банки, а я ненавижу это делать.
   Она очень настаивала, а я не сильно сопротивлялась. Внезапно у нас обнаружилось гораздо больше общих тем для разговоров, чем можно было предположить.
   Клубника была очень крупная, свежая и сладкая. И после недельного отсутствия аппетита показалась невероятно вкусной.
   -- У Трифонова всегда всё в порядке. Он вообще про себя слова не скажет.
   Мы сидели на кухонных диванчиках друг напротив друга, а между нами на столе стоял таз с клубникой.
   -- Только выпытывает и выспрашивает: а что ты делала с часу до двенадцати? А что перед обедом? А после? С кем разговаривала? О чём?
   -- Это приятно, -- я с грустью подумала о своей переписке с Артёмом.
   -- Шутишь?! -- Зоя встряхнула волосами, и они, рассыпавшись, засветились в лучах солнца. -- Это бесит! Думаешь, почему он всё выспрашивает? Пытается выяснить, с кем я общаюсь и как провожу время. А у меня на даче много друзей. И, да, мы гуляем. Чего такого? Или мне теперь из дома не выходить? -- её голос звучал обиженно. -- Мне вообще-то восемнадцать, а не восемьдесят. Ну, ты меня понимаешь.
   Я неопределённо пожала плечами. У Артёма тоже было обострённое чувство собственности: я всё время должна была находиться рядом, разговаривать только с ним, смотреть на него, восхищаться и одобрять. Но меня это ничуть не тяготило.
   -- Конечно, не понимаешь. У тебя же нет помешанного на ревности и кидающегося на всех без разбора парня. Раньше, когда мы ещё просто дружили, он тоже от меня всех гонял, но такого беспредела не было. Я и так или в Москве работаю, или на этой дурацкой даче клубнику собираю. Все нормальные люди отдыхать уехали. В Инсте сплошные пляжи, коктейли и вечеринки. А я даже купаться с ребятами без разборок не могу съездить. И зачем я только в это ввязалась?
   Вот я вернулась, думала, придёт. А он взял и умотал на эту свою дурацкую стройку. Как нарочно, -- Зоя вдруг замолчала, сложила перед собой руки и выпрямила спину, как ученица. -- Извини, что я так много болтаю. Накипело просто. Так, что у них там происходит?
  
   Вместо ответа я просто раскрыла сообщения Артёма и стала их читать, всё равно ничего личного в них не было.
   Зоя слушала с интересом, громко смеялась, а от роликов осталась в полном восторге.
   -- На самом деле, я по ребятам очень скучаю, -- призналась она. -- Обычно у нас тут весело и всегда что-то интересное происходит, а это лето дурацкое. Одни нервы. Кстати, я не поняла, что там за девчонки такие? Нормально вообще, да? Я тут вздохнуть не могу спокойно, а он с девчонками.
   И она, ещё больше развеселившись, стала рассказывать, как в Тифона влюбились какие-то сёстры и хотели увезти с собой в Крым. История была похожа на выдуманную, потому что мне сложно было представить, как две девушки могут привязать такого парня к креслу, но рассказывала её Зоя весело, увлеченно и солнечная энергия, которая от неё исходила, передалась и мне.
  
   Впервые за эти дни я вернулась домой в хорошем настроении, а стоило войти в квартиру, как мама накинулась на меня прямо в дверях.
   -- Мы едем! Теперь точно. Ура! -- она широко распростёрла руки, чтобы принять меня в объятия. Очки сползли на нос, волосы взъерошились.
   -- В этот раз я не поеду, -- я отдала ей пакет с часами. -- Мне нравится у тёти Кати и Питер тоже. Но сейчас совсем нет настроения.
   -- Это не в Питер, -- мама едва не кричала. -- Папу пригласили работать! Понимаешь? Там, в Университете. Не просто курс читать, а преподавать на постоянной основе. Это просто чудо какое-то.
   -- Значит, вы опять надолго уедете? -- я отправилась мыть руки, она за мной.
   -- Это значит, мы едем вместе. Как раз доучишься там, в университет поступишь, и я хоть буду спокойна за твоё будущее.
   -- Что? -- я, конечно, услышала её слова и поняла тоже, но осознать никак не получалось. -- Надолго уедем?
   -- Если повезёт, навсегда. Как документы оформим. Месяца через два, может, чуть больше. Надеюсь, к Новому году будем уже там.
   Вода из-под крана текла ледяной струёй, руки покраснели, однако почувствовала я это не сразу.
   -- Мам, папе почти семьдесят. Тебе шестьдесят. Как вы собираетесь привыкать к новой жизни?
   -- У папы много знакомых. Ну, и потом... Чтобы дать тебе возможность стать человеком, я бы и в сто лет поехала.
   -- Но я не хочу.
   -- Это ты сейчас так говоришь, потому что в голове у тебя туман, но он очень быстро рассеется, поверь, -- она посторонилась, выпуская меня из ванной. -- А мы-то всё думали, какую школу тебе подобрать. Видишь, жизнь сама подкидывает решения.
   -- Я не хочу!
   -- Это не обсуждается, -- рассержено кинула мама и уже с кухни добавила: -- Так и знала, что всё испортишь.
  
   Мы никогда не можем оценить степень наших проблем, пока не стало хуже.
   Ещё прошлым летом я грезила о том, чтобы уехать в страну, где меня никто не знает, и где моя жизнь стала бы насыщенной и увлекательной, как в сериалах Netflix, но, внезапно исполнившись, прекрасная мечта превратилась в проклятье.
   Я отыскала толстую синюю тетрадь на пружине, за которую не бралась уже несколько месяцев. Раньше в неё я заносила всё, что не умещалось в голове. Раскрыла чистый лист и в самом верху написала: "Что делать?".
   Затем, снизу начертила три колонки.
   В первую решила записывать возможные выходы из положения, а во вторую и третью -- их плюсы и минусы.
   Первым, очевидно напрашивающимся решением было твердо объявить родителям, что я никуда не еду. Что останусь в Москве одна, закончу школу и потом, как и все, благополучно поступлю в универ.
   Плюсы: это решало всё. Минусы: этого не произойдет.
   Мама ни за что не согласиться оставить меня, и папе придется отказаться от предложения. Они тоже останутся в Москве, и чувство вины перед ними постепенно убьёт меня.
   Второе: беспрекословно отправиться с родителями, куда они захотят.
   Плюсы: не придётся с ними ругаться. Минусы: я умру.
   Третье: умереть до того, как мы куда-то уедем.
   Плюсы: больше ничего не нужно будет решать. Минусы: меня не станет.
   Четвертое: пообещать, что я приеду к ним после окончания школы.
   Плюсы: мама захочет увидеть мою золотую медаль. Минусы: после того, что случилось весной, она не оставит меня одну даже на месяц.
   Пятое: серьёзно заболеть.
   Плюсы: никто не станет меня обвинять. Минусы: родители будут глубоко несчастны, и меня снова убьет совесть.
   Шестое: разлюбить Артёма.
   Плюсы: я разлюблю Артёма. Минусы: я разлюблю Артёма.
   Последний вариант заставил глубоко задуматься. Ведь, по сути, он решал всё.
   Я закрыла тетрадь и переползла на кровать.
   Можно было ещё навсегда заснуть.
  
   Около девяти неожиданно приехала тётя Катя. Она частенько моталась из Питера в Москву по работе и всегда останавливалась у нас.
   Мама сразу усадила её ужинать, и та, находясь под большим впечатлением от поездки в Сапсане рядом с какими-то сектантами, без конца пересказывала их разговоры.
   -- Только и твердили, что о конце света. В следующее воскресенье. Представляешь? -- со злостью выковыривая из котлет лук, который она терпеть не могла, тётя Катя на манер проповедника заунывно-грозным голосом затянула. -- Тьма, живущая внутри каждого из вас, сольётся в целое. Крестражи дьявола объединятся. Всепоглощающее зло закроет свет. И погрязнет мир в страдании. И отныне не будет никому прощения. Потому что вы и есть оно, а оно -- вы. И имя вам -- легион!
   -- Крестражи дьявола? -- со смехом повторила мама. -- Похоже на секту свидетелей Гарри Поттера.
   -- Тебе смешно. А я четыре часа слушала эту муть.
   -- Народ потихоньку сходит с ума. Что не удивительно. Ни будущего, ни перспектив, ни радости. Кать, мы решили отсюда насовсем уехать, -- мама отодвинула свою тарелку и выжидающе уставилась на неё.
   -- В смысле? -- тётя Катя отвлеклась от лука.
   -- В смысле навсегда. В Америку.
   -- А вдруг что-то случится, и вы не сможете вернуться? Война, например?
   -- Может и война. Но тогда какая уже разница, с какой стороны находиться? Не представляю, как они дальше жить будут, -- она кивнула на меня. -- За себя уже не страшно, а за них очень. Пустая стала жизнь. Бессмысленная.
   -- Это точно, -- согласилась тётя Катя. -- Кручусь сутками, как проклятая. Проекты, проекты, проекты и только в поезде отдохнуть получается, а тут эти...
  
   Конец света вполне можно было вписать седьмым пунктом в мой список. И, пожалуй, это был самый лучший вариант. Как-то мы с Артёмом его уже обсуждали.
   Я ушла к себе, завалилась на кровать и живо вспомнила тот момент.
  
   Смотрим у них дома заумный фильм о перемещениях во времени.
   Слишком много разговоров, и что происходит, понимает только Макс. Мы же с Артёмом постоянно отвлекаемся друг на друга.
   -- Ты хотел бы знать, каким будешь лет через десять или двадцать?
   -- Конечно, нет.
   Я сижу, прижавшись к нему спиной, и поэтому не вижу выражения лица. Размеренное дыхание греет затылок. Будущее не входит в список его любимых тем, впрочем, как и прошлое. Только иногда я об этом забываю.
   -- Когда я не могу заснуть, представляю себе длинный-длинный коридор, в котором за каждой дверью находятся все самые лучшие варианты моего будущего.
   -- Хорошо тебе. А за моими дверьми только темнота и пустота.
   -- Почему это?
   -- Потому что во всех вариантах через десять лет меня уже нет.
   -- Почему это тебя нет через десять лет?
   -- Ну, так же бывает? Что угодно может случиться завтра.
   -- Хватит. Ты как моя мама. Ничего ни с кем не случится. А темнота за твоей дверью из-за того, что у тебя глаза закрыты.
   Артём смеётся и переворачивает меня к себе:
   -- Может и так. А может, потому что наступил конец света? И никого уже нет. Ты веришь в конец света?
   В голубовато-белом свете экрана его лицо призрачно-прекрасно.
   -- У всего живого бывает конец. И у мира тоже. Но это произойдет ещё очень-очень не скоро. Поэтому я буду жить долго и счастливо и меня ждет что-то очень хорошее. И тебя тоже.
   Я целую его и хочу сходить за мороженым, чтобы больше не продолжать этот разговор. Но только встаю, он удерживает меня за руку.
   -- Давай просто в двери будешь заглядывать ты и рассказывать мне потом, что нас ждёт.
   -- Но это будут мои двери и там всё будет по-моему.
   -- Меня устраивает, -- он сжимает мои пальцы и тянет обратно.
   -- Можете уже заткнуться? -- ругается Макс. -- Иначе конец света для вас обоих наступит прямо сейчас!
  
   Настя увидела меня через витрину и, обрадовавшись, замахала рукой. Я остановилась. Стоило признаться себе, что я не просто гуляла, а нарочно пришла сюда.
   -- Я знала, что ты вернёшься, -- как только я вошла в магазин, Настя тут же полезла за коробками, чтобы сделать вид, что я покупатель. -- Я всегда такие вещи чувствую.
   -- Слушай, -- я присела на банкетку и, подыгрывая ей, разулась. -- Помнишь, ты говорила, что всё у нас в головах и можно вылечиться от чего захочешь? Что тебе бабушка какой-то способ рассказала, и ты перестала грызть ногти?
   -- Конечно, помню, -- Настя присела передо мной на корточки. -- Ты заболела?
   -- Можно сказать и так.
   -- А что случилось? -- она обеспокоенно подняла голову.
   -- Я просто подумала, что если этот способ помогает избавится от привычки, то и может помочь освободиться от навязчивых мыслей.
   -- Что у тебя за мысли? -- он надела мне на ногу золотистую босоножку.
   -- Просто мысли об одном человеке, которого нужно разлюбить.
   -- Ничего себе, -- Настя удивленно открыла рот. -- Вот это дела.
   Она машинально стала убирать в коробку мои туфли.
   -- Тебе понадобится красная нитка.
   -- Какая-то особенная?
   -- Нет обычная. Шерстяная. Такая, чтобы повязать на руку, и она не свалилась. Не сильно туго, но и не слабо. В общем, берешь эту нитку и мысленно переносишь на неё всё, что связано с той проблемой, которая тебя беспокоит. Повязываешь на запястье и ходишь так какое-то время, представляя, что носишь эту свою проблему, болезнь или любовь на руке, а потом просто разрываешь её, и всё проходит. Как и не было. Очень просто. Никакого колдовства или обмана. Всё в тебе.
  
  
Глава 16
Тоня
  
   Прошло несколько дней, а из полиции не приходили и не звонили, так что мы просто "застряли" у Амелина без каких-либо дальнейших планов или сроков. Лето казалось бесконечным, и никто никуда не торопился.
   Якушин каждый день собирался в Москву, однако всякий раз находилась причина, по которой он был вынужден остаться.
   Лёха утверждал, что ему тоже нужно ехать -- помогать друзьям, но особенно не рвался, а благодаря спору насчёт Алёны их времяпрепровождение наполнилось смыслом.
   Кроме того, по-прежнему стояла жара и печься в городе никому не хотелось. Даже моя мама говорила, что "если Костя не возражает", то лучше пока не возвращаться, потому что ночами спать невозможно, и что у неё постоянно кружится голова и кусок в горло не лезет.
   Костя не возражал. Сказал, что будет счастлив, привези я с собой хоть пятьдесят парней и поселись с ними на одной половине.
   Но на самом деле раньше он целыми днями сидел в темноте, грузился и смотрел фильмы с найденных на чердаке видеокассет. С нашим же появлением времени для мрачных мыслей и фильмов у него почти не осталось.
   Вместо походов на карьер, где Лёха с Сашей пропадали с утра до вечера, и куда я решила больше не ходить.
Мы с ним дважды пытались включать кино, но оба раза всё закончилось смехом, вознёй и поцелуями.
-- Горячая лавина, -- прочитала я название на белой наклейке видеокассеты. -- Ты смотрел?
   -- Ага. Там парень с девушкой находились в горах, лавина отрезала их от внешнего мира, и к домику пришли снежные монстры.
   -- Какой оригинальный сюжет. А потом они всех победили и за ними прилетел вертолёт?
   -- Это эротика, если что. Так что сюжет не особо важен. Особенно с учетом, что в конце монстры их сожрали.
   -- Чудесный фильм! - я отложила кассету.
   -- Знаешь, это только кажется, что тупо, но на самом деле в тут скрывается глубокий смысл.
   -- Какой же?
   -- Что смысла нет ни в чем. Чистый голый экзистенциализм.
   -- Для меня это слишком глубокая мысль.
   -- Суть в том, что я бы согласился быть сожранным монстрами, если бы застрял в домике с тобой.
  
   В большинстве наших разговоров не было определённых тем, мы болтали обо всём подряд просто ради того, чтобы слушать, говорить и смотреть друг на друга. Было очень странно и здорово находиться всё время вместе так, как когда-то в Капищено, только теперь я знала цену времени и, хотя тиканье невидимых часов стало тише, оно никуда не делось.
   Амелин доделал инкубатор. Прикрепил внутри лампочку, небольшой пластмассовый пропеллер и градусник, а с боковой стороны прорезал отверстие, через которое можно было смотреть на яйцо.
   Инкубатор поставили на кухне возле окна, чтобы было удобно смотреть, и шнур дотягивался до розетки.
   Я сказала, что удивительно, как появляется жизнь. Сначала ничего, пустота. А потом рождается существо. И оно благодарно тебе просто за то, что ты есть, потому что обязано жизнью. И что этот цыплёнок должен быть нам благодарен. Но Костик неопределённо пожал плечами:
   -- Благодарен? Сомневаюсь. Мы же сделали это в шутку и ради развлечения. Может, мы его даже потом съедим. Счастье, что у кур нет мозгов, и он ничего этого не поймёт.
   Почти всю оставшуюся с похорон еду под яростные протесты Лёхи я выкинула. В основном ели картошку, макароны и свинину, которую совсем задёшево продавали местным работники свинофермы. А в один из дней Лёха с Якушиным поехали на машине с Алёной и её мамой в магазин, чтобы помочь таскать сумки с продуктами, и привезли дыню, персики, виноград и упаковку колы.
   Это было как раз перед тем, как к нам пришла страховщица. Пожилая, скромного вида женщина в соломенной панаме. Мы с Костиком видели её из-за шторы в прихожей. Он сказал, что это какая-то бабушкина знакомая и пускать её необязательно, но я, вспомнив, как сама маялась под этой дверью, решила, что ставить в такое положение человека нехорошо и, как только он ушёл в свою комнату, открыла ей.
   Женщина пришла спросить, будут ли новые хозяева дома, Костик или Мила, продлевать на него страховку, но мне показалось, что это было только поводом разузнать, что у нас происходит.
   Вначале она задавала много вопросов: где Костя, где Мила, кто я, что мы с ребятами здесь делаем и особенно сильно её интересовало: "Как дела у Кости".
   Однако, так и не получив исчерпывающих ответов, принялась рассказывать, как была привязана к Костиной бабушке, и что будет очень по ней скучать.
   Я долго искала повод закончить разговор, до тех пор, пока она вдруг не сказала:
   -- Муж-то, пока жив был, очень помогал Валентине с невзгодами справляться, а как умер, так всё на её голову: и дочь алкашка, и мальчишка убогий.
   -- Вообще-то они в Москве жили, -- ответила я, -- и её не беспокоили.
   -- Ну как же? Валентина вся испереживалась. Места себе не находила. Уж лучше бы они его сразу лечить начали. Авось бы и обошлось.
   -- От чего лечить? -- не поняла я.
   -- Ну, понятно от чего, -- она многозначительно постучала по виску.
   Я с такой силой захлопнула дверь прямо перед её носом, что кухонные настенные часы свалились на пол.
  
   Амелин сидел на полу перед чёрным экраном ноутбука и крутил в руках фарфорового ангелочка. Двери комнат оставались открытыми, и ему отлично было всё слышно. Увидев меня, он порывисто отставил ноутбук.
   -- Собирайся. Поедем в Москву. Надоело уже здесь.
   -- Послушай, -- я опустилась на край раскладушки, она тихонько скрипнула. -- Я же тебя знаю. Тебе всё равно, что говорят эти люди. Тебе плевать на них и на их мнение. Тебе даже нравится, что они считают тебя демоном и психом. И ты специально нарядился в этого страшного кролика, чтобы их шокировать. Что не так?
   Он задумчиво замер, сидя на коленях:
   -- Ты когда-нибудь думала о том, что бы было, если бы ты никогда не родилась? Что изменилось в мире, если бы тебя не существовало?
   -- Нет, не думала. Так думать глупо и неправильно. Потому что я уже есть, и чего бы там этот мир из себя не строил, ему придется с этим считаться.
   -- Даже если он не любит тебя и не хочет?
   Я опустилась к нему на пол.
   -- Даже если не хочет.
   Он сделал вид, будто ангелочек перелетел ко мне и посадил его на моё плечо.
   -- Кошка Анны Егоровны каждые три месяца по пять-шесть котят приносит, и та их в унитазе топит. Совсем маленьких, новорожденных ещё. Я раньше считал, что она садистка, а потом понял, что это лучше, чем если бы они замёрзли, умерли от голода или их разорвали собаки. Тому, кто никому не нужен, не жить лучше, чем жить.
   К тебе никогда не привязывалась на улице собака? Идёт рядом и просит, чтобы ты её взяла, защитила, спасла... А ты знаешь, что не можешь этого сделать, потому что сам живёшь непонятно как и где.
   Один раз я почти привёл такую. Вышел из магазина -- она сидит. Грязная, кучерявая, с большим мультяшным носом. Дал ей кусок колбасы, так она три дня у подъезда проторчала -- ждала. А потом в один прекрасный день просто исчезла. И мне от этого легче стало. Потому что я перестал думать о ней и считать, что должен ей помочь.
   Он откинулся назад и уставился в потолок.
   -- Тебе не нужно всё это терпеть. А из-за меня получается, будто и ты в чем-то виновата. Пожалуйста, я тебя очень прошу -- уезжай. Мне не стоило тебя останавливать, когда ты пригрозила, что больше не будешь со мной общаться. Это было правильно, просто тогда у меня не хватило силы воли. Её и сейчас нет. Её совсем нет, но я не могу тебе это не сказать.
   Я легла на его живот, как на подушку.
   -- Чем ты дольше будешь сидеть взаперти, тем сложнее тебе будет с людьми. Они боятся, потому что не знают тебя и не понимают. Например, им кажется, что если ты носишь всё чёрное, то ты злой и опасный человек. Сам говорил про стереотипное сознание.
   -- А ты представь меня в гавайской рубашке, -- усмехнулся он. -- Это напугало бы их гораздо сильнее.
   -- В прошлый раз мы прятались и ничего хорошего из этого не вышло. Я считаю, что лучшая защита -- это нападение.
   Резко приподнявшись, Амелин склонился надо мной.
   -- Предлагаешь пойти и напасть на них?
   От него всегда пахло тёплым молоком, даже когда он его не пил, а теперь к этому запаху примешался стойкий аромат яблок. Кажется, мы все уже пропахли этими яблоками.
   -- Предлагаю для начала сходить на карьер. Пусть все видят, что тебе нечего скрывать.
   Он положил руку мне на щёку и тихим, задушевным голосом проговорил:
   -- Когда меня не будет, когда всё, что было мною, рассыплется прахом, -- о ты, мой единственный друг, о ты, которую я любил так глубоко и так нежно, ты, которая наверно переживёшь меня, -- не ходи на мою могилу... Тебе там делать нечего.
   -- Это ещё что такое?
   -- Это Тургенев, глупенькая, -- заметно повеселев, он быстро поцеловал меня и снова лёг. -- Стихи в прозе. Ты знала, что у него есть стихи?
   Я резко села и он, верно уловив мой настрой, тоже поднялся.
   -- Нет, правда, если хочешь купаться, мы можем пойти на другой карьер, там плохой пляж и спуск опасный, но зато люди туда почти не ходят.
   -- Это там, где Гриша свалился? Нет уж. Я хочу, чтобы ты вышел в люди, а не светился на месте преступления.
   -- Ради тебя, Тоня, -- не сводя с меня глаз, он понизил голос. -- Я готов на любые безумства. Кинуться под поезд, прыгнуть с моста, отправиться средь бела дня на карьер -- легко.
  
   Через десять минут, крепко сцепив пальцы, мы вышли из дома. Костик с настороженностью, я -- преисполненная вызывающей решимости -- пусть смотрят.
   И что с того, что он был прав? Для окружающих я тоже стала больной на голову психичкой, быть может, ещё хуже, чем он сам, потому что связалась с ним.
   Казалось бы, какое это имеет значение? Их мнение ни на что не влияло. Но почему-то же я потащила его на карьер!
   До самого леса мы никого не встретили. В такую жарищу люди купались или прятались в прохладных местах, и мы шли так, словно всё вокруг было нашим, а всё плохое, о чем мы говорили, -- плодом обострившейся в изоляции фантазии.
   В наушниках играл шведский Kent, которым Костик увлёкся в последнее время. Странное дело -- ни слова не понятно, но мелодичность цепляла, и мне отчего-то казалось, что я отлично знаю, о чём поёт этот парень.
   Из-за разницы в росте, чтобы не потерять наушник, приходилось крепко прижиматься друг к другу. У меня с собой были беспроводные, но мы всё равно всегда слушали через эти.
   Возле леса нам повстречались те самые мальчишки с полотенцами, которых в прошлый раз видели на карьере. Они снова обернулись. Мы тоже.
   -- Не волнуйся, -- сказала я. -- Это они на меня.
   -- Откуда ты знаешь?
   Наушники в очередной раз вывалились.
   -- Лёха уверял, что со спины я хорошо смотрюсь.
   Амелин отстал и критически оглядел:
   -- Согласен, очень хорошо. Просто идеально. Даже лучше, чем с лица.
   И всю оставшуюся дорогу до карьера мы бежали, потому что я пыталась его догнать, чтобы дать пинка.
  
   Найти свободное место на берегу оказалось нелегко.
   Постелили полотенце на влажный песок возле желтоватой, взбаламученной воды.
   После нескольких дней домашнего покоя, людская суета показалась чересчур давящей и неуютной.
   Чуть поодаль, примерно в том же месте, где мы были в прошлый раз, я заметила Лёху, Якушина и Алёну. Алёна старательно делала Лёхе массаж, а Якушин, не вставая, разговаривал с подошедшими к ним ребятами: парнем в розовой панаме и худощавой, болезненного вида девушкой.
   -- Это они, -- сказал Амелин, проследив за моим взглядом. -- Гришины друзья.
   -- Которые на тебя заявление написали?
   Он кивнул.
   -- Вот уроды! Чего им нужно?
   -- Алёна раньше в их компании была. Не долго, правда, пока Гриша с ней встречался.
   Я сняла шорты и майку, кинула их на полотенце.
   Костик же так и стоял: руки в карманах, вода накатывала на утопающие в песке кеды.
   -- Плевать на них. Не бойся. Раздевайся, давай.
   -- Ты серьёзно думаешь, что я боюсь их? -- лицо его было серьёзным, глаза насторожены. - Я боюсь того, что не связано со мной. Неужели ты не понимаешь?
   Следом за этим он быстро избавился от футболки, стянул кеды, штаны и, не дожидаясь меня, нырнул в воду.
   В его недовольстве не было ничего удивительного. Я бы, наверное, тоже злилась, если бы меня вынудили идти туда, где мне меньше всего хотелось быть.
   Но людям всегда свойственно наглеть и, стоит только расслабиться, позволить считать, будто ты растерян или загнан в угол, как они тут же набрасываются на тебя, чтобы заклевать. И только чётко обозначенная граница дозволенного способна остановить это замаскированное под правосудие вторжение.
   Именно поэтому Костина выходка с кровью мне нравилась, а то, как он притих после случая с Гришей, расстраивало. Самое несправедливое, когда ничего не можешь доказать, самое обидное -- отдуваться за то, чего не делал.
   Гришины друзья подсели к нашим и достали карты.
   Из воды Костик вылез заметно посвежевший и повеселевший. Вытираться не стал. Сел рядом, обхватив колени, приятная прохлада его плеча освежала. Капли воды на ресницах и подбородке сверкали.
   Настя считала, что он "миленький", а я никогда про это не думала, потому что если хорошо знаешь человека, отделить его самого от внешности очень сложно.
   Раньше я была влюблена в Якушина: в его лицо, манеру держаться, в голос, во всё, к чему можно додумывать свой идеальный образ. Но потом мы познакомились ближе, и влюбленность прошла, а за ней больше ничего не оказалось.
   С Амелиным всё было по-другому. Вначале я остерегалась его и злилась, что этот странный, асоциальный тип с суицидальными наклонностями нагло навязался ко мне в друзья и прилип, как банный лист. Что он чересчур прямолинеен и, вместе с тем, совершенно непонятен. Что шутки его двусмысленны, выходки эксцентричны, эмоции болезненны, а разговоры затягивали и морочили, как шаманский дурман.
   Однако проснувшись в один прекрасный день, я вдруг обнаружила, что сама прилипла к нему настолько, что уже ничего не могу с этим поделать. Не вырвать, не заглушить. Словно прежде во мне не хватало какой-то важной, недостающей части самой себя, а теперь она появилась и обходиться без неё я уже никак не могла.
   -- Бабушка оставила мне и дом, и квартиру, -- неожиданно сказал он. -- А Миле совсем ничего.
   -- И что это значит? Она же не может нигде не жить, -- удивилась я.
   -- Мила прописана в московской квартире, но своего у неё ничего нет. Бабушка, наверное, знала, что делала, но я теперь не понимаю, как мне с этим быть. Она же всё-таки моя мать.
   -- А чего тут непонятного? -- я насторожилась. -- Тут и думать нечего. Отдай ей дом. Ты же в Москве собираешься жить, а не в деревне.
   -- Квартиру я не люблю. Там водятся тараканы и мои демоны. А с этим домом у меня всё самое хорошее связано. Детское. Жалко его. Она ведь продаст. Даже коврик гобеленовый, даже ангелочков, даже кассеты жалко. Яблони тоже и беседку. А теперь после того, как ты осталась тут со мной, расстаться со всем этим будет в сто раз труднее.
   -- Квартиру ты можешь поменять -- это не проблема. И вообще, почему ты ей должен что-то отдавать?
   -- Потому что, -- он посмотрел на меня так, словно я должна была сама понимать.
   Но я не понимала. Мила ничего хорошего ему не сделала. Она была виновата во всём самом плохом, что с ним случилось.
   -- Если бы не она, мы бы с тобой никогда не встретились, -- он широким жестом закинул руку мне на плечи. -- Ты вообще собираешься купаться или нет?
   И тут я заметила, что пространство вокруг нас заметно расчистилось. Люди теснились где-то поодаль, а мы будто сидели в центре заколдованного круга, переступать черту которого было опасно. И если на нас не смотрел весь пляж, то только потому, что Лёха слишком громко играл в карты и основная часть публики была его.
   -- Кажется, они тебя узнали, -- сказала я.
   -- Ну, слава богу, -- Амелин рассмеялся. -- А то я уже расстраиваться начал, что никому не интересен.
   -- Они привыкнут, я поначалу на твои шрамы тоже не могла смотреть без содрогания, а сейчас и не замечаю вовсе. Будем приходить сюда каждый день и всё наладится. Они увидят, что ты ни на кого не бросаешься, что ты не псих, и все дурацкие разговоры прекратятся.
   -- Тоня, -- его взгляд из-под чёлки был полон саркастичного укора. -- Я всё время пытаюсь тебе сказать, что мне нет дела до разговоров, как ты не понимаешь? Я пришел сюда только ради тебя, потому что тебе есть до этого дело.
   -- Не правда. Я просто хочу, чтобы у тебя было всё хорошо. Чтобы ты стал нормальным и...
   Он так громко расхохотался, что мне пришлось замолчать.
   -- Нормальным? Вот ты и прокололась, глупенькая, -- ткнул пальцем под рёбра.
   -- Я не то имела в виду.
   -- То, то. Ты всегда говоришь, что думаешь.
   -- Люди, когда чего-то не знают, сочиняют лишнее и ненужное. Как тогда с Кристиной. Так они пытаются восполнить нехватку информации, -- попробовала объяснить я, но он ещё больше развеселился.
   -- Теперь, когда они увидели меня без одежды у них появилось много новой, дополнительной информации, -- он выставил перед собой обе исполосованных шрамами руки и оглядел, словно впервые увидел. -- А хочешь, я подойду к ним и попрошу закурить?
   -- Ты не куришь.
   -- Тогда спрошу сколько времени. Буду улыбаться и подмигивать, чтобы они поняли, какой я дружелюбный.
   Я представила себе эту картину и не удержалась от смеха.
   -- Вот этого, пожалуйста, не нужно. Твоё дружелюбие страшнее агрессии.
   Он потянулся, зачерпнул воду и брызнул ею в меня, я брызнула в ответ, и мы, совсем позабыв о недобрых наблюдателях, какое-то время так обливались, пока Амелин не схватил меня за ногу и не затащил в воду.
   На берег вернулись минут через двадцать усталые и обессиленные.
   Только вылезли, упали лицом вниз и замерли, прислушиваясь к приятному напряжению в мышцах и лёгким прикосновением ветра, как над нами вдруг раздался резкий басовитый голос:
   -- Слышь, парень, тебе было сказано не высовываться. Или ты тупоголовый совсем?
   Мы с Костиком перевернулись.
   Над нами, широко расставив ноги, навис массивный, животастый мужик.
   Всё его тело, даже живот, покрывали густые чёрные волосы, только голова была совершенно лысая.
   Амелин, придуриваясь, захлопал глазами:
   -- Мы знакомы?
   -- Не твоё собачье дело, -- мужик наклонился, уперев руки в колени, отчего живот желеобразно заколыхался. -- Давайте, проваливайте отсюда.
   -- Где хотим, там и сидим, -- сказала я. -- Это не ваше место.
   -- Я вас предупредил, -- рявкнул он.
   -- Угрозы несовершеннолетним -- это статья, между прочим, -- не моргнув и глазом, соврала я. -- Мы сейчас вызовем полицию и...
   Но договорить Амелин мне не дал. Крепко сжал запястье, а зате, со странной, психопатичной улыбкой негромко, но отчётливо проговорил:
   -- Пермирум мемини моментум
   Ститиссе михи те секури
   Вит визум либрикум, ретентум,
   Вит гениум декорис пури.
   Мужик яростно схватил его за плечо.
   -- Что это? Что ты сказал?
   С тем же блаженно-безумным выражением на лице Костик мягко, словно желая придержать, прикрыл его руку ладонью.
   -- Это заклинание.
   -- Какое такое заклинание? -- мужик отшатнулся.
   -- Небольшое мимолётное проклятье, -- голос Амелина звучал спокойно и серьёзно, однако в чернильной темноте глаз я без труда узнала затаённую насмешку. Он не был напуган или смущён, а притворная покорность давалась ему особенно хорошо.
   -- Тому, кто владеет магией, не нужны доспехи или клинки. Оружие всегда можно отнять, а прокачанный маг способен колдовать, как угодно, моё любимое заклятие, кстати, "паралич".
   Мужик колебался, с одной стороны он чувствовал, что Амелин глумится, а с другой, явно опасался, что это может оказаться правдой.
   -- Короче, я предупредил, -- медленно отступая, пригрозил он. -- Больше чтобы здесь не появлялись.
   Окружающие с интересом наблюдали за нашим разговором и после того, как он ушёл, ещё долго прислушивались к тому, что мы обсуждаем между собой.
   -- Что за заклятье такое? -- тихо спросила я, когда мы снова перевернулись на живот.
   -- Просто стих, -- Костик, прижавшись, накрыл меня сверху рукой так, чтобы нас точно никто не мог слышать. -- Пушкин на латыни. "Я помню чудное мгновение". В Интернете нашёл. Наши перевели. Прикольно, да?
   -- Я думала, ещё немного, и ты вызовешь Патронус .
   -- Больше не вздумай вступаться за меня. Никогда! -- он вдруг резко посерьёзнел и перевернулся на спину. -- Во всяком случае, пока сам об этом не попрошу.
   Я ничего не ответила, и мы, полежав молча ещё минут десять, ушли.
   Якушин заметил нас. Долго смотрел, но не подошёл.
  
   В ту ночь сквозь сон мне почудился отдаленный детский голос. Взволнованный и невнятный. Поначалу казалось, что он доносится из соседней комнаты. Рассказывает что-то сбивчиво и торопливо.
   Лёха с Якушиным приходили поздно и вполне могли привести кого-то с собой, но не ребёнка же.
   Я осторожно встала и приоткрыла дверь. В комнате было темно и тишину нарушало только их размеренное дыхание. Я снова прислушалась, голос стих, но когда легла, будто бы появился снова, только на этот раз уже за стеной.
   Приложила ухо -- прекратилось, а стоило вернуться на подушку, почудился опять. Беспокойный, жалобный голос в моей голове.
   Голос маленького несчастного мальчика, но не того, убитого здесь давным-давно, а пока ещё вполне живого, спящего на той половине дома.
   Должно быть, визит страховщицы и сцена на карьере произвели на меня слишком сильное впечатление.
   Прежняя жизнь Амелина была полна грязи, несправедливости и темноты. Вины его, конечно, не было, но он вырос во всём этом и приспособился, поэтому моя глупая попытка вывести его на свет, избавив от общественного осуждения, окончилась полнейшим провалом. Этот непроглядный мрак уже давно стал частью его самого.
   Мне очень хотелось сделать для него что-то, но я никак не понимала, что.
   Из-за духоты и неприятных мыслей задремала я только, когда рассвело. А проснувшись, сразу увидела над собой задумчивого Якушина со скрещенными на груди руками.
   -- Пойдёшь купаться?
   -- Нет, -- проговорила я пересохшими губами, ещё не достаточно придя в себя, чтобы возмутиться тем, что он вломился ко мне.
   -- А вчера ходила.
   -- Это была плохая затея.
   -- Может, хватит уже? У меня ведь тоже терпение не бесконечное, -- тихо произнес он. -- Я ведь серьёзно уеду.
   -- Что хватит?
   -- Притворяться хватит, что ты ничего не понимаешь.
   Мой мозг категорически отказывался включаться.
   -- Очевидно же, что он тебя обманывает.
   -- Кто? Костя?
   -- Папа Римский.
   -- С чего ты взял?
   -- Мы с ребятами теми поговорили. Они не сомневаются, что это он. Там просто по-другому и не могло быть. Гриша за ним побежал, а потом бац и в карьер свалился. Удивительное совпадение, правда?
   -- Ну, во-первых..., -- я начала просыпаться. -- Если эти твои "ребята" и видели что-то, то не дальше посёлка. Во-вторых, был уже вечер, а в лесу ещё темнее, и Гриша вполне мог оступиться, в-третьих, откуда нам знать, что эти его друзья сами не воспользовались ситуацией и не столкнули его?
   -- Что ты такое говоришь?
   -- Помнишь, Алёна рассказывала, что они все его не любили. Он был должен им всем и подставлял. Помнишь? Может, дело вовсе не в утопленных телефонах, может ,им нужно просто свою вину на кого-то спихнуть?
   Саша возмущённо фыркнул:
   -- Ради того, чтобы его выгородить, ты придумаешь что угодно и будешь сама в это верить.
   -- Мне не нужно ничего придумывать. Это ты веришь кому попало, а я за Костю ручаюсь, как за саму себя. Если он сказал, что не делал этого, значит, не делал.
   -- Ну-ну, -- Якушин поморщился и вышел, а я вдруг с удивлением вспомнила, что именно этого Амелин мне и не говорил.
  
   А когда парни ушли, стало слышно, как за стеной играет музыка, и я решила, что раз я на стороне Амелина, то просто должна ему верить.
   Мама часто рассказывала про одну свою подругу, которая вечно подозревала своего мужа в изменах. Рылась у него в телефоне, компьютере, следила, караулила и могла нагрянуть к нему на работу в любое время. Они с папой постоянно смеялись над ней. Сама мама никогда бы до такого не унизилась, хотя папа был молодой и красивый, а из-за работы вокруг него крутилось множество женщин.
   Мама ему просто доверяла и всё. И папа этим не пользовался. Он порой даже специально ей что-то такое рассказывал, чтобы она поревновала, но однажды мама очень серьёзно сказала ему: "Если я перестану тебе верить, больше ты меня не увидишь". Я знала, что это не пустые угрозы, и папа знал. Поэтому так рисково шутить перестал.
  
   -- Смотри, что я придумал, -- Костик усадил меня на раскладушку, забрал из рук чашку с чаем и вместо неё сунул свой мобильник. -- Мне во сне это приснилось.
   По всему полу, как в первый день, когда мы только приехали, были раскиданы аудио кассеты. Он поднял первую попавшуюся, воткнул в магнитофон и нажал тугую клавишу. Бодрая, жизнерадостная музыка наполнила комнату и полетела по всему дому. Динамики хрипло задребезжали.
   -- А теперь шазамь! -- скомандовал он тоном генерала, отдающего приказ открыть огонь.
   Я ткнула в кружок с белым логотипом Шазама -- мобильного приложения, распознающего исполнителя по звуку, и он ритмично запульсировал.
   -- Pulp. Disco две тысячи, -- прочла я.
   -- Видишь! -- воскликнул он, весело пританцовывая. -- Теперь мы можем узнать всё, что здесь записано.
   Я окинула взглядом кассеты. Их было около двухсот, а то и больше.
   -- Откуда это всё?
   -- Тут всякое. Что-то Мила приносила - репетиционное, что-то от соседей осталось. Винегрет, в общем. И ничего не подписано. Можно будет сделать плейлист и закачать эти песни в mp3.
   Его наигранная беспечность настораживала.
   -- Для чего тебе эти древние плейлисты?
   -- Ты что?! Для воспоминаний, конечно.
   -- Прости, но я не понимаю.
   -- Песни намного лучше фотографий. Фотографии мертвые. И люди на них не такие, как в жизни. Вот, например, -- он вытащил из-под книг стопку фотографий, перебрал их и протянул одну полароидную: Мила в короткой чёрной юбке с непонятной взъерошенной прической и огромными кольцами в ушах.
   -- Я отлично помню тот день. Она была нереально красивая. Приехала сюда нас навестить. Это когда я ещё с ней не жил. А посмотришь на фотку -- просто нелепая девчонка из прошлого в допотопных шмотках.
   Зато когда я слышу ту музыку, которую слышал тогда, вспоминаю именно то, что чувствовал, именно тот момент, именно так, как это было тогда. У нас всегда играла музыка. Мила не может без музыки. Она всеядная. Включит что-нибудь под уборку, и давай петь и танцевать со шваброй, тряпкой, пылесосом. Как мюзиклах, знаешь? Я тоже скакал вместе с ней. Мне нравилось, когда она была в хорошем настроении. Я помню её очень красивой.
   Он замолчал, пристально разглядывая фотографию. Отросшие волосы свесились на половину лица.
   -- Мила и сейчас красивая, -- сказала я.
   Костик вскинул голову, недоверчиво посмотрел, после чего с силой отшвырнул фотку в сторону. Она пролетела полкомнаты и исчезла под Милиной кроватью.
   -- Не бери в голову, -- он вернул мне чашку. -- Ну, чем займемся? Хочешь, пойдем на карьер. Пусть привыкают.
   -- Нет. Я хочу весь день сидеть, слушать старые записи и грустить.
   Он рассмеялся и огляделся по сторонам:
   -- О! А давай я тебе гамак повешу? Там на чердаке есть.
   Заводная ритмичная музыка и соблазнительный женский голос мигом заполнили повисшую паузу.
   Шазам беспрекословно выдал: Inna "Amazing".
   -- Кто-то хвастался, что сделает из меня богиню танцпола за три дня. Ну-ка вставай!
   -- Сейчас, что ли? -- он неуверенно поднялся.
   -- Немедленно.
   -- Здесь мало места.
   -- Идём во двор.
   Я раскрыла створку окна, поставила магнитофон на подоконник и Inna заорала на всю округу.
   -- Там жарко...
   -- С тобой везде жарко, Амелин.
-- Правда? Что же ты молчала?!
   Это сработало на раз. Обрадовался, как ребёнок. Мигом зажегся и воспринял, как сигнал к действию.
   Крепко обхватив и прижав меня к себе, он попятился, и я глазом не успела моргнуть, как мы в обнимку завалились на кровать.
   Я часто задумывалась был ли этот необыкновенный физический магнитизм его собственным, врожденным и естественным или невольно развился в постоянной атмосфере флирта, секса и привлекательных женщин, но как бы то ни было, сопротивление ему отнимало все мои душевные силы.
Растворяясь в прикосновениях, нежностях и поцелуях, мне казалось, что ещё немного и я больше не буду собой, полностью утрачу волю и перестану контролировать сознание, а мысль о потере контроля над разумом вселяла панический ужас.
Три года назад, когда мне удаляли кисту из носа, анестезиологу пришлось использовать чуть ли не двойную дозу наркоза, потому что мой перепуганный мозг с одержимой настойчивостью утопающего цеплялся за реальность и напрочь отказывался отключаться.
-- Кость, давай вернемся к танцам, - я придержала его за плечо и перевела дыхание. -- Не обижайся. Мне нужно привыкнуть.
-- Ко мне?
-- Ко всему.
Он вытер локтем лицо и сел. Мокрые пряди чёлки прилипли ко лбу. Между лопатками на футболке проступило тёмное влажное пятно.
   -- Вот я и говорю, что тебе нужно переехать сюда. Так будет проще привыкать. А эта стена, - он кивнул в сторону. -- Заставляет тебя отгораживаться. Ты даже к парням ближе, чем ко мне. Между вами всего лишь дверь, а между нами с тобой стена.
Я задумалась. Подождав немного, он снова откинулся назад и, нашарив мою руку, крепко сжал.
   -- Клянусь, я не буду мешать тебе привыкать. Поверь, пожалуйста. Мне просто необходимо, чтобы ты была рядом, и я ни о чём не волновался. Просто знал, что в любой момент могу открыть глаза и увидеть тебя. Что ты здесь, со мной, а значит всё хорошо, -- он придвинулся ближе, чтобы музыка не заглушала его слова, и с чувством зашептал прямо в ухо:
   -- Я никого не любил так, как тебя. У меня в первый раз такое... Честно. Когда ты меня бросила, я не умер только потому что с самого начала понимал, что ты никогда не выберешь меня. Но теперь... Теперь всё изменилось. Это прекрасно и очень страшно. Очень страшно кого-то так сильно любить.
   Музыка из окна орала на всю округу, но во двор мы так и не вышли.
  
   На обед решили приготовить плов. Амелин загуглил рецепт, и мы вроде бы сделали всё правильно: обжарили лук, морковку, свинину, сверху насыпали рис и долили немного воды. Но почему-то овощи и мясо подгорели, а рис не сварился. Когда я сняла крышку, из-под неё повалил густой жёлто-белый дым, и всё мигом провоняло горелым.
   В рецепте не было сказано, что огонь нужно уменьшать, а воду подливать.
   Об этом нам сообщил вернувшийся к обеду Лёха.
   -- У меня отец сорок минут от плова не отходит, -- он то и дело морщил нос и отмахивался от запаха. -- А вы небось тут развлекались.
   Возразить было нечего.
   Якушин вынес кастрюлю с горелым рисом в компост. После чего мы вчетвером стали по-быстрому чистить картошку, и я с ужасом обнаружила, что делаю это хуже всех.
   Лёха, правда, не сильно меня опережал, хотя советы давал постоянно. И я чуть не треснула его большой ложкой, когда он в очередной раз спросил: "За что ты так ненавидишь эту картофелину?"
   -- Просто зарежь уже её и всё, -- посоветовал Костик. -- Добей, чтобы не мучилась.
   -- Её картошка уже давно скончалась от болевого шока, -- ответил ему Якушин.
   -- Неужели ничего нельзя сделать, доктор? -- воскликнул Лёха.
   -- Увы, -- Якушин сокрушённо покачал головой. -- Эту картошку уже не спасти.
   -- А ничего, что вы с неё кожу живьем сдираете? И потом в кипяток бросаете? -- высказала им я.
   -- Это всего лишь кожа, -- откликнулся Амелин. -- Оболочка. Главное, что внутри, Тоня. Неужели ты не знаешь?
   Он забрал у меня из рук неровный кубик. В чистке картошки Амелин был однозначным чемпионом.
  
  
Глава 17
Никита
  
   После свидания с девчонками я проснулся за час до подъёма и сколько не пытался никак не мог уснуть. Разбудил меня Трифонов. К нему в кровать забралась кошка.
   Из-за того, что ночью жара почти не спадала, мы стали спать с распахнутыми настежь дверьми, так что кошка преспокойно пришла, улеглась на подушке прямо перед его лицом и принялась урчать, как заведённый мотор. Он проснулся, выгнал её, и тут же снова отрубился. А я уже не мог.
   Ворочался, ворочался, в конечном счёте припух от бессмысленности лежания, оделся, нацепил наушники и отправился бродить по территории. Сначала просто так ходил без какой-либо цели, потом вспомнил про тот дом, который я давно приметил в самой глубине, где мы ещё не лазили.
   Стены дома были сложены из круглого бруса и на удивление хорошо сохранились.
   Чтобы открыть дверь, пришлось рвануть изо всех сил, и в нос тут же ударил запах влажной, отсыревшей древесины. Свет едва проникал через мутные окна. На полу были разбросаны книги. Посреди комнаты лежал опрокинутый стеллаж. Похоже раньше здесь находилась библиотека.
   Я сделал пару шагов и нагнулся над растерзанной энциклопедией, как вдруг под ногами что-то затрещало и, прежде, чем я успел сообразить, что происходит, половая доска с хрустом переломилась, и я провалился в пол по колено. Сначала одной ногой, а после того, как попытался выдернуть её, и второй.
   Осторожно, чтобы не зацепиться за зазубренные края, выполз на четвереньках наружу и заглянул в дыру: кромешная темнота. Достал телефон и включил фонарик.
   Повсюду была растрескавшаяся цементная стяжка, воняло плесенью и как будто грязными носками. Фонарик побегал по тёмным углам, и я уже собирался подняться, как вдруг чуть подальше от того места, где я сидел, луч наткнулся на кучку непонятного хлама. От него меня отделяло всего доски четыре, так что я без труда выдрал их и с интересом уставился на свою находку.
   Когда-то это была спортивная сумка, теперь же ткань с одного бока почти полностью облезла и из него торчал уголок красной в белый горох жестяной коробки.
   Ручки сумки рассыпались в ту же секунду, как только я к ним прикоснулся.
   Достал коробку, до боли напоминающую бабушкин кухонный "раритет" и небольшой прямоугольный чёрный гаджет. Попытался открыть крышку на коробочке, однако та сидела намертво. Ногти то и дело больно срывались с тонкого края. Минут десять так промучился, чуть ли не зубами её грыз, но ничего не вышло.
  
   Уже умытый и румяный Дятел в одних трусах сидел за уличным столом, а увидев у меня в руках коробку, тут же оживился.
   -- Ой, что это у тебя?
   -- Клад нашел, -- я достал завёрнутый в пакет нож и попробовал подковырнуть крышку.
   -- Ух ты! -- Дятел с любопытством пристроился напротив.
   Когда он так пристально смотрел у меня тем более не получалось.
   -- Дай, пожалуйста, я попробую, -- начал канючить он.
   -- Пробуй, -- я подкинул коробку через стол, он не поймал, и она улетела в траву.
   В этот момент из домика вышел Трифонов, тоже ещё раздетый, потому что мы вообще перестали заморачиваться одеждой. Особенно по утрам.
   -- Завтракать не собираетесь?
   -- Сейчас, -- откликнулся Дятел, стоя кверху задом и ковыряясь в траве. -- Клад откроем.
   -- Какой ещё клад? -- растирая плечи, Тифон медленно спустился с крыльца.
   Дятел отыскал коробку и победно потряс над головой, в ней что-то глухо загромыхало.
   -- Сокровища, -- пояснил Дятел.
   Глаза его горели.
   Я уже сто раз пожалел, что показал ему свою находку, ещё пять минут назад она принадлежала только мне, а после того, как ею заинтересовался Трифонов, с ней можно было попрощаться.
   -- Ну-ка покажи, -- он забрал коробку у Дятла, и я покорно вложил ножик в протянутую ладонь.
   После нескольких тщетных попыток с ножом, он попробовал стянуть крышку силой, вцепившись в неё пальцами, затем со словами "Чё за фигня?" поставил её на стол и скрылся за домиком.
   -- Чего это он? -- удивился Дятел.
   -- Слышал, сказал -- фигня. Так что забудь, -- я поскорее придвинул коробочку к себе, но не тут-то было.
   Вернулся Тифон с кирпичом в руке, вырвал её у меня и, положив на плитку возле крыльца, со всей дури долбанул сверху.
   Коробочка погнулась, а кирпич раскололся надвое.
   Я вскочил.
   -- Ты что творишь? А вдруг это раритет?
   Тифон раздосадовано выбросил куски кирпича и снова потянул крышку:
   -- Обычная жестяная банка. Сто лет назад у нас набор таких был. Нужно просто камень хороший найти, и я её в два счёта сделаю.
   Мы отправились за камнем. Нашли каждый по здоровенному булыжнику, чтобы уж наверняка, а когда вернулись, Дятел с радостным азартом копался в потускневшем от времени целлофановом пакете. Рядом лежала вспоротая с боковины коробочка. Её острые зазубренные края торчали во все стороны, точно внутри разорвался снаряд.
   Мы с Трифоновым озадаченно застыли, пытаясь сообразить, что произошло. Дятел поднял голову и, щурясь, расплылся в счастливой улыбке:
   -- Дед бил-бил, не разбил, бабка била-била, не разбила, а я её открывашкой.
   Он помахал перед нашим носом консервным ножиком.
   -- Совсем озверел? -- закричал на него я.
   Тифон же только покачал головой, отобрал у него пакет и высыпал содержимое на стол.
   По деревянной поверхности раскатились значки, ордена и медали. Тифон негромко присвистнул. Я взял звезду с надписью "За боевые заслуги".
   Трифонов по очереди перевернул их лицевой стороной вверх.
   -- Интересно, они ценные?
   -- Конечно, -- уверенно ответил я, словно в этом была моя личная заслуга. -- Кто бы стал их прятать?
   -- Только медалями у нас в стране нельзя торговать, -- сообщил Дятел.
   -- Ты где это нашел? -- спросил Тифон.
   -- Там, в библиотеке. Под полом сумка была. Но, когда я её вытаскивать начал, она разорвалась.
   -- А что там ещё?
   Я нехотя достал и положил перед ним гаджет.
   -- Не знаю, что это.
   -- Это пейджер, -- Дятел прямо-таки всё знал. -- Древнее портативное устройство для передачи сообщений.
   -- А он ценный? -- Тифон покрутил пейджер в руках.
   -- Не думаю. Ими сто лет никто не пользуется. Раритетом ещё не стал, но совершенно нефункционален.
   -- Ладно, -- Тифон вернул мне нефункциональную штуку. -- Пойдём глянем на эту сумку, может, там ещё чего осталось.
   И они прямо как есть (Трифонов даже не обувшись) азартно ломанулись за мной.
   По дороге нас нагнал Макс и Дятел, захлёбываясь, тут же принялся рассказывать о потрясающей находке.
   -- Медали -- это круто, -- с пониманием покачал головой Макс. -- У нас с Тёмой знакомый есть -- чёрный копатель. Говорит, на них можно хорошо заработать. Они с друганами постоянно шарятся по полям, где бои шли. Обычно фигня всякая попадается, но иногда находят приличные вещи. Он этим промышляет. Каждый год под зиму на работу устраивается, проработает там до апреля, а потом увольняется и на раскопки едет.
   -- А сколько они могут стоить? -- заинтересовался Тифон.
   -- Откуда мне знать? Это нужно проверенным оценщикам отдавать. Тот парень рассказывал, что в интернете цены липовые, потому что это нелегально и кинуть тебя ничего не стоит. Там же всё от года выпуска зависит, от серийного номера, даже от партии.
   Стоило нам только войти в домик, как Дятел, не долго думая, с воплем: "Что же ты не сказал про книги?!" тут же провалился в дыру, но, к счастью, не пострадал.
   Я спрыгнул к нему и показал остатки сумки. Макс посветил. Долго искать не пришлось. Пошарив в ворохе истлевших кусков клеёнки, ладонь сразу же легла на что-то холодное и железное. Я понял, что это, моментально, как только нащупал, но не верил до тех пор, пока не вытащил на свет.
   Настоящий пистолет. Макаров. В оружии я особо не разбирался, но это и Дятлу было понятно. Однако толком разглядеть его никто не успел, потому что как только первое оцепенение спало, Трифонов забрал его себе и сунул сзади за пояс.
   -- Потом посмотрим.
   Но я отлично знал, чем заканчиваются все эти "потом". Теперь он его точно не отдаст.
   В остатках сумки обнаружилась ещё обыкновенная связка из трёх ключей с брелоком в виде Кубика Рубика.
   Дятел набрал себе книг, и мы пошли обратно.
   -- Интересно, чьё это? -- размышлял я на ходу.
   -- А как теперь узнаешь? -- откликнулся Тифон. -- Лет двадцать, а то и больше пролежало. Походу торопились спрятать. Не особо хорошо. Просто запихнули в первое попавшееся место.
   -- Или оставили, как передачу, -- предположил Макс.
   -- А может и так, -- согласился Тифон. -- Челик деньги получил, товар скинул и свалил, а покупатель не нашел или не дошел.
   -- Этого мы не узнаем, -- ответил Макс. -- И это зашибись. Потому что теперь оно наше.
   -- Но, ребят, -- встрял Дятел. -- Вообще-то клад полагается сдавать государству. И тогда нам двадцать пять процентов от стоимости дадут.
   Тифон возмущённо фыркнул:
   -- Какой же это клад? Клад -- это старинные монеты, драгоценности, золото -- бриллианты. А это значки и медали. Это не клад.
   Последнюю фразу он произнес безапелляционно, как бы ставя точку, так что возражать Дятел не решился. А со мной бы наверняка ещё три часа спорил.
   Мы вернулись за стол.
   -- Если по справедливости, -- сказал Тифон. -- То надо выяснить их стоимость, а потом поделить на всех.
   -- Тёму можно отправить к оценщику, -- предложил Макс. -- Он такой. Если вдруг поймёт, что разводят, душу вынет, а понимает он это всегда.
   Против этого никто не возражал. Собрали медали в пакет и вручили Максу, чтобы, когда Артём проснется передал ему.
   Нехотя занялись завтраком. Тифон поторапливал. Я пилил хлеб, он колбасу. Макс ушёл за чайником, Дятел открывал консервы.
   -- Ты был прав, -- неожиданно произнес Тифон, не поднимая глаз. -- Не нужен мне мотик. Я ей лучше последний айфон куплю. Чтобы перед своими друзьями понтовалась, пока меня не будет. Пусть видят, что у неё всё нормально. И есть кому позаботиться. А сунутся, приду и всех закопаю.
   Это прозвучало так неожиданно, что я чуть не отрезал себе палец.
   -- Зоя не будет понтоваться телефоном.
   -- А чем будет?
   -- Ты её лучше меня знаешь. Зачем спрашивать?
   -- Но что-то же я должен сделать?
   -- Для чего?
   -- Ну, чтобы у нас всё нормально было.
   -- А что не так?
   -- Блин, Никитос, ты тупой? -- он со злостью воткнул нож в поверхность стола.
   -- Я не тупой, но айфоны ей твои нафиг не нужны. Просто расслабься, и всё у вас нормально будет.
   -- Расслабиться, да? -- он полез в карман, достал телефон, открыл фотографию и сунул мне под нос. -- Расслабиться?
   На фотографии была Зоя в купальнике на берегу озера с надувным кругом в руках.
   -- И чего? -- Зоя, конечно, выглядела безупречно, и я с трудом оторвал от неё взгляд, но ничего криминального не заметил.
   -- Тень видишь? -- Тиф раздраженно ткнул пальцем в экран.
   Я пригляделся. На земле действительно проступала едва заметная тень того, кто делал это фото, и она очевидно принадлежала парню.
   -- Ну и что? Просто какой-то человек. Я лично не вижу проблемы.
   Трифонов угрожающе посмотрел исподлобья так, словно этой тенью был я.
   -- Вот поэтому ты -- это ты. А я -- это я. Ты можешь расслабляться и обтекать, а я за своё буду биться до смерти. Поэтому не сравнивай себя со мной.
  
   Весь день, пока работали, я не разговаривал с ним. Думал, заметит и поймёт, что реально уже перегибает. Но он ничего не заметил и не понял.
   А стоило прийти Саше, я нарочно в открытую подошёл и по-простому, как Дятел, подсел к ней рядом на блок.
   -- Ну, привет.
   -- Привет, -- она взглянула на меня немного удивлённо, но прогонять не стала.
   -- А чего ты вчера не пришла к Джампу?
   -- Я не по этой части.
   -- По какой ещё этой?
   -- Сам знаешь, -- она потупилась.
   -- А по какой ты части? -- из-за её смущения я почувствовал себя в разы увереннее.
   -- Я просто сижу. Чего тебе надо?
   -- Девчонки сказали, что ты нас фоткала.
   -- Они сами просили. Хотели на вас вблизи посмотреть и выбрать, кому кого.
   -- Выбрать? -- расклад был забавный. -- Ну и как? Выбрали?
   -- Вроде да.
   -- И кого выбрала ты?
   -- Я в этом не участвовала.
   -- Ладно. Тогда кому достался я?
   -- Поляковой. Они с Давыдовой тебя на "камень-ножницы-бумага" разыгрывали.
   -- Ого. Вот это популярность. Значит, на меня есть спрос?
   Вот она мне точно нравилась. Тут даже приглядываться или прислушиваться к себе не нужно было.
   -- Ну, так... -- лукаво улыбнулась. -- Незначительный. Без ажиотажа.
   -- Ну и ладно. Мне это не обязательно.
   -- А тебе? Тебе она понравилась?
   -- Кто она?
   -- Ну, Юля Полякова.
   -- Какая из них Полякова?
   Саша задумалась, а потом рассмеялась.
   -- Не знаю, как объяснить.
   В янтарных глазах обнаружились темные, как кратеры на Луне, пятнышки.
   -- Если честно, мне из них никто особо не понравился.
   -- Это ты просто Ульяну не видел, -- она накрутила на палец прядку волос и убрала за ухо. -- Её вчера не было. Ульяна обалденная красавица.
   -- Это какая? -- я кивнул на крышу.
   -- Та, что в комбезе. Но она себе Артёма застолбила. У неё вчера прыщ на лбу вылез, и она не пошла. Девчонки сказали, что она даже плакала из-за этого. Сегодня вроде собирается.
   -- Скажи, пусть спокойно лечит свой прыщ, -- я чувствовал, что ещё немного и сверну себе шею, разглядывая её. -- Артём больше туда не придёт. У него девушка в Москве, и он к ней поедет.
   -- Понятно, -- Саша кивнула, и мы замолчали.
   Я судорожно соображал, как бы так подкатить, чтобы наверняка. Чтобы хоть шанс дала. А она просто смотрела вперёд на копошившихся на площадке и искоса поглядывающих на нас парней.
   -- Что же за спор у вас был с Катькой? -- наконец нашёлся я.
   -- Что она угадает, сколько долек в апельсине, не очищая его.
   -- И что, угадала?
   -- Как видишь, -- Саша развела руками.
   -- Реально так можно?
   -- Хочешь, поспорим?
   -- Это фокус?
   -- Нет.
   -- Его нужно разрезать не очищая кожуры?
   -- Нет. Апельсин остаётся целым.
   -- Да, ладно, -- откуда ни возьмись нарисовался Трифонов и встал над нами. -- Это не возможно.
   -- Возможно, -- Саша, хитро щурясь, посмотрела на него.
   -- Ну и как?
   -- Могу рассказать, но с тебя -- желание.
   Трифонов с опаской покосился на неё.
   -- Какое?
   Она поманила его рукой, а когда он наклонился, ласково придерживая за шею, прошептала что-то на ухо.
   -- Чего? -- он резко выпрямился. -- Совсем сбрендила?
   -- Тогда ничего рассказывать не буду, -- Саша откинулась на выставленные сзади руки.
   -- Я таким не занимаюсь, -- не обращая внимания на её улыбочки, отрезал Тифон и ушёл.
   -- И что нужно сделать? Может, я смогу? -- предложил я.
   -- Просто кое-что написать на асфальте перед корпусом. Несложное задание. Если ночью залезть, вообще никто не заметит. Я даже баллончик могу притащить.
   -- И что написать?
   -- Я люблю Сашу Соловьёву.
   -- Тебя?
   -- Ну, да.
   -- Хорошо. Мне не сложно. Я никого не люблю.
   -- Точно напишешь? Мне это для спора нужно знать.
   -- Не вопрос.
   -- Давай апельсин.
   -- У нас их нет.
   -- Ладно, завтра из столовой принесу.
   Всё время пока мы разговаривали, она не сводила глаз с Трифонова, а потом вдруг спросила:
   -- А у него есть девушка?
   -- Есть. А что? -- меня, как молнией пронзило. Только вроде общение наладил.
   -- Просто, -- лунные глаза забегали.
   -- Они с Зоей с первого класса встречаются. И у них любовь до гроба. Он даже на свидание к вашим вчера не пошёл, потому что на других не смотрит.
   Однако этим довольно эмоциональным пояснением я сделал только хуже. В Сашином взгляде вспыхнуло восхищение:
   -- Вот это я понимаю -- отношения.
   Я дико разозлился на Трифонова. Как? Ну вот как у него это получалось? Он же вообще не был ни красавцем типа Артёма, ни обаяшкой вроде Лёхи, и Зоя сама мне говорила, что на лицо я симпатичнее.
   Ну, почему? Почему все девушки, которые мне нравились, западали именно на него?
   Выходило так, что, продолжая быть его другом, кроме аморфных Юль мне теперь вообще ничего не светило.
   -- Тебе сколько лет? -- скопившееся во мне негодование рвалось наружу.
   -- Ну, пятнадцать.
   -- У вас там в отряде совсем мальчиков нет, что ли? С кем можно в карты поиграть и музыку послушать?
   Она резко подняла голову и её лицо оказалось прямо перед моим.
   -- Приходи сегодня к Джампу. Мы вино принесем, -- я вдруг совершенно по-хамски закинул руку ей на плечо и тоном последнего подонка пообещал: -- Я тебя целоваться научу.
   Саша дёрнулась, чтобы встать, но я с силой удержал и нарочно грубо схватил второй рукой за голую загорелую коленку.
   Пронзительно взвизгнув, она принялась вырываться.
   -- Эй, аллё, -- раздался резкий оклик.
   Ну, естественно, Трифонов. Кто же ещё?
   -- Что происходит?
   Он подошёл, и я выпустил её. Саша отбежала в сторону, но не ушла.
   -- Ты чё, с дубу рухнул? -- наехал Тифон. -- Голову припекло?
   -- Припекло! Ещё как припекло! Потому что достал ты уже, ясно? -- я встал с бревна и толкнул его в плечо. Один раз, потом другой.
   -- Думаешь, самый крутой?
   Ему ничего не стоило отправить меня в нокаут, но сдержаться я никак не мог. Просто накопилось и внезапно выплеснулось в один момент.
   Надо быть полным кретином, чтобы полезть на Трифонова, но у меня похоже истерика случилась. Я толкал его и не мог остановиться, а потом просто развернулся и ушёл с площадки.
   Прошёл быстрым шагом мимо дома Бориса, вышел за ворота и двинулся в сторону церкви.
   Я понимал, что повёл себя, как придурок, но на душе стало немного легче. Хотя всё ещё продолжало свербеть, и, повстречайся мне на дороге недружественная группа людей, я бы точно с ними сцепился, получил люлей и только тогда успокоился.
   Но на дороге никого не было. Я без приключений дошёл до церкви, помахал издалека Фёдору и набрал Лёхе.
   -- Ну чё, как? -- голос у Лёхи был разомлевший, полусонный.
   -- Ты вообще приезжать сюда собираешься?
   -- Да фиг его знает. Тут что-то мутно всё. Проблемка одна есть. Ща решится и тогда посмотрим.
   -- Давай приезжай.
   -- А чего такое? -- Лёха насторожился.
   -- Хочу свалить.
   -- Куда это?
   -- Надо.
   -- Ну, блин, -- расстроился Лёха. -- Сейчас не вовремя. Тут у меня всё на мази. А что вас там напрягают сильно?
   -- Типа того.
   -- Хочешь, я позвоню папе, и он поговорит с Павлом Ильичом?
   -- Не. Он тут не при чём.
   -- А...а...а, -- догадался Лёха. -- Между собой срётесь? Чё, Трифонов, да? Достаёт? Работать заставляет?
   И, не дождавшись ответа, тут же стал ржать.
   -- Ты вообще нормально устроился? -- возмутился я.
   -- Я шикарно устроился. Приезжай к нам.
   -- Ты, дебил, Криворотов? Говорю же, здесь четвёртый чел нужен.
   -- Вас вроде пятеро там.
   -- Артём уедет сегодня-завтра. У него типа подруга скучает.
   -- А у тебя-то что, подгорает?
   -- Да, заколебало всё.
   Лёха тяжело вздохнул и немного помолчав, сказал:
   -- Я ничего не понял, но если прям сильно надо, то приеду. А Соломин что? Остаётся?
   И тут до меня внезапно дошло, что Дятла-то я оставить одного не могу, бабушка с меня кожу живьём сдерёт и мозг ложкой выест.
   -- Ладно, не нужно. Не нужно приезжать. Я передумал.
   -- Да, забей, -- утешающе проговорил Лёха. -- Побычится, перестанет. Тифа не знаешь? У него дома напряги. Мать, стерва, из дома с Яровским папашей свинтила. Сказала, что не хочет его стеснять и нервировать. Прикинь?
   -- А Яров что?
   -- Который? Старший? Ничего. Ушёл от своих и всё. Но я думаю, его Ярик выпер. Он теперь квартиру где-то в центре снимает, ну, мать Тифона к нему и переехала. Так что Тиф теперь один кукует. Зойку всё к себе зазывал, а она типа маме должна помогать, -- Лёха понизил голос. -- Тиф боится, что она его кинет, а чем больше боится, тем сильнее запаривается. Короче, не обижайся. У всех бывают трудные времена.
  
   Обратно я шёл в странном опустошении. С чувством раскаяния и стыда. Мой истерический псих вряд ли можно было разумно оправдать. В конечном счёте, проблема заключалась во мне, и то, что я набросился на Трифонова, напоминало приступ детской агрессии, когда дети кидаются на пол и даже бьют родителей за то, что они не купили понравившуюся игрушку. Сколько раз мы с мамой наблюдали такое в магазине, и она всегда говорила: "Какое счастье, что ты не такой."
   А оказалось, что очень даже такой.
   Но хуже всего было то, что я перенёс эту бессильную обиду на Сашу. Специально ведь хотел оскорбить её, хотя мы даже не знакомы толком, и я не обязан был ей нравится.
   Самый отвратительный и тупой в моей жизни поступок, а всякой дури в ней было не мало.
   Я шатался по округе до вечера. Вышел к каким-то огородам, через них попал на дорогу, от неё доковылял до железнодорожной станции.
   Люди мне почти не встречались, и брёл я, как одинокий странник. Потерянный, разбитый, умирающий от жажды. И очнулся только, когда телефон начал тревожно попискивать, оповещая, что аккумулятор скоро разрядится. К тому времени злость и стыд немного улеглись, и единственное, о чём я мог думать, это о воде.
   Вернулся в лагерь, дошёл до домиков, но там никого не было.
   Я решил, что парни ушли на озеро и сразу полез в яму, где мы держали бутылки с водой, чтобы они не нагревались. Вытащил одну новенькую, свернул крышку и, сидя на корточках, обливаясь, стал судорожно пить. Там-то меня и застукал Макс.
   -- Ну, как? Отпустило?
   -- Вроде. Не знаю, чего вдруг психанул.
   -- У меня раньше тоже так было. Накрывает, и уже не видишь ничего. Просто идти, бежать, куда угодно, лишь бы избавиться от этого. И пока не отпустит, не можешь вернуться.
   Участливое понимание Макса приятно тронуло.
   -- Хотелось сделать что-нибудь дурацкое, -- признался я.
   -- Они поехали тебя искать. Не мылись даже.
   -- Да ладно? -- я был неслабо удивлен. -- Чего меня искать? Погулял и пришёл. Так все делают.
   -- Брат твой дёргаться начал "куда?", "чего?", ну, Тёма и подхватился. Он привык меня искать, -- Макс усмехнулся. -- Тифон решил, что виноват в чём-то.
   -- Блин, -- я схватился за голову. -- Фигня вышла. Думал, они меня сейчас ногами бить будут.
   -- Может и будут. Когда приедут злые и не найдут, -- Макс похлопал меня по плечу. -- Надо пожрать что-нибудь сделать. Поедят, успокоятся. Доставай, чего там осталось.
   Я заглянул в яму с ведром.
   -- Курица только.
   -- Одна? На всех? -- Макс скривился. -- Нужно что-то ещё, потому что картошки тоже нет.
   Мы немного постояли, молча уставившись друг на друга.
   -- Кукуруза, -- должен же был я как-то реабилитироваться перед ребятами.
   -- Думаешь, созрела?
   -- Вот и узнаем.
  
   От калитки до поля идти было не дольше трёх минут, мы взяли по тонкому пакету с ручками и по ножику, как будто за грибами собрались. Ни я, ни Макс никогда не собирали кукурузу, поэтому решили ориентироваться на месте.
   Кукурузное поле приветливо колосилось густой светло-зелёной листвой. Мы перебрались через огораживающую его сетку и решили пройти немного вглубь, чтобы с дороги видно не было.
   Макс отодрал початок, очистил и впился в него зубами.
   -- Нормально. Есть можно, -- вытер локтем потёкший сок.
   -- Так, она белая совсем, а должна быть жёлтая.
   -- Это она варёная жёлтая. А сырая - белая, -- он прошёл ещё немного вперёд. -- Давай, выбирай какие побольше.
   И я стал драть початки. Просто шёл, выискивал крупные, срывал со стебля и кидал в пакет. Иногда стебли ломались. Ножик не понадобился. А как набрал половину, понял, что Макса не вижу.
   -- Эй, -- крикнул я. -- Ты где?
   Но он не отозвался. Я огляделся.
   Вокруг был даже не американский "кукурузный лес", кругом были джунгли. Куда не сунься -- листва. Начал пробираться к дороге, но всё шёл и шёл, а поле не заканчивалось. Я снова позвал.
   Небо над головой постепенно затягивалось голубой вечерней дымкой, и я немного занервничал: если не выйду пока светло, в темноте точно не выберусь.
   Неподалёку раздалось какое-то тарахтение. Над головой промчались птицы.
   Я растерянно остановился и тут, откуда ни возьмись, прямо на меня выпрыгнул Макс, рухнул на плечи и повалил.
   -- Ломишься, как лось, -- яростно зашептал мне на ухо. -- Они нас подсекли.
   -- Кто они? -- я кое-как выполз из-под него.
   -- Чуваки, которые кукурузу охраняют.
   -- Откуда ты знаешь?
   -- Видел.
   -- Почему ты не отзывался?
   -- Что я, дурак на всё поле орать?
   Тяжело дыша, мы насторожились. Тарахтение прекратилось, послышался лёгкий, едва различимый свист.
   -- Идём, -- Макс потянул меня за рукав. -- Они с другой стороны.
   Не знаю, как он это понял, но я послушно пошёл за ним.
   Макс пробирался через заросли легко, почти не задевая стебли. У меня так не получалось, я постоянно цеплялся за них пакетом, и они сильно раскачивались.
   Несколько раз он останавливался и прислушивался, определяя направление, словно всю жизнь по кукурузе лазил. Наконец показался просвет и мы выбрались на открытое пространство.
   Вышли не понятно где. Перед нами ровное скошенное поле. За ним на небольшом холме темные очертания строений. Сзади -- чёрная полоса леса.
   -- Походу нам назад нужно. К лесу, -- Макс развернулся.
   Его пакет порвался и наполовину опустел, из него торчала застрявшая кукурузина. Мы переложили всё, что осталось в мой пакет и двинулись по раскатанной дорожке с краю поля. До леса было не так уж и далеко.
   Однако не успели пройти и ста метров, как снова послышался свист. Тихий и протяжный. Мы остановились. Вдруг где-то совсем рядом взревел мотор, раздались голоса. Тарахтение нарастало. Мы бросились в обратную сторону к скошенному полю.
   Раньше бегал я довольно хорошо. Спасибо шести годам футбола. Без тренировок заметно сдал, но всё равно в том, что касалось бега, в нашем классе я был лучшим, и когда Макс, как нечего делать, за пару секунд оторвался от меня метров на двадцать, собрал все силы и втопил за ним, как безумный.
   Не могу сказать, что сильно испугался. Просто из-за подскочившего адреналина ног я совершенно не чувствовал, только бьющий в виски пульсирующий ритм. Перед глазами мелькала спина Макса. Кукуруза, в которой можно было укрыться, осталась за спиной, а впереди было только чистое поле.
   То, что за нами ехало, настырно приближалось и блеклый луч фар уже гулял по земле. Кто-то крикнул "А, ну, стоять!".
   Я подналёг, раздумывая, стоит ли выбросить мешающийся пакет, но Макс неожиданно остановился.
   -- Сейчас подпустим. И рванем назад. Ему развернуться надо будет. Дочешем до леса, а там без машины у них нет шансов, -- выпалил он на одном дыхании.
   Его лицо горело воодушевлением и азартом. Но по мне лучше бы не останавливались. Пока бежали было легко, теперь же сердце норовило выскочить через горло.
   Нас осветил рассеянный в вечерней дымке свет фар. Машина -- что-то вроде открытого внедорожника, но толком не разглядеть. В потоке тут же обрушившегося на нас трёхэтажного мата, я уловил, что мужики собираются сначала нас бить, а потом сдать в полицию.
   Однако Макс, совершенно в том же духе, ответил, что они нас не поймают, и для убедительности подкрепил свои слова рядом неприличных жестов.
   Я, в свою очередь, швырнул в них початок и, как только мужики спрыгнули на землю, мы изо всех сил помчались к лесу.
   Я прямо всем сердцем ощущал упоительную радость погони. Машина прилично отстала и больше всего я был горд тем, что не выкинул пакет.
   Когда в прошлом году мы забрались на ТЭЦ и уматывали от охранников, мне было страшно, а теперь -- весело. Очень весело и азартно, пока вдруг не раздался очень похожий на взрывающиеся петарды громкий хлопок,.
   Выстрел эхом прокатился над полем. К счастью, мы уже влетели в лес и стали продираться через ельник. А вскоре вывалились на дорогу, ведущую к озеру и остановились.
   От нас обоих шёл такой жар, что в пору хоть печку растапливать.
   -- Классно пробежались, -- едва переводя дыхание проговорил Макс. -- Ты -- хорош.
   -- Ты тоже, -- задыхаясь ответил я.
   -- Побег -- это как секс, важно чтобы с партнёром повезло.
   -- У нас с тобой был секс?
   -- Ну типа того, -- он подставил ладонь, я отбил, и мы стали дико ржать.
   Сели прямо там, на пыльной песчаной дороге и смеялись, как подорванные, даже не боясь, что кто-то услышит.
  
  
  
Глава 18
Вита
  
   У входа в метро повсюду толпились люди с огромными баулами и сумками на перевес. Неподалёку от станции находился автовокзал и народ беспрерывным потоком валил в обе стороны: от вокзала к метро и наоборот.
   Я возвращалась из металлоремонта, куда в очередной раз "срочно" меня отправила мама. Она придумывала эти дела специально, но я не особенно сопротивлялась. Так день пролетал гораздо быстрее.
   Повинуясь общему стихийному движению, я притормозила вместе со всеми перед стеклянными дверьми, где у женщины застряла сумка-тележка и неожиданно почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд.
   Оглянулась и сразу же встретилась глазами с парнем лет двадцати пяти в перевёрнутой козырьком назад бейсболке и серой, полностью забитой татуировками шеей. Он смотрел пристально и недобро, без сомнения узнав меня.
   Я его тоже узнала и похолодела.
   Не помня себя от ужаса и не оборачиваясь, стремительно пробралась к турникетам и, рискуя переломать ноги, бросилась на платформу. К счастью, поезд стоял.
   Влетела в последний вагон, пробежала насквозь и, когда уже прозвучало предупреждение о том, что двери закрываются, заскочила в следующий.
   Сердце бешено колотилось, колени дрожали.
   Это был один из жутких типов, повстречавшихся нам с ребятами весной, во время разлива. Друзья называли его Харя. Они втроём тогда чуть не убили Артёма и загнали нас с Максом по водосточной трубе на второй этаж. Увидеть кого-то из них в Москве было удивительно и немного неправдоподобно, как встретить сказочного монстра, сошедшего с книжных страниц.
   До моей станции ехать предстояло всего две остановки -- по три минуты от станции до станции. Итого -- шесть. Шесть бесконечных минут ужаса.
   Я втиснулась в угол между вертикальным поручнем и стенкой вагона, укрывшись за офисного вида молодым мужчиной с планшетом в руках.
   Но то, что таким образом я загнала себя в ловушку, стало ясно только когда Харя внезапно возник передо мной. Остановился, выставил руку, преграждая проход, и уставился с гадкой ухмылкой.
   -- Привет!
   Со стороны можно было подумать, что мы просто старые знакомые, которые случайно встретились.
   -- Здравствуйте, -- прошептала я.
   -- Как поживаешь?
   -- Всё хорошо.
   -- Я так рад тебя видеть. Гашиш как знал. Сказал: "Встретишь в Москве моих друзей, привет передавай". Я ему, мол, как же я их встречу, если это Москва, а он: "Задницей чую, что встретишь". Экстрасенс, блин.
   Он поднял голову и глянул на схему метро.
   -- Мне Чертановская нужна. Это на какой выходить?
   -- На Арбатской и пересадку на Боровицкую, а там по прямой.
   -- Вот, спасибо. Никак запомнить не могу, -- у него был длинный нос и маленькие, близко посаженные глазки. -- Поедешь со мной? Братан мой в прошлом году хату прикупил. Оторвёмся, погудим.
   Я торопливо затрясла головой. Духота вагона стала невыносимой.
   -- А чё так? Не нравлюсь тебе?
   -- Мне домой нужно.
   -- А ты мне нравишься, -- наклонился к самому уху и от этой близости передёрнуло. -- Брат мой, знаешь, почему квартиру купил? Он порнушку снимает. Хорошие бабки делает. Тебе обрадуется.
   От Хари несло пивом и деревней.
   Я попыталась сдвинуть его руку, чтобы выбраться из угла, но он, усмехаясь, крепко держался за поручень.
   -- Пожалуйста, разрешите пройти. Мне сейчас выходить.
   -- Это я буду решать, когда тебе выходить. Мы сейчас поедем к братану, и тебе придется очень постараться, чтобы я не стал рассказывать об этой встрече Гашишу.
   Поезд начал притормаживать, и я снова дёрнулась, чтобы выйти, но он отпихнул меня плечом. Мужчина с планшетом посмотрел на нас и, встретившись взглядом с Харей, переместился к выходу.
   -- Лучше не рыпайся, -- второй рукой Харя обхватил меня сзади и с силой прижал к себе. -- Чувствуешь, я уже завелся. А долг платежом красен.
   -- Мы ничего вам не сделали, -- пролепетала я, пытаясь высвободиться.
   Он прикрыл глаза и, шумно втянув воздух у меня над ухом, убрал руку со спины.
   -- Могу тебя отпустить. Но ты устроишь нам встречу со своими друзьями. И так, чтобы ни одна тварь не знала об этом.
   -- Я сейчас буду кричать, -- не очень убедительно предупредила я.
   -- Кричи. Теперь я тебя где угодно найду. По запаху. Хорошо пахнешь, -- он омерзительно облизнул нижнюю губу, но руку опустил. -- Мой брат знает одного парня, а у того знакомый. Они тёлок в рабство отправляют. Хочешь в рабство?
   Я выскочила из вагона, как ошалелая и, задевая прохожих, всю дорогу от метро до своего дома бежала без остановки.
   Возле подъезда на лавочке сидела моя старенькая соседка Анастасия Фёдоровна и разговаривала с чуть лысоватым невысоким мужчиной в яркой гавайской рубашке.
   -- Вот, вот она, -- завидев меня, Анастасия Фёдорона ткнула пальцем. -- Виточка, этот молодой человек ищет Артёма. Ты же знаешь, как его найти?
   Молодому человеку было явно за сорок.
   -- Мне бы связаться с ним как-то. Телефончик или электронную почту, -- он мгновенно оказался на моём пути.
   Всё ещё находясь под огромным впечатлением от встречи с Харей и пытаясь отдышаться, я не сразу поняла вопрос, но мужчина спокойно повторил его дважды.
   -- Я не могу дать вам телефон Артёма. Но могу передать ему ваш.
   Обычно Артём избегал того, чтобы с ним "связывались" и редко кому оставлял свой номер, а электронной почтой вообще не заморачивался.
   В руках мужчины тут же появился блокнот. Он записал в нём телефонный номер, своё имя и вырвал листок.
   -- Меня зовут Антон Кац. Пусть свяжется со мной,как можно скорее.
   -- У него проблемы?
   Мужчина помялся.
   -- Нет-нет, никаких проблем.
   И тут на дорожке к дому я увидела Харю. То и дело озираясь по сторонам, он шёл в нашу сторону.
   Я кинулась к подъездной двери.
   -- Подождите! Вы забыли номер, -- крикнул Антон и Харя тут же повернулся на звук его голоса.
   Залетев в квартиру, я бросилась к окну и, спрятавшись за фикусом, выглянула.
   Антон Кац уже сел в машину, а Харя подошёл к подъезду и остановился.
   -- А вы к кому? -- с нескрываемым любопытством поинтересовалась Анастасия Фёдоровна. Через приоткрытую щель окна было слышно каждое слово.
   -- Девчонка тут была.
   -- Вита? -- Анастасия Фёдоровна покачала головой. -- Так она домой пошла. Да ты зайди к ней, чего мнёшься?
   -- А какая квартира?
   -- Сороковая. Соседка моя.
   Я никогда не желала другим людям зла, но в тот момент готова была придушить Анастасию Фёдоровну собственными руками.
   Харя кивнул, но с места не сдвинулся. Потом достал телефон и что-то стал в нем писать.
   -- Ну ты чего? -- Анастасия Фёдоровна нетерпеливо заёрзала. -- Передумал?
   Проигнорировав вопрос, Харя угрюмо огляделся и двинулся в обратную сторону.
   Теперь он точно расскажет об этой встрече Гашишу. И они заявятся ко мне домой.
   Не тупые, гормонально агрессивные одноклассники, а настоящие беспредельщики, у которых был пистолет, бита и пара канистр с бензином, чтобы избавляться от улик. А может даже и трупов.
   Первым делом я набрала Артёму, но он, как обычно, оказался недоступен. Хотела написать, но на это требовалось время, а мне срочно нужно было с кем-то поговорить.
   -- Этот парень не из Москвы и не станет тебя караулить, -- сказал Ярослав, выслушав мою историю. -- Может, сунется раз или два, но потом уедет и всё. Ты не его бывшая, чтобы сидеть возле твоего дома часами, ты не кинула его на деньги и по большому счёту ничего ему не сделала. Поэтому лишних сил он тратить точно не будет. Если бы у него пригорало, он бы сразу ломанулся к тебе, но он не стал. Вполне возможно и не придёт больше. Сама подумай, зачем ты ему сдалась?
   -- Они были очень злые на Артёма. Он смеялся над ними и оскорблял по-всякому.
   -- Ну, вот видишь, им нужен только твой Артём, а его всё равно в Москве нет.
  
   Если старательно практиковаться, то освоить осознанные сновидения вполне возможно. Главное научиться расслабляться и вместе с тем сосредотачиваться. Дыхание остаётся ровным, а сердце бешено стучит.
   Я лежу, распластавшись на берегу небольшого лесного озера. Птицы попрятались в тени деревьев, не слышно треска кузнечиков, даже шороха трав.
   Единственное, что движется здесь -- это облака. Они бегут в отражении воды так быстро, что если смотреть на них не отрываясь, может закружиться голова.
   Время от времени на глади воды лопаются маленькие пузырьки -- это рыбы, поднимаясь с прохладного дна, беззвучно глотают раскалённый воздух.
   Внезапно лёгкий порыв ветра приводит в движение листья, воду и мои волосы. Это длится всего несколько секунд -- время не достаточное для пробуждения. Лес что-то шепчет и снова затихает. Рябь на воде расходится ещё раньше. Только волосы не хотят возвращаться обратно, они липнут к взмокшему от жары лицу, заставляя меня пошевелиться. Поправляю прядь, раскидываю руки в стороны -- блаженство продолжается.
   -- Удовольствие -- высшее благо, -- шепчет Артём.
   Его со мной нет, но я отчётливо слышу голос.
   -- Это Эпикур говорил об отсутствии страданий и чистой совести, -- отвечаю я, прокручивая вдоль запястья красную шерстяную нить. -- Потому нет смысла беспокоиться о смерти. Пока мы есть, её ещё нет, а когда она приходит, нас уже нет.
  
   Я проснулась от ужасающего треска за окном, посреди комнаты стояла мама, и я совершенно не понимала утро сейчас, день или вечер.
   -- Ладно, давай по-нормальному поговорим, -- сказала она. -- Я понимаю, что девичья подростковая рефлексия -- своего рода дань времени и моде, но тебе пора уже с этим заканчивать. С твоим здоровьем нельзя изводить себя до такой степени.
   -- Это не подростковая рефлексия. Это просто рефлексия. Такая же, как у всех. Как у тебя или тёти Кати.
   -- Вовсе нет. Наши переживания основаны на реальных, насущных вещах, а ты выдумываешь трагедию на пустом месте.
   -- Разумеется, мальчики из Мытищ -- самое насущное в твоей жизни. И вообще, чем девичья подростковая рефлексия хуже рефлексии престарелых дядек? Да весь интернет заполонён их нытьём. И я точно также не понимаю их заморочек, как и они мои. Разница только в том, что они в своих бедах винят всех, кроме себя, а я пытаюсь понять, как вообще в этой вашей дурацкой жизни всё устроено.
   -- Вита! -- мама удивлённо отшатнулась. -- Это что ещё за разговоры?
   Мы с ней не ругались с весны и обе боялись нарушить воцарившийся покой. Но иногда у меня просто не хватало сил сдерживаться.
   -- Ладно, -- она примирительно опустилась на край кровати. -- Я пришла не спорить, а помочь. Давай вместе разберёмся. Что конкретно тебя удручает? Наш отъезд?
   -- То, что алгезиметр для чувств пока не изобрели. Если бы такой был в природе, возможно, ты бы верила ему, как веришь градуснику.
   Разговаривать не хотелось. Раз она за столько времени меня не поняла, то ждать внезапного озарения было бессмысленно.
   -- Ты бы могла просто сформулировать что именно не так?
   -- А если всё не так?
   -- Ну вот почему ты разговариваешь, будто я тебе враг?
   -- Конечно, не враг, -- я взяла её за руку. -- Но я заранее знаю, что ты скажешь и не хочу сейчас этого слышать. Просто внутри меня сейчас слишком много негатива и уже больше не вмещается.
   -- Что это такое? -- она заметила красную нить на руке.
   -- Так, ерунда. Загадала желание.
   -- Какое же?
   -- Чтобы вы сами расхотели ехать в эту свою Америку.
   -- Всё понятно, -- мама обиженно встала и направилась к двери.
   -- Мам, -- окликнула я. -- Это шутка. Извини. Я люблю тебя и постараюсь исправиться.
   -- В Третьяковку привезли Караваджо, хочешь, сходим?
   -- Караваджо -- здорово! Но нет, пока не хочу, -- я покрутила нитку. -- Это скоро пройдёт. Честно. Просто нужно ещё немного времени.
  
   Противный стрекочущий шум на улице продолжался. Я встала и выглянула в окно.
   На площадке перед подъездом рабочие долбили и расщепляли на куски асфальт перфоратором.
   А двое азиатов в оранжевых жилетках на голое тело вцепились в лавочку и пытались вырвать её из земли.
   Возле них металась Анастасия Фёдоровна. Хватала их за руки и что-то кричала. Рабочие раздражённо и грубо её отпихивали.
   Я быстро оделась и выбежала на улицу.
   -- Как же так? Что же мне делать? -- причитала Анастасия Фёдоровна. -- Вы не имеете права! У нас кооператив.
   -- Ничего не знаю, -- сказал усатый рабочий. -- Разнарядка демонтировать.
   -- Зачем вы всё ломаете? -- спросила его я.
   -- Указание убрать все лавочки, чтобы алкоголики не собирались.
   -- Но у нас не собираются.
   -- Ещё одна, -- фыркнул усатый. -- Слушайте, дамы, все вопросы к администрации. У нас график, а вы задерживаете.
   -- Это моя лавочка, -- Анастасия Фёдоровна всхлипнула и расплакалась.
   -- Ваша? -- крикнул один из азиатов. -- Да забирайте.
   Они наконец подняли лавку и бросили на газон.
   Усатый расхохотался.
   -- Смейтесь, смейтесь, -- прошипела сквозь зубы Анастасия Фёдоровна. -- Я уже полицию вызвала. Сейчас они разберутся, кто тут у вас без регистрации.
   Пока долбил перфоратор и все перекрикивали его, я не видела и не слышала, как позади нас остановилась большая чёрная машина с широкой решеткой на бампере и серебристым багажником на крыше, как из неё вышли Харя с Гашишем и, подойдя к нам, встали за моей спиной.
   -- Я ж говорил, что найду тебя, -- сказал Харя, когда я, заметив с какими лицами рабочие косятся в мою сторону, обернулась.
   -- Идём, кисуля. Отвезёшь нас к ним, -- Гашиш с силой обнял меня за плечи, стиснул и повёл к машине. -- И попробуй только вякни.
   Но я всё же тихо "вякнула":
   -- Помогите.
   Однако Анастасия Фёдоровна и усатый были слишком увлечены своим спором, а остальным до меня дела не было. Я понадеялась, что, может, мама из окна смотрит, но
   закон подлости -- самый действующий закон в мире.
   Гашиш был высокий, бритый, с чумными глазами навыкате, в спартаковской футболке и широких спортивных штанах.
   -- Пожалуйста, -- с трудом проговорила я. -- Не нужно. Я ничем не могу помочь. Их всё равно нет в Москве.
   -- А где?
   -- Я не знаю. За городом.
   -- И когда будут?
   -- Не знаю.
   -- Всё равно едем. Покажешь, где живут.
   -- Я не могу.
   -- Тебе что, жить надоело? -- недовольно бросил Харя, нетерпеливо прохаживаясь вокруг нас и постоянно подтягивая штаны.
   -- На всех подъездах камеры стоят и, если вдруг что-то случится, то это сразу увидят.
   -- А что может случиться, если ты будешь слушаться? -- сказал Гашиш, но пихать к машине перестал. -- Полезай по-хорошему, и я обещаю не делать тебе больно.
   -- А я не обещаю, -- Харя смотрел пристально и угрожающе.
   -- Заткнись, -- рявкнул на него Гашиш.
   -- Да сажай уже её! Чего так возиться?
   На водительском сидении их третий друг -- Веня, наклонившись, высматривал через опущенное стекло, что происходит.
   -- Ладно, -- вдруг пошёл на попятную Гашиш. -- Давай просто адрес.
   -- Эй! -- громко воскликнул Харя. -- Ты мне обещал!
   -- Их нет в Москве, -- с партизанским упрямством повторила я.
   -- Давай адрес! -- круглые глаза Гашиша едва не вылезали из орбит. -- Иначе я сейчас сорвусь. И мне будет насрать на твои камеры.
   Он с силой сжал моё запястье. Красная нить под его рукой впилась в кожу.
   Внезапно Веня посигналил. Все вздрогнули и обернулись.
   К их Патриоту сзади тихо подкатила полицейская машина.
   -- Да, чтоб тебя, -- Гашиш быстро спрятал руку в карман. -- У тебя один день. Завтра вернёмся. Не договоримся по-хорошему. Будет по-плохому. Ты даже представить себе не можешь как.
   Харя раскрыл заднюю дверь и прежде, чем исчезнуть в салоне, показал мне похабный жест.
   -- Попробуй только вякни кому, -- предупредил Гашиш. -- Язык отрежу.
   Быстро набрав скорость, Патриот исчез в глубине двора, а полицейские подъехали прямиком к Анастасии Фёдоровне.
  
   -- Виточка, что случилось? -- мама прошла за мной в комнату. -- Бледная, как смерть.
   -- Там лавочку Анастасии Фёдоровны сносят, -- не узнавая собственного голоса, произнесла я. -- И она плачет.
   Мама обняла меня за плечи и погладила по голове:
   -- Вот почему я хочу, чтобы мы туда уехали.
   -- Там вообще лавочек у подъездов нет, -- я рухнула в кровать и отвернулась к стенке.
   А после маминого ухода, достала всё ещё дрожащими руками телефон и накатала Артёму огромное сообщение, очень подробно описав всё, начиная со встречи с Харей и заканчивая тем, что случилось возле подъезда.
   И только уже перед самой отправкой вдруг представила, что произойдет, когда Артём прочтет всё это. Тут не нужно было быть гадалкой или экстрасенсом.
   В том, что он сразу сорвётся и поедет сюда, не было никаких сомнений. Пусть даже между нами висела эта странная неоконченная ссора, Артём всегда заводился с пол-оборота, а чувством самосохранения не отличался.
   Они точно приедут. И он, и Макс. И точно ввяжутся в очередную неприятность.
   Быть может Гашиш специально запугивал меня, рассчитывая, что я позову их на помощь?
  
   Ярослав только успел поздороваться, как я на одном дыхании выложила всё.
   -- Номера их запомнила?
   -- Нет, конечно.
   -- В следующий раз запоминай.
   -- В следующий раз? Ярослав! В следующий раз они убьют меня.
   -- Просто не ходи никуда. Не вломятся же они к тебе.
   -- Ты не понимаешь, они такие... Такие... Что могут и вломиться.
   -- Знала бы номера, я бы мог попросить знакомых, чтобы их потрясли, раз ты говоришь, что они гашеные и с оружием. Но пока они тебе просто угрожали, а этим никто заниматься не будет.
   -- И что же делать?
   -- Поживи у подруги. У тебя есть подруги?
   -- Нет никого. Как ты думаешь, мне нужно написать об этом Артёму?
   -- Я всё ещё не уверен, что этот Артём существует, но если он такой, как ты рассказываешь, то лучше не стоит. Слушай..., -- протянул он, словно что-то придумал. -- А поехали с нами на теплоходе? Дня на три. По Золотому кольцу. Мама говорит, у нас фамилия такая, а мы ни разу в Ярославле не были.
   Ей будет приятно. Она постоянно о тебе спрашивает. В общем, подумай, билет я куплю. Определяйся. Завтра позвоню, скажешь, что надумала.
  
   Решение я приняла довольно быстро, потому что очень устала от метаний, страхов и неопределенности. Устала от своей комнаты, кровати, окна и пустоты ожидания.
   -- Мам, ты не против, если я поеду на четыре дня на теплоходе?
   Мама оторвалась от компьютера.
   -- Ну, слава богу, помирились?
   -- Это не с Артёмом.
   -- А с кем же? -- глаза под очками округлились.
   -- С одним знакомым и его мамой.
   -- Звучит странно.
   -- Мама этого мальчика больна раком. Она очень интересная женщина. Я была у них в гостях и... Мне с ней легко разговаривать.
   -- Я чего-то не знаю? -- мама приподняла очки и потёрла переносицу. - Ты, наконец, разлюбила своего Трубадура?
   -- Ещё нет.
   -- И он не возражает?
   -- Он пока не знает. Но я ему скажу. Он поймёт.
   -- Нет, ну на теплоходе тоже неплохо, -- задумчиво произнесла мама. -- Всё же лучше, чем в московской духоте сидеть. Я бы никогда не стала отпускать тебя с чужим человеком, но сейчас... С учётом того, что ты... Может, этот будет нормальный.
   -- Мама! Ярослав просто друг.
   -- Ну, я хоть имя узнала, это уже хорошо. Просто я видимо совсем отстала от жизни и совсем ничего не понимаю. Но предупреждаю сразу -- на теплоходе укачивает.
  
  
  
Глава 19
Тоня

  
   В три часа дня воздух на улице разогрелся до тридцати градусов в тени, и после обеда мы вчетвером, совершенно измученные и вялые, перебрались к парням в комнату, самую прохладную из всех из-за разросшейся перед окном яблони, и лениво, в очень приторможенном режиме, выбирали Якушину фотки для Инстаграма, который его заставил завести Лёха.
   Двери и окна во всем доме были распахнуты и понизу, по намытым с утра полам, гулял лёгкий, едва ощутимый сквознячок.
   Самого Якушина содержимое его собственного Инстаграма не интересовало, он лишь слушал наши обсуждения и время от времени вставал к окошку покурить.
   Фотографии из его альбома в телефоне были либо снимками конспектов лекций, либо фотками кривляющихся друзей, либо городскими пейзажами, и Лёха недоумевал, как можно так жить.
   Обозвав Якушина "анахронистом", он залил ему порцию своих снимков: они с Алёной на карьере, в лесу, гуляют с собакой, валяются на лежаках у неё на участке.
   Внимательно просмотрев всё это, мы с Амелиным решили, что для Сашиного Инстагама Лёхи всё же слишком много и стали удалять лишнее. Однако Лёха отчаянно сражался за каждую фотку, и мы, сидя втроём на его кровати, шумно препирались.
   В этот самый момент, мне и позвонил Герасимов.
   -- Здорово, Осеева. Как поживаешь?
   Обычно Герасимов звонил только во время учебного года и то, если ему от меня было что-то нужно.
   -- Тут дело такое... Короче, у тебя же родители риелторы, да? В общем, можешь помочь? Мы с матерью надумали дом в Капищено продать. Деньги нужны, да и содержать его тяжело. Ремонт вот немного сделали, связь провели. С левыми брокерами страшно связываться, кинут только так. Или, может, у тебя богатые знакомые есть, кому такой дом нужен?
   -- Знакомых нет, а у родителей спрошу.
   Мы ещё немного поговорили и распрощались. Всё это время парни внимательно прислушивались к нашему разговору, а закончив, я пересказала им просьбу Герасимова.
   Услышав о продаже Капищено, Костик подскочил на месте.
   -- Не может быть! Как продать? Это же Капищено! Самое прекрасное место на земле.
   -- Даже самое прекрасное место требует вложений, -- рассудительно заметил Якушин.
   -- Но это значит, что мы больше никогда не сможем туда приехать, -- Амелин возбуждённо заёрзал. -- Нужно что-то придумать. Что-то сделать.
   -- А что тут сделаешь? -- я ущипнула его, чтобы не толкался, но он не почувствовал.
   -- Слушай, Саш, у вас в семье вроде с деньгами порядок. Купи Капищено, а? Будешь маму на лето вывозить, а мы к тебе в гости ездить.
   -- Это вряд ли, -- откликнулся Якушин. -- Она не любит загородную жизнь. Да и у отца лишних денег нет.
   -- А у кого есть лишние? -- хмыкнул Лёха.
   -- Точно! -- Костик пылко схватил меня за руку и потряс. -- Я знаю, у кого есть. Это отличная мысль. Сейчас позвоню Артёму.
   -- У меня тоже один челик с деньгами на примете имеется, -- Лёха достал сигареты и слез с кровати. -- Ещё в начале лета про загородный дом спрашивал, но, может, нашел уже. Не знаю. А у вас хороший дом? Потому что они там всё понтовое любят.
   -- Капищено -- самый понтовый дом на свете, -- искренне заверил Амелин. -- Только мы твоего знакомого не знаем, поэтому это плохой вариант. К нему в гости не приедешь.
   -- К этому не приедешь, -- Лёха запрыгнул на подоконник и уселся, свесив ноги с другой стороны. -- Тогда не буду ему звонить.
   -- Нет, ты всё-таки позвони, -- сказала я. -- Герасимову за лето продать нужно, а вероятность, что Артём согласится на такую глушь -- почти нулевая.
   -- Так, не нужно про это говорить, -- Амелин серьёзно разнервничался. -- Пусть приедет туда, а как увидит, какое это классное место, согласится по-любому.
   -- Это для тебя -- классное, -- сказала я. -- Артём на социопата не похож.
   -- Ты, главное, не рассказывай пока родителям, -- попросил Костик. -- Я что-нибудь обязательно придумаю.
   Но договорить мы не успели, потому что посреди комнаты неожиданно возникла полная седоволосая женщина с короткой стрижкой и пунцовыми пятнами на щеках.
   -- Мальчики, нужна ваша помощь.
   Удивительно, как тихо она вошла.
   -- Какая помощь? -- Якушин приподнялся на локтях.
   Женщина помялась.
   -- У Евгении Дмитривны Люська померла. Надо бы похоронить.
   -- Кто помер? -- Лёха резко развернулся ногами в комнату.
   -- Да собака её. Утром ещё околела, а сейчас жара такая, что уже запах пошёл. Я напротив живу и то почувствовала. Сначала решила, что еж где-то сдох, но потом догадалась. Надо бы вынести мертвечину-то. Евгения Дмитриевна старенькая уже, а у меня ревматизм.
   -- Большая собака? -- спросил Якушин.
   -- Здоровенная. Кавказкая овчарка.
   -- А чего мы-то? -- недовольно протянул Лёха.
   -- Ну так... -- она почему-то посмотрела на Амелина. -- Вы вроде не брезгливые, а мужики наши не хотят. Сами мечтали Люську прибить. Она несколько раз штакетник выламывала и носилась по огородам, громыхая цепью. Все по домам прятались. Зверюга такая. А теперь вот померла. Бедняга. Хоть и злющая была, но всё равно жалко. Живность всё-таки. Да, Костенька? Жалко?
   -- Жалко, -- послушно откликнулся Амелин.
   -- Ну, вы что? -- Лёха был возмущен до глубины души. -- Я не могу собаку хоронить. Правда. Никого не могу. Если шкаф, там, перенести или пианино -- не вопрос, но вот это всё... Нет, я пас. Вон, пусть доктор хоронит. Ему может даже за практику зачтётся. Якушин смерил Лёху недовольным взглядом.
   -- Пусть вызовет спецслужбу. Приедут. Заберут.
   -- Так это ж денег стоит, -- женщина тяжко вздохнула. -- А у нас нет денег. Откуда? Да и делов-то. Просто на болота оттащить и закопать.
   -- Ладно, -- пообещал Амелин. -- Сделаем.
   -- А нельзя вечером? -- спросила я. -- Сейчас из дома не выйти, не то, что землю копать.
   -- Ну какое вечером, деточка? К вечеру на такой жаре опарыши полезут.
  
   Лёха остался, а я пошла с ребятами, чтобы нести лопаты.
   Дом Евгении Дмитриевны оказался неподалёку, через три двора. А вот тащить собаку предстояло в сторону карьера. И не через коттеджи, а в обход поселка.
   Собака действительно оказалась большая и тяжелая, но её саму мы не видели. Когда пришли, старая хозяйка, едва державшаяся на ногах от жары и физических усилий, уже бережно запеленала её в покрывало.
   Несли на одеяле и, только дойдя до леса, сообразили, что нужно было взять тачку.
   Всю дорогу Амелин прикалывался, что мы понятия не имеем, кто на самом деле завернут в покрывало, и Якушин в конце концов стал весьма подозрительно коситься на этот свёрток.
   Откуда-то взялись назойливые мухи, они мерзко кружили и садились на одеяло.
   Ноги до колен покрылись серой пылью. А в лесу на наши разгорячённые, мокрые тела с остервенением накинулись комары. Я переложила обе лопаты подмышку и отмахивала комаров от себя и ребят бутылкой с водой. Лопаты перевешивали и вываливались, из-за чего я несколько раз огрела этой бутылкой Амелина по спине, и один раз засветила Якушину по затылку.
   Амелин прыснул, и я, не сдержавшись, засмеялась в голос. Якушин резко выпустил свою сторону "носилок" и раздражённо развернулся ко мне. Собака выкатилась из одеяла.
   -- Чего смешного?
   -- Ничего. Прости, -- еле выдавила из себя я и, глядя на беззвучно корчащегося от смеха за его спиной Амелина, снова засмеялась. Якушин резко посмотрел на Амелина, но тот в мгновение ока сделался серьёзным и нарочито вытянулся по струнке. Я завидовала его самообладанию, потому что у меня успокоиться никак не получалось. Однако стоило Саше повернулся ко мне, Костик снова согнулся.
  
   Наконец, пришли в необычное, напоминающее огромную поляну место. Большие деревья там были срублены и из земли торчали толстые, сучковатые пни, но зато росло много маленьких, чуть выше колен, ёлочек и берёз.
   Костик сказал, что раньше это было топкое болото, но потом сверху оно высохло и затягивает только в глубине, поэтому там и хоронят животных.
   Мы отыскали кусок относительно ровной земли, и парни стали копать.
   Земля оказалась мягкой и справились они довольно быстро. После чего на получившуюся могилу Амелин положил лесной жёлто-голубой цветочек и прочел странный стих:
   В лунном мареве смерть я встретил.
   Неживая земная равнина.
   Очертанья маленькой смерти.
   На высокой кровле собака.
   И рукою левою косо
   пересёк я сухих цветов
   прерывистые утёсы.
   Над собором из пепла -- ветер.
   Свет и мрак, над песком встающий.
   Очертанья маленькой смерти.
  
   Отшвырнув лопату, Якушин вытер лицо мокрой от пота футболкой и объявил, что идёт купаться. Я его поддержала, и тогда Амелин предложил отвести нас на тот самый "второй" карьер.
   Он был намного меньше, и в некоторых местах деревья примыкали вплотную к крутым, утыканным редкими кочками берегам. Тропинка, по которой мы шли, заканчивалась на плоской, каменистой площадке. Внизу тоже всё было завалено камнями и щебнем.
   Немного постояв на этой площадке, откуда, по словам Амелина, и свалился Гриша, осторожно, один за другим, мы спустились вниз.
   Камни то и дело выскакивали из-под ног и гулко катились вниз. Некоторые срывались и падали в воду.
   -- Здесь точно не опасно купаться? -- Якушин с подозрением посмотрел на тёмную гладь.
   -- Не, -- Амелин оглянулся на меня и стал раздеваться. -- Я в прошлом году тут постоянно зависал. И Алёна часто сюда приходит. Мы с ней так и познакомились. Вон на тех ступенях. Видишь?
   На другой стороне отвесный скат берега поднимался вверх несколькими похожими на ступени выступами.
   И чтобы показать, что опасаться нечего, Костик нырнул головой вперёд.
   Якушин скинул рубашку, аккуратно сложил рядом штаны, сунул под них телефон, потом вдруг подобрал что-то среди мелких камушков, нахмуренно покрутил в руках и сунул в карман рубашки.
   Я спросила, что это, но он ответил, что сам ещё не понял, и поплыл за Амелиным.
   Купальник, разумеется, я с собой не взяла. Пришлось лезть в воду в шортах и майке.
   В первые секунды после изматывающей жары, холод воды показался невозможным, каждая клеточка потрясённо сжалась. Но стоило немного проплыть, как по телу разлилось непередаваемое блаженство. Остужающая и успокаивающая прохлада.
   На середине озера вода оказалась поразительно чистая и, если смотреть вниз, можно было разглядывать пальцы ног. Окунулась с головой, а вынырнула и увидела, что Амелин, вскарабкавшись на одну из так называемых ступеней, машет рукой.
   Якушин, придерживаясь за большой остроконечный валун, поджидал меня в воде у подножья.
   Я подплыла и, не зная за что ухватиться, зацепилась за его плечо.
   -- Три дня не могла себе места найти, а здесь -- блаженство.
   -- Потому что нужно с нами купаться ходить, -- поучительно сказал он.
   -- Сам видел, что было, когда мы пришли на карьер.
   -- Но ты же не сиделка при нём, -- он посмотрел туда, куда забрался Амелин.
   -- Ему нельзя оставаться с самим собой наедине.
   -- Не понимаю, чего ему грузиться.
   Лицо Якушина, такое загорелое и мужественное, с мокрыми прядками рассыпавшихся волос и блестящим от воды взглядом, никогда ещё не выглядело так привлекательно. Осознание этого факта смутило. И я вдруг поняла, что нахожусь слишком близко от него, а моё правое колено касается его ног.
   -- Побыл бы ты на его месте. Когда все против тебя.
   -- Я бы на его месте никогда не оказался, -- он положил руку мне на спину, отчего напряжение в нашем разговоре заметно усилилось, а выражение его глаз стало таким, что я попыталась отплыть в сторону, но Саша удержал.
   -- Когда ты уже поймёшь, что он тебе не подходит?
   -- А кто мне подходит? Ты?
   -- Да.
   -- Я подумаю об этом, -- я неестественно рассмеялась, напуская на себя как можно более беспечный вид, будто не понимаю, что происходит, и принялась торопливо высматривать, где можно вылезти на узкую, каменистую полоску берега.
   Требовалось срочно прекратить эту неловкую ситуацию и разговор. Будь на месте Якушина кто-то другой, я бы его сразу послала, но с ним терялась, не зная, как себя вести.
   -- Подумай-подумай, -- заметив мои метания, он услужливо начал подсаживать, но как только я, приподнявшись на локтях, уже почти выбралась, внезапно отпустил и, потеряв равновесие, я снова шумно плюхнулась в воду.
   -- Ты, Осеева, с зимы сильно изменилась, -- он со смехом поймал меня под мышку и снова подтянул к себе.
   Я собиралась ответить что-то грубое, но только вытерла с лица воду, как о валун звонко ударился камень.
   Амелин сидел на корточках на самом краю ступени и смотрел на нас, но слышать наш разговор он вряд ли мог.
   -- Чего ты задёргалась сразу? -- вместо того, чтобы оставить меня в покое, Якушин нарочно прижал к себе.
   -- Саш, мы сейчас все поссоримся.
   -- Ну, и отлично. Я всё равно собираюсь уехать. Чего и тебе советую.
   -- Залезайте ко мне, -- неожиданно весело крикнул Амелин. -- Отсюда, знаете, какой вид отличный?!
   Якушин тяжело вздохнул, недовольно покачал головой, и мы полезли наверх.
   Подъем до ступеней шёл ещё более резкий, чем там, где спускались, а босиком подниматься по камням было довольно болезненно.
   Этот берег был выше остальных и, словно смотровая башня, возвышался над всем озером. На тёмной глади воды с зеркальной чёткостью отражались деревья и белые облака над ними.
   Амелин стоял у обрыва с таким видом, будто вот-вот собирается расправить крылья и взмыть в небо. А завидев нас, резко повернулся к Якушину:
   -- Ты бы мог прыгнуть отсюда?
   Якушин подошёл и посмотрел вниз.
   Если разбежаться, долететь до воды можно было, но очень рисково.
   -- Я же не самоубийца.
   -- А я -- да.
   Очевидно, что Амелин разозлился из-за того, что видел.
   -- Ну и чем ты хвастаешься? -- Саша это тоже понял и принял, как вызов.
   -- Хочешь, прямо сейчас прыгну?
   -- Хочу.
   -- Амелин, не вздумай! -- больше всего я боялась этих настроенческих вспышек.
   Все его прошлые суицидальные попытки были спонтанными, он никогда ничего не планировал. Внутри него просто что-то долго копилось, а потом взрывалось.
   -- Да что ты нервничаешь? -- сказал Якушин. -- Всё равно он не прыгнет. Дешёвый развод. Проходили уже.
   -- Прекрати сейчас же! -- закричала я на него. -- Зачем подначиваешь?!
   -- Я только ответил на вопрос.
   Равнодушный голос Якушина просто взбесил.
   Амелин по-прежнему очень ровно, с идеальной осанкой танцора, стоял на самом краю.
   -- Это всё равно, что прыжок в вечность. Говорят, люди, которые кидаются с высоток перед смертью, всегда испытывают сожаление. Поэтому я никогда не прыгал.
   Якушин обернулся на меня.
   -- Видишь. Только болтать и умеет.
   -- Хватит! -- заорала я ему в лицо, а потом развернулась к Амелину: -- Хватит!
   -- Ладно, -- он отступил назад. -- Если ты не будешь, то я тоже не буду. Потому что если я умру, то не хочу оставлять Тоню с тобой.
   -- Вот об этом тоже подумай, -- сказал Якушин мне и начал спускаться, а я подошла к Амелину.
   Несколько долгих секунд мы просто смотрели друг другу в глаза. Он первый опустил их и, как ни в чем не бывало, сказал:
   -- У тебя майка просвечивается.
   -- Почему ты не попросишь его уехать?
   -- А что это изменит?
   -- Ты перестанешь из-за него нервничать.
   -- Или ты перестанешь из-за него нервничать?
   -- Я перестану нервничать из-за тебя.
   -- Знаешь, раньше меня дико заводила мысль о том, что ты можешь из-за меня нервничать. А сейчас я больше не считаю, что это признак любви. Ты просто боишься оказаться в чем-то виноватой. После бабушкиной смерти я только и думаю, что сделал что-то не так и что в чём-то виноват перед ней. Но к любви это не имеет никакого отношения.
  
   Обратно возвращались через коттеджи. Якушин шёл чуть впереди, Амелин сзади. Мы не ссорились, но все одинаково были недовольны и от этого неразговорчивы.
   Возле калитки у поля, где познакомились с Алёной, нам повстречалась большая и оживленная группа людей. Двое несли длинные прямые, похожие на столбы брёвна, женщины в цветочных венках тащили в руках ворохи цветных тряпок. Ещё несколько мужчин шли нагруженные белыми металлическими трубками.
   -- Это что такое? -- удивилась я, когда они прошли.
   -- У них сегодня праздник, -- пояснил Якушин. -- Перунов день или типа того. Управляющая компания каждый год устраивает. Какое-то масштабное мероприятие. Алёна взахлёб рассказывала. Звала нас. Лёха точно собирается.
   -- И что там будет?
   -- Массовые гуляния, -- Саша поморщился. -- Организаторы аниматоров приглашают. Конкурсы проводят. Танцы, пляски, чучело какое-то делают. В общем, не знаю.
   -- Они так новых покупателей завлекают, -- со знанием дела сказала я. -- Типа -- смотрите, как у нас тут хорошо и весело.
   -- Это весело, поверь, -- подал голос Амелин. -- Наблюдать весело. Некоторые всё за чистую монету принимают. Вещи свои старые приносят, в огонь кидают, чтобы проблемы свои сжечь, Урожайного Деда на столб вешают. Где ты ещё такое увидишь?
   После бесконечных разъездов с родителями по отелям и домам отдыха меня сложно было удивить. Обычно как только начиналось нечто подобное, я сразу старалась спрятаться куда подальше, опасаясь, что какой-нибудь жизнерадостный аниматор схватит меня и прилюдно заставит участвовать в их буйном веселье.
   -- Пинап говорит, что они через костры прыгают и соревнуются во всем подряд, -- сказал Якушин.
   -- Пинап -- это один из друзей Гриши? -- догадалась я.
   Саша кивнул.
   -- А ничего, что они наши враги, а вы с Лёхой с ними тусите?
   -- Думаю, ничего, -- спокойно ответил Якушин. -- Они вроде неплохие ребята.
   -- Неплохие? -- я чуть не задохнулась от возмущения. -- Да, как вы вообще можете?
   -- Ладно, не злись, -- примирительно проговорил он. -- Я всё равно скоро уеду.
   Амелин громко и наиграно расхохотался и до самого дома делал вид, что никак не может успокоиться.
  
   -- Я пойду с вами на этот праздник, -- объявила я Лёхе, когда он брился во дворе за домом, поставив зеркальце на лавку и пристроившись перед ним на корточках.
   Я специально решила сказать об этом именно ему, чтобы не получилось, что я собралась идти туда из-за Саши. Особенно после всего, что он наговорил мне на карьере.
   Как дальше вести себя с ним я ещё не успела придумать, а попасть на этот дурацкий праздник было очень нужно.
   -- Хорошо, -- Лёха не удивился. -- Будь готова к девяти.
   -- Познакомишь меня с Пинапом и остальными?
   Он оторвался от зеркала и с любопытством застыл с бритвенным станком в руке.
   -- Ты подготовила кровавую расправу?
   -- Просто хочу поговорить. Ведь если они заберут свои заявления, то и обвинения никакого не будет.
   -- Деньги предлагать бессмысленно, -- сразу предупредил Лёха. -- Они мажоры. Этим их не проймёшь.
   -- А чем проймешь?
   Он пожал плечами:
   -- Предложить то, чего у них нет.
   -- А чего у них нет?
   -- Без понятия. Они такие расслабленные -- им лишь бы травы покурить, тусануться и поржать.
   -- Наркоманы, что ли?
   -- Да, нет. Бездельники.
   -- Ладно. Просто познакомь и всё, а я попробую что-нибудь придумать.
   Мама всегда говорила, что неразрешимых ситуаций не бывает, бывают только неудачные переговоры, а я была её дочкой и не сомневалась, что справлюсь.
   -- Хорошо, только там дресс-код, -- выпрямившись, Лёха взял зеркальце
   и принялся тщательно себя разглядывать. -- Нам с Саней Алёна крестьянские рубахи обещала, а тебе понадобятся венок и платье.
  
   Костику пришлось наплести, что я всю жизнь мечтала попасть на этот чудесный сельский праздник, чему, конечно, он не поверил, но отговаривать не стал.
   После возвращения с карьера, закрывшись у себя в комнате, он всё крутил свой Kent и какое-то старьё с кассет типа Wicked Game и Join Me In Death.
   И, хотя ничего особенного не произошло, между нами повисла странная атмосфера непонимания. Мы не ругались, не молчали, но и нормально разговаривать тоже не могли. Лучше бы уж накричали друг на друга или подрались, но расшевелить Амелина никак не получалось. Он даже не шутил и о празднике выслушал совершенно спокойно, а когда объяснила про платье, просто пошёл, раскрыл шкаф, покопался в нём немного и достал утыканный огромными подсолнухами вульгарный белый сарафанчик. Плечи у него были спущены, а длинна невообразимо короткая, должно быть тоже что-то из Милиного "реквизита". Но выбирать не приходилось, а судя по застывшему взгляду Амелина, смотрелся он на мне неплохо.
   -- В случае чего... -- произнес, наконец, Костик, когда я спросила почему он так уставился. -- Главное, чтобы было так, как ты хочешь.
   -- В каком это случае?
   -- В любом.
   -- Я всегда делаю, что хочу.
   -- Я знаю, но всё равно... Если будешь думать о выборе... Если вдруг случится что-то такое... В общем, не выбирай меня...
   Я ответила "хорошо", но поняла, что, когда вернусь, нужно будет обязательно разобраться во всём по-нормальному.
   Венок я сплела из садовых ромашек. Их цветки были крупные и очень белые с яркой, жёлтой серединкой, только стебли плохо гнулись. Однако провозившись полчаса, я всё же закрепила его так, чтобы не свалился с меня прежде, чем мы придем на поле.
   Увидев меня в сарафане и венке, Якушин сказал: "Ого!", а Лёха только громко засмеялся и всю дорогу, косясь, показывал большой палец.
   На месте выяснилось, что приходить в костюмах было не обязательно, и про рубахи Лёха тоже наврал. Так что я в подсолнухах и с ромашками на голове выглядела глупее Алёны в вызывающе декольтированной блузке в стиле австрийских фермерш и плетёной ленточкой на лбу.
   Но выкинуть венок было жалко, а переодеваться некогда, поэтому я, с гордо поднятой головой, решила делать вид, будто так всё и задумано, а Лёху убить уже потом, когда вернёмся домой.
   Посреди поля был выкошен огромный круг, в центре которого на поперечной перекладине толстого столба развивались красно-белые ленты. Рядом со столбом находился напоминающий сцену невысокий помост с двумя огромными чёрными колонками по краям. Чуть поодаль за помостом высокими конусами были сложены костры.
   За кругом дружным рядком стояли три торговые палатки, где, как сказала Алёна, продавали тематическую сувенирку, пиво и пирожки.
   Людей собралось много. Началось всё с шоу, где разряженные в старославянские костюмы мужчины и женщины изображали обряд поклонения Перуну. Один большой седобородый мужик в длинной белой рубахе бил в бубен, остальные что-то громко, но неразборчиво подвывали. Зрители в первых рядах старательно повторяли эти завывания.
   Звук в колонках был отличный и разносился над всем полем.
   Представление длилось долго и довольно нудно, но мы почти не смотрели, потому что Лёха очень смешно их передразнивал, и Алёна так хохотала, что просто не могла держаться на ногах, из-за чего ей приходилось всё время облокачиваться о Якушина.
   Я тоже хохотала как над самим Лёхой, так и над их общим смешным флиртом. То ли в своём споре парни не особо сильно продвинулись, то ли Алёна намерено морочила голову обоим.
   Гришины друзья появились после танца козлов -- мужиков в меховых жилетах и с рогатинами, над которыми Лёха сам так ржал, что даже изображать не мог.
   Эти ребята были старше нас лет на пять. Два парня и две девушки. Поздоровались со всеми, Алёна представила меня.
   Одна девушка, Оксана, была очень худенькая, с бесцветными бровями и ресницами. Вокруг лица -- ореол пушистых, выгоревших на солнце русых волос. Вторая -- Ника. В тёмных очках с большим ртом и контрастным пепельным омбре.
   Пинап был пухлым, здоровым увальнем в розовой панаме, широких шортах по колено и бусами на шее. Другой парень, я прослушала, как его зовут, тёмный, смуглый, черноглазый. Возможно, татарин. Весёлый и смешливый, как Лёха.
   Пока они болтали о всякой ерунде, я прикидывала, с кем из них лучше поговорить. В итоге, выбрала Пинапа. С парнями всегда проще договариваться.
   Когда под громкие крики и улюлюканье толпы мужики, человек десять, закончили биться друг с другом мешками на длинных веревках, Алёна сказала:
   -- Наконец-то. Сейчас поджигать будут.
   -- Что поджигать?
   -- Главный костер. В него каждый должен бросить какую-то вещь. На счастье. А как прогорит, прыгать будут. Это весело, в прошлом году троих в больницу увезли: двоих с ожогами, третьего со сломанной ногой. Но мне хороводы нравятся. Такое лёгкое безумие. Массовое умопомрачение. Увидишь.
   Уж что-что, а хороводы водить я не была готова.
   Впереди вспыхнул огненный столб. Народ восхищённо загудел. Небо над нами стало желтовато-серым. Сквозь звучащую из колонок музыку было слышно, как гудит огонь.
   Толпа стала уплотняться, и я обнаружила, что мы движемся вместе с очередью прямиком к костру. Люди по очереди подходили к нему и что-то бросали.
   -- Ты будешь кидать? -- спросила я Лёху, заметив, как он судорожно роется в карманах.
   -- Зажигалку брошу. У меня вторая есть.
   -- Она же взорвется.
   -- Ага. Прикольно народ стреманётся.
   -- Вот ты дебил.
   -- Всё нормально, -- он положил руку на плечо Алёне. -- Я на даче сто раз так делал. Это безопасно. Круг большой. А ты венок свой брось, ну или носки.
   Я посмотрела на свои ноги. Носки бросать ради тупой забавы было жалко. Других здесь у меня не было.
   -- Хочешь? -- Алёна протянула две, перевязанные красной нитью, палочки, которые она купила в палатке за пятьдесят рублей. -- Просто зажми в кулаке и представь, что выбрасываешь всё плохое, что у тебя было за этот год.
   Я подумала о "плохом". Перед глазами мигом пронеслась вся история с Детьми Шини, бессонные ночи после того, как Амелин уехал и годовые тройки по географии и истории. По большому счёту у меня не происходило ничего особенно плохого, а то плохое, которое потом закончилось хорошо, нельзя было считать по-настоящему плохим.
   -- А как же ты? Ты же себе брала.
   -- Я ленту кину, -- Алёна сняла с головы плетёную повязку. -- Она всё равно дурацкая. Я её в прошлом году здесь купила.
   Услышав наш разговор, Якушин тоже полез в карманы. Вытащил маленький серебристый шарик, тот, что нашёл на карьере, какое-то время задумчиво подержал на ладони, затем убрал. После чего достал использованный проездной билет и остановился на нём.
   У Гришиных друзей оказались такие же палочки, как у меня. Лучше бы мы просто по пятьдесят рублей в костер бросили и то было бы символичнее.
   Хоровод образовался, когда костёр постепенно начал оседать.
   В последний раз я водила его в детском саду и вспоминала об этом без ностальгии. Но здесь деться от него было некуда: люди толпились, как на проход к эскалатору в метро. Впереди меня оказалась Оксана, позади Якушин, а перед Оксаной Пинап. Мы шли друг за другом под музыку, и я всё думала, как бы мне подобраться к Пинапу, но руки никто не расцеплял.
   Музыка ускорилась, я еле успевала переставлять ноги. Алёна радостно взвизгивала, Оксана пританцовывала, Якушин раскраснелся и повеселел.
   Но когда из колонок вдруг послышался голос Верки Сердючки и её "Гоп-гоп", хоровод безжалостно рассыпался и подхватившись, народ ринулся отплясывать. Начался полный хаос.
   Я и глазом не успела моргнуть, как какой-то ряженый мужик подхватил меня под локоть и, высоко подскакивая, помчался галопом кружить. Раскрутил, а потом внезапно выпустил. Я думала буду лететь до самого карьера, но под локтем уже была рука веселого татарина.
   Всё рябило, мелькало, вертелось и подпрыгивало: "Гоп-гоп"...
   Татарин перекинул меня Лёхе, тот кривозубому мужичонке в очках, после него был конопатый мальчик, пузатый краснолицый дядька, высокий костлявый парень. Меня мотало почище, чем на американских горках. И, когда вдруг передо мной оказался Саша, я вцепилась в него, как в спасательный круг и следующие две песни боялась отпустить.
   -- Вообще-то я не танцую, -- смеясь сказал Якушин.
   -- Я заметила.
   -- Хочешь, уйдем?
   -- Сейчас не могу. У меня дело, -- я поискала глазами Пинапа.
   -- Расскажешь?
   Наверное, мне стоило рассказать ему или может даже попросить помощи, но это означало снова нарваться на неприятный нравоучительный разговор о том, какая я глупая, и что Амелин мне не подходит.
   -- Потом.
   -- Ну, как хочешь, -- он взял меня за руку и потянул в цепочку, играющую в ручеек.
   Это было, конечно, уже слишком, но среди них я заметила панаму Пинапа и только поэтому согласилась.
   Я выбирала его три раза, но каждый раз, дольше минуты простоять вместе у нас не получалось.
   В первый раз я лишь успела прокричать:
   -- Я -- Тоня.
   -- Я запомнил, -- ответил он.
   -- Хорошо.
   Пинап кивнул и его тут же увела какая-то женщина.
   Во второй раз он рассмеялся:
   -- Опять ты.
   Я закричала:
   -- Хочу с тобой поговорить.
   -- Прямо сейчас?
   -- Нет, вообще.
   И меня утащил Лёха.
   Людей было много, на их лицах гуляли отсветы костра, но большинство оставалось в тени и, высматривая панаму Пинапа, я успела сменить человек десять, когда наконец нашла его.
   Пока бежали под сводом рук, быстро сказала:
   -- Давай отойдем, поговорим.
   -- Вообще-то я дела с отдыхом не смешиваю. Приходи завтра.
   -- Мне срочно нужно.
   -- У меня с собой всё равно ничего нет.
   Мы встали в общий ряд.
   -- Но если прям невтерпёж, попроси у Ники, у неё всегда заначки есть. Может, продаст.
   -- Я ничего покупать не собираюсь, я поговорить.
   -- Тогда подходи через десять минут к палаткам, -- едва он успел это произнести, как кто-то резко дёрнул меня за руку и стремительно потащил за собой.
   Только бы Пинап теперь не послал меня куда подальше, а назвал свою цену. Он мог, конечно, потребовать, чтобы Амелин извинился перед ними или что-то в этом роде.
   И это было бы справедливо. Если вдруг так случится, то я готова лично привести его к ним. Хоть пинками. Они же должны понимать, что обвинение в убийстве слишком высокая цена за утопленные телефоны. А если не поймут, если у нас не получится договориться, я всё равно придумаю, как заставить их забрать заявления. Пусть это будет и неправильно и, возможно, как-то нехорошо, но, в отличие от Амелина, "терпеть" я не умела.
   Игра в ручеёк для меня закончилась. Я дёрнула руку, собираясь тут же отправиться к палаткам, но ничего не произошло, человек, с которым я стояла в паре, крепко сжал мою ладонь.
   Очнувшись от своих мыслей, я подняла голову и увидела ослепительно белую улыбку на чёрном, разрисованном наподобие боевого раскраса индейцев, лице.
   -- Что ты здесь делаешь? -- едва опомнившись от удивления, сказала я.
   -- За тобой слежу.
   -- Зачем?
   -- Просто подумал, что с выбором -- это я сглупил. Переборщил чуток. Да? Как ты считаешь?
   Какая-то девчонка не глядя схватила его, но на этот раз удержала я.
   -- И давно ты здесь?
   -- С самого начала. Сразу за вами пошёл. И всё время стоял рядом. Только ты меня не замечала. Мы с тобой даже танцевали, а ты меня не узнала. И сейчас как будто не узнаешь.
   Я вспомнила суматоху с танцами.
    -- Тебя невозможно не узнать, -- насчёт этого сомнений не было. -- Почему ты не подошёл?
   -- Тебе очень идёт это платье, и если бы я подошёл, то уже не смог бы смотреть на тебя, а если бы мы стали танцевать, то уже вообще ничего не видел.
   Меня всегда удивляло это его умение сочетать робкую, детскую улыбку с бесстыдным разглядыванием.
   -- Но, Костя, ты не боишься, что тебя кто-то узнает? -- я огляделась, но до нас никому не было никакого дела.
   -- Индейцы, нанося краску на лицо и собираясь выступить на тропу войны, говорили: "Сегодня отличный день, чтобы умереть". Так что я готов!
   С этими словами он выдернул меня из ручейка и потащил танцевать.
   Из-за этих его танцев все здравые мысли и планы моментально вылетели у меня из головы, я совершенно позабыла и о договоренности с Пинапом, и о том, что пришла туда с ребятами, я и саму себя толком не помнила.
Только здесь и сейчас, только музыка, костёр, звёзды, трепет и ритм. Огромное, самозабвенное ощущение восторга и притяжения. Свобода, зависимость и полное погружение в вечность.
В тот вечер моё сознание уже не поддавалось никакому контролю, оно просто отсутствовало. Но когда мы под утро совершенно вымотанные добрались до дома, и я рухнула на Милину кровать, Амелин обрадованно сказав: "Надеюсь, ты быстро привыкнешь", завалился на свою раскладушку и долго глазел на меня через предрассветные сумерки комнаты, пока я не пригрозила, что уйду.
  
  
  
Глава 20
Никита
  
   К жаре мы немного привыкли и о внешнем виде почти не беспокоились, девчонки на крышу по-прежнему приходили, но мы про них уже всё знали и видели вблизи, так что особо можно было не стараться. Мы им и так нравились, а они нам не очень.
   Точнее мне не нравились, Макс же вполне неплохо проводил время. Он рассчитывал раскрутить свою носатую Катю на нечто большее, чем поцелуи на лавочке, а у меня даже такого интереса не возникало.
   Обе Юли хоть не возражали против моих "знаков внимания", но всё это было такое искусственное, что мне за самого себя делалось неловко.
   Зато Дятел вдруг нашёл общий язык с "тельняшкой" Лизой и оба вечера, когда мы ещё встречались с ними, проболтал с ней, рассказывая что-то вроде: "Глазами лягушки проталкивают пищу в рот. Ты знала? Моргают и проталкивают. А ещё, в старину лягушек бросали в молоко, чтобы оно не скисало. Это потому что их кожа имеет клетки, способные вырабатывает антибиотики. И дышат они кожей, а жабр у них нет".
   Лиза так зачаровано слушала всю эту фигню, что самоуверенность Дятла подскочила до предела, и тем же вечером перед сном он докопался до меня.
   -- Никит, -- понизил голос, чтобы спящий Трифонов случайно не подслушал. -- А у тебя это уже было?
   Я сначала вообще не понял, о чём речь, но потом взглянул на блестящие ангельские глазки и сразу догадался.
   -- Само собой.
   -- А с кем? Расскажи. Как всё это вообще? На самом деле.
   Он моментально так прилип, что врать предстояло по полной.
   -- Я тебе что Криворотов трепать о таком направо и налево?
   -- Ну, я же по-нормальному спрашиваю и никому не расскажу. Обещаю.
   -- Всё, отвали, -- я отвернулся.
   -- Или может не было? Ты просто скажи и всё. Я отстану. Чего такого? У меня тоже не было.
   В умении выбесить на ровном месте с ним никто не мог сравниться.
   -- При чём тут ты? Ты -- это ты, а я -- это я! Не видишь разницу?!
   -- Я понял. Значит не было, -- запросто резюмировал Дятел.
   Мы уже прошли ту стадию отношений, когда за каждое слово мне хотелось его убить. Поэтому я просто перестал разговаривать. Надел наушники и врубил погромче Sum 41. Дятел отлично знал, что если я так делал, то в ближайшие минут пятнадцать он может хоть на ушах стоять, я всё равно не буду на него реагировать, поэтому замолчал.
  
   В день, когда Артём должен был уехать, с самого утра неожиданно пришёл Борис.
   Сидели, завтракали, кидали ножик в самодельный дартс -- кусок картонки, которую Артём притащил с площадки.
   -- Ребят, -- сказал Борис. -- Хорошо бы вам сегодня закончить. Завтра контейнеры с утра пораньше увезут и новые поставят. Просто с той машиной, которая их возит очень сложно договориться, у них там график и всё расписано. Нужен марш-бросок. Сделаете? И тогда завтра у вас будет выходной, а я экскаваторщику позвоню, чтобы второй корпус приехал ломать.
   -- Сделаем, -- не раздумывая пообещал Трифонов.
   На первый взгляд, там оставалось немного, но мы-то уже были опытные и знали, что это очень обманчивое впечатление.
   Кроме того, в последние дни производительность Дятла упала до минимума. Он заметно подустал и от былого рвения не осталось и следа. Если бы не страх опозориться в глазах Трифонова, наверняка бы уже скуксился. Оставаясь со мной наедине он несколько раз пытался пожаловаться, но я делал вид, что ничего не понимаю.
   Отъезд же Артёма означал, что фактически нас остается трое.
   -- Мы не успеем, -- сказал я, когда Борис ушёл. -- Втроём.
   Все поняли, о чем я, а Дятел только хлопал глазами и никак не мог сообразить, чего мы замолчали и переглядываемся.
В конечном счёте, взгляды остановились на Артёме, который специально встал пораньше, сложил вещи и даже оделся.
   Без труда прочитав нашу молчаливую просьбу остаться, он недовольно фыркнул.
   -- Ну, вы чего? Я уже решил. У меня на послезавтра билеты забронированы. Вите ещё собраться нужно будет.
   -- Так это же послезавтра, -- сказал Макс. -- Завтра утром приедешь и послезавтра улетите в свой Диснейленд.
   -- Диснейленд? -- недоверчиво переспросил Трифонов.
   Артём ничуть не смутился.
   -- Ну, да. Дети же это любят.
   -- Ничёсе, -- ахнул Дятел. -- В настоящий Диснейленд?
   -- Видишь, -- Артём подмигнул Тифону.
   -- Так предупреди её заранее, -- предложил Макс. -- Как все люди нормальные делают.
   -- Это должен быть сюрприз.
   -- Своими выходками ты её испортишь.
   -- Знаю. Но ничего не могу с собой поделать.
   -- Диснейленд?! Это такой пафос. Ты, Тёма, отстойный мажористый придурок.
   -- Пошёл вон, -- запросто откликнулся Артём. -- Зато от восторга она забудет обо всём неприятном.
   -- Ага, чтобы ты потом ещё как-нибудь похуже с ней поступил.
   -- Откуда тебе знать, что будет потом? Мы живем сейчас.
   Трифонов внимательно прислушивался к их разговору, хотя обычно чужие отношения его не интересовали, потом вдруг спросил:
   -- Сколько это стоит?
   Макс с Артёмом удивлённо повернулись в его сторону.
   -- Диснейленд много стоит? -- повторил он.
   -- Много, -- ответил Артём.
   Трифонов удовлетворенно кивнул:
   -- Ладно, поезжай. Мы сами тут.
   -- В Диснейленде классно, -- сказал Дятел. -- Знаете, какой у них слоган? "Самое счастливое место на земле". Там есть правило No Sad Kids. Если сотрудник парка видит грустного ребенка, он должен его утешить или развеселить. Я бы хотел в Диснейленд.
   -- Нашелся мне тут грустный ребенок, -- я пихнул его в бок.
   Он замолчал. Но отчего-то грустно стало всем.
   Артём встал.
   -- А как же фермеры? -- предпринял ещё одну попытку Макс.
   После того нашего "кукурузного забега" его переклинило на фермерах. Никак не давало покоя, чего они там так тщательно охраняют. И кто они вообще такие. Из-за того, что у них было оружие, фермеры казались Максу очень подозрительными. Он даже подбил Артёма на вылазку к их дому за скошенным полем, и они на полном серьёзе обсуждали, как туда забраться и всё разузнать.
   -- Никиту возьми. Я в вас верю, -- Артём победно потряс кулаком, закинул на плечо рюкзак и ушёл.
   Провожать его мы не пошли. Даже Макс. Торопились на площадку.
   Пандора медленно прокатилась мимо нас на аллее, Артём посигналил, мы вяленько помахали руками.
   В этот день нам предстояло "убиться" на площадке и все это понимали. Даже у Трифонова, у которого в мыслях уже поселился Диснейленд и Зоины восторги, энтузиазма не было никакого.
   Понемногу раскачались. Большие куски, хоть и тяжелее, но куда приятнее носить. Вытащил часть оконной рамы или блок стеновой панели и сразу видно, что дело идёт. А оставшаяся куча камней, кирпичей, досок, стёкол, руберойда, мелких цементных осколков и песка, казалась нескончаемой. Старались больше таскать на носилках. Нагружали по максимуму. Так что когда отрывали их от земли, мышцы на руках норовили вот-вот лопнуть от натуги.
  
   Артём вернулся неожиданно. Минут через пятнадцать, после того, как мы взялись за дело. Очень тихо подкатил на машине, вышел и курил, облокотившись о капот, ждал, когда посмотрим в его сторону. Он успел переодеться в рабочую одежду и всем своим видом показывал, что он как минимум Бэтмен, готовый пожертвовать собой, ради спасения Готэма.
   С его появлением боевой дух нашего сникшего отряда заметно возрос и мы, почти не прерываясь на обед, к шести часам всё-таки "дожали" злосчастную кучу.
   После чего, изображая первобытные победные танцы, скакали размахивая лопатами под орущих из Пандоры Palaye Royale. Девчонки на крыше хохотали, но нам было пофиг.
   Саша тоже смеялась. Её "сделка" закончилась два дня назад, однако она всё равно приходила. Это было странно и нагло.
   Впрочем, после той моей выходки я с ней больше не разговаривал. Даже извиняться не стал. Решил пусть думает, что хочет.
   А вечером, дружно "забив" на девчонок, долго сидели у мангала, болтая о всякой ерунде.
   Дым от костра смешался с запахами леса, жареного мяса, сигаретного дыма и нашей, пропитанной солнцем кожи. Между ветвей проглядывали звёзды и до меня вдруг дошло, что имел в виду папа, говоря, что в восемнадцать все хотят изменить мир.
   А потом Артём предложил пойти на озеро и все сразу согласились.
   Вода оказалась тёплая, как в ванной. Над ней клубился туман. Мы купались голые, а потом валялись на земле, ощутимо подмерзая, но пытаясь впитать в себя этот утренний холод, чтобы потом вспоминать о нём во время дневной жары.
   -- Между прочим, земля лечит, -- сообщил Дятел, распластавшись на пузе лицом вниз и раскинув руки так, словно собирался обнять весь земной шар. -- У неё отрицательный ионный заряд и соприкосновение с ней разжижает кровь.
   -- Мне такое нельзя, -- сказал Трифонов. -- В моей крови, после капельниц и крови-то не осталось.
   -- Точно осталось, -- заверил я. -- Раз заражение было, значит что-то же заразилось.
   И тут вдруг Артём как заржет. Смеялся, смеялся, мы всё понять не могли, чего его так прихватило. Потом, наконец, выдавил:
   -- Деда вспомнил, который к тебе ходил.
   Трифонов усмехнулся.
   -- Он ко всем ходил.
   -- Но спал-то с тобой.
   -- В соседней палате дед один лежал, -- пояснил нам Тифон. -- С провалами в сознании. У него и днем случалось, но особенно ночью. Вставал и бродил по коридору, а потом вместо того, чтобы к себе вернуться, к нам приходил и ложился в мою кровать. Первый раз я реально до жути перепугался. Просыпаюсь оттого, что кто-то под бок пытается привалиться. Эти, -- он кивнул в сторону Артёма, -- долбанутые на голову оба, так что я спросонья решил, что это очередной прикол и чуть деда и не прибил. Хорошо неудобно было, пока разворачивался, лицо его увидел.
   Глаза открыты, белки глаз в темноте светятся. Лежит на боку и смотрит. Я аж чуть с кровати не слетел. Прикинь, ты просыпаешься, а перед тобой старый дед.
   -- Я бы заорал, -- признался я.
   Вообще-то историю про деда мы с Лёхой слышали раз двадцать, а Зоя, вероятно, и того больше, но каждый раз она производила на меня впечатление.
   -- Так я и заорал!
   -- И чего? -- с любопытством спросил Дятел, который в отличие от меня её не знал.
   -- И ничего. Деду хоть бы что. Лежит и зырит. Костик проснулся, говорит, мол, всё ясно. Я такой: что тебе ясно? А он: к кому покойники приходят и в кровать ложатся, до утра не доживают. Я бы вскочил, да у меня нога подвешена была. А дед такой: Это я покойник? Я ему: Ну не я же. Он, мол: Понятно. Так я и знал. И лежит. Я ему говорю: пошёл вон. А он: Это моя кровать. Я в ней умер и никуда теперь не уйду. Я: иди к суициднику. Ему всё равно, а я ещё жить собираюсь.
   Короче, пока Артём ржать не начал, я так и не мог врубиться, что происходит. Дед тоже.
   А потом дежурная сестра примчалась. Свет включила, ну и выяснилось, что он палату перепутал. Позже ещё несколько раз так было. Я к нему уже привыкать начал, но, то что спать мешал бесило, конечно. И что в кровать лез тоже.
   Трифонов прикурил, а потом продолжил:
   -- Гаврилович его фамилия. А имя не знаю. Припрется. Разбудит. Сначала тихо лежит, а потом начинает разговорами доставать. Я так и не понял, кем он на самом деле был. Каждый раз что-то новое придумывал. То дрессировщиком в цирке работал, то гражданским пилотом, то геологом. То у него жена акробаткой была, то стюардессой, то медсестрой. Но во всех историях она якобы сбежала от него с цыганом. Его на этой теме клинило. Если вдруг начинал, не остановишь. А мне много не надо, я и сам себе всякого надумать могу. Иногда так триггерило, что хоть выписывайся, а утром отпускало. Но под вечер опять. Суицидника в итоге пробрало -- побежал свою красноволосую проверять. Короче, дед тот всем нервов неслабо попортил.
   -- Не знаю, -- усмехнулся Артём. -- Я отлично спал и нифига не нервничал.
   -- Это потому что не из-за кого было. Посмотрел бы я на тебя сейчас.
   -- А что сейчас? Чего мне волноваться? -- Артём сел. -- Я вот одного не пойму, как можно серьёзно относиться к бабе, которая может тебя кинуть? Ну свалит и попутного ветра. Ни тепло, ни холодно. Другая будет. Гораздо хуже, когда хочешь, чтобы свалила, а она нависает, сопли по стенам размазывает, предъявляет что-то.
   -- Но ты же не знаешь, что там твоя сейчас делает. Может она уже себе цыгана присмотрела? -- пошутил Тифон.
   -- Вита? -- Артём покачал головой. -- Вита -- ангел, а ангелы святые. Но вот, если бы у меня была подруга, как твоя рыжая, я бы точно нервничал.
   -- В каком смысле? -- Трифонов резко принял вертикальное положение.
   -- Да, в самом прямом. Строит глазки всем на право и налево. Скажи, Котик?
   -- Без понятия, -- безразлично откликнулся Макс. -- Я её не видел.
   -- Слышь, -- Тифон угрожающе развернулся к Артёму. -- Ты вот прям сейчас договоришься.
   -- Ладно, ладно, -- рассмеялся тот. -- Шучу.
   -- Зоя -- хорошая, -- подал голос Дятел. -- Они с Андреем с первого класса дружат.
   Тифон благодарно кивнул Дятлу.
   -- В школе учились, проще было. По-любому виделись. А сейчас, кажется, что в любой момент можем просто выпасть из жизни друг друга.
   -- А ты женись, -- подколол я. -- Тогда точно никуда не денется.
   -- Это от загонов не спасает, -- неожиданно серьёзно отозвался Артём. -- Ещё хуже будет. Дед тот прав был. Лучше сразу убей.
  
   Тем утром мне снилась купающаяся в озере Саша. Её вещи: шорты, блузка и нижнее бельё лежали на берегу, и я знал, что она голая. Сидел в камышах и ждал, когда она выйдет. Но она всё не выходила. Играла в воде с кем-то, кого я толком и не видел. Вода очень блестела на солнце. И сквозь этот блеск я пытался разглядеть Сашину сияющую кожу на плечах, руках и открытой груди.
   Больше ничего не происходило, но сон был томительно приятный и проснулся я весь взмокший от жары с горячим чувством влюбленности.
   Впервые за всё это время мне приснился кто-то кроме Зои, а это что-то да значило. Фиг с ним, с Трифоновым. Ему-то до Саши дела нет.
   Я решил, что нужно будет сходить и поговорить с ней. Объяснять, что я нарочно тогда себя так повёл. Расстроился из-за того, что она мне нравится, а я ей нет.
   И тут вдруг вспомнил про апельсин и про надпись. Глянул на часы -- пять двадцать.
   Дятел спал запутавшись в простынях, Трифонов, как бревно -- лицом вниз.
   Я тихо встал, оделся, отыскал баллончик, который притащила Саша.
   Небо светилось розовым светом. И вокруг стояла идеальная, нежная тишина.
   Я спокойно вышел на территорию Юпитера через дыру, которую показала нам врачиха, но где искать нужный корпус представлял приблизительно. Знал, что возле фонтана, а на стене звёздная мозаика.
   Дорожка перед корпусом была широкая, асфальт гладкий и чистый. Одно удовольствие оставить памятную надпись.
   Было немного свежо и голые руки покрылись мурашками. В стёклах верхних этажей играли розовые отблески. От асфальта шло тепло, а от фонтана приятный запах чистой воды.
   Я встряхнул баллончик, выпустил пробную струю и старательно вывел большущую букву "Я". Белые капельки краски осели на ногах. "Люблю" тоже далось без труда, но перед тем, как написать последнее слово, я остановился и завис.
   Постоял так немного, затем сделал глубокий вдох и одним махом закончил фразу, поставив на конце восклицательный знак. Отошёл немного в сторону и залюбовался -- вышло размашисто и красиво: Я ЛЮБЛЮ ЗОЮ!
   Жаль, что она не увидит.
   Саша обязательно подумает на Тифона. И вспомнив, с каким лицом он говорил: "я таким не занимаюсь" меня разобрал дикий смех.
  
   Вернулся к себе, лёг и тут же уснул. А проснулся, было уже два.
   В первый момент я перепугался, а потом дошло, что сегодня должны рушить второй корпус и у нас выходной.
   Выполз из домика, прошлёпал босиком до бочки и облился с головой. Затем тихо вошел в восьмой домик и включил чайник. Кровать Артёма была пуста. Значит точно уехал.
   Налил себе зеленого чая, нашёл пачку овсяного печенья с изюмом и блаженно развалился на улице за столиком.
   Мышцы немного ныли, но это была приятная, тонизирующая боль, и чувствовал я себя очень энергетически заряженным.
   И тут заметил на дорожке Бориса. Удивительно -- второй раз за два дня.
   -- Эй, ребят, там по вашу душу полиция, -- издалека крикнул он. -- Сейчас подъедут.
   Однако эта информация, как и то, что он торопился предупредить, оказалась совершенно бесполезной, поскольку в ту же минуту белая полицейская машина выкатилась из-за поворота.
   Полицейских было двое. Всё, как полагается: толстый и тонкий. Только толстый был очень толстый, прямо-таки жирный. И высокий. Красный, одутловатый и обливался потом. А тонкий выглядел тонким, только в сравнении со своим напарником.
   От удивления я перестал жевать и застыл не шевелясь, не дыша и, кажется, даже не моргая. Мелькнула мысль о кукурузе, но то было два дня назад.
   -- Добрый день. Капитан Можаев, -- тонкий козырнул, а толстый грузно свалился на лавку и, мне показалось, что от такого перевеса меня немедленно катапультирует в космос, но лавочка только хрустнула, а стол накренился в его сторону.
   -- Дай воды, -- попросил он.
   Я достал бутылку и стакан.
   -- Сколько вас здесь? -- спросил Можаев.
   -- Пятеро, -- ответил я, но потом вспомнил, что Артём уехал и поправился. -- Четверо.
   Он огляделся по сторонам.
   -- Где остальные?
   -- Спят.
   -- Тащи всех сюда и документики подготовь, -- толстый то и дело вытирал лоб платком.
   -- А чего случилось?
   -- Что случилось, то случилось, -- неопределенно ответил Можаев. -- Давай, живо.
   Через пять минут парни выползли из домиков. Тифон с Дятлом хоть штаны натянули, а Макс так и вышел в трусах.
   Паспорт вынес только Тифон. Терпеливо дождался пока толстый посмотрит и сразу забрал.
   -- Ладно, -- сказал Можаев. -- Садитесь и рассказывайте, что нашли, где и как?
   Мы зависли минут на пять. В воздухе, казалось, слышно, как шевелятся наши мозги.
   -- Простите, -- произнес Трифонов скрипучим, как ржавая калитка, голосом. -- Вы не могли бы пояснить, о чем идет речь.
   Опыт общения с полицией у него был довольно приличный, и он умел с ними разговаривать так, чтобы не нарываться и аккуратно соскочить.
   -- Ну, вот начинается, -- покачал головой толстый. -- Вы же взрослые парни. Давайте без этого.
   Дятел за стол не садился. Мялся неподалёку.
   -- Всё, что представляет собой культурно-историческую ценность принадлежит государству, -- с большим трудом цепляя одно слово за другое, произнес толстый. -- Так что выкладывайте.
   Повисла очередная пятиминутная пауза и переглядки. Каждый из нас надеялся, что кто-то другой допрёт.
   -- Ну, ребят, понятно, что всё тут вроде бы ничейное, -- довольно миролюбивым тоном произнес Можаев. -- Но вы же граждане своей страны. Вы же понимаете, что, как мы с вами живем, зависит от каждого человека. Вот вы идете по улице, вы же не бросите окурок на асфальт. Потому что это наше общее дело. Наша страна. Нас и так постоянно все хотят ограбить и кинуть. Но то враги и с ними можно не церемонится. А воровать у своих же -- называется крысятничество.
   Услышав про "крысятничество" Тифон прямо-таки закипел, но говорить изо всех сил пытался ровно:
   -- Что мы сделали-то? Кого кинули? Что украли? Можно конкретно?
   -- Короче, -- толстый хлопнул ладонью по столу и пара капель пота с его лба упали на доски. -- Тащите всё, то нашли.
   Дятел ахнул в голос, до него дошло. До меня тоже. Только как они могли узнать про медали, я понять не мог и от этого всё ещё тормозил.
   Лицо Тифона сделалось жёстким и непроницаемым: ничего не знаю, ничего не понимаю, только теперь совсем по-другому.
   Однако Макс, ни слова не говоря, развернулся и направился в дом. Внутри у меня всё ухнуло. Отдавать медали было ужасно жалко. Они нам даже про двадцать пять процентов не сказали, хотя Дятел заверял, что положено.
   Макс вернулся быстро. Принес кулек из футболки и высыпал перед ними на стол разную ерунду, найденную среди мусора: непроявленную фотоплёнку, пузатые гирьки от кухонных весов, стеклянного олимпийского мишку, перочинный ножик, сделанный в СССР и прочую мелочь.
   Полицейские оглядели всё это барахло и толстый сквозь зубы раздраженно процедил:
   -- Издеваешься?
   -- Нет, -- Макс смотрел на него кристально чистым взглядом. -- Можете забирать.
   -- Где медали?
   -- Медали? -- в разыгрывании удивления Макс был столь же хорош, как и Тифон в изображении тупоголовой непроницаемости.
   Теперь больше всего я волновался за Дятла. Этот лопух мог купиться на разговоры о гражданском долге и мнимом патриотизме.
   -- Откуда такая информация? -- Тифон улыбался. -- Мы тут с утра до вечера арбайтен, никуда не ходим, ничего не видим.
   -- Это заметно, -- Можаев кивнул на мешок с мусором из которого торчали вчерашние бутылки и арбузные корки.
   -- Информация проверенная, -- промычал толстый.
   -- Вот и трясите своего информатора, потому что мы не в курсе.
   Полицейские переглянулись.
   -- Я знал, что вы будете отпираться, -- после некоторой паузы продолжил Можаев. -- Но лучше вам обсудить этот вопрос между собой и принять правильное решение. Вы же не хотите проблем? А они у вас появятся, когда поставим в известность органы по месту жительства. Вот мой телефон, -- он кинул визитку на стол. -- Буду ждать звонка.
   Полицейские поднялись.
   -- Сбегать не советую. Найдем, -- сказал толстый.
   Они неторопливо добрели до машины и уехали, а мы уставились друг на друга.
   -- Какая скотина растрепала? -- прохрипел сквозь зубы Тифон.
   Его взгляд почему-то остановился на Максе. Тот с вызовом уставился в ответ. Лучше бы он этого не делал, особенно сейчас.
    -- Драться будете? -- попытался разрядить обстановку я.
   -- Ты что ли? -- Тифон тут же повернулся ко мне.
   -- Ага. Сто раз. Объявление на столбе повесил.
   -- Блин, ну, а кто? Где Тёма?
   -- Уехал, -- ответил Макс.
   -- Забрал их?
   -- Забрал. Ему вообще смысла нет.
   Придерживаясь за стол, Дятел медленно опустился на край лавочки, я взглянул на него и в ту же секунду всё понял, и он понял, что я понял.
   -- Ребят, я случайно, я не хотел, простите меня, пожалуйста, я не думал, не знал.
   Я прямо-таки обалдел. Дятел больше всех трясся над этими медальками, и, если Тифон в основном подсчитывал сколько они стоят, то Дятел бесконечно твердил, какая это крутая ценность и втирал про то, что за каждой наградой стоят жизни людей. Он и продавать-то их не хотел, а сдавать за так, уж точно не стал бы.
   -- Ах, ты, гад, -- Трифонов сдёрнул его с лавки и швырнул на землю.
   Обычно Тифон Дятла защищал, и даже покровительствовал, но тут разозлился не на шутку. Тот, как ребенок закрыл лицо руками и задрожал всем телом.
   Если бы он нарочно сдал нас, то наверняка стал бы настаивать на том, что прав и поступил, как считал нужным, но к появлению полиции он явно готов не был и совсем раскис.
   -- Ладно, Тиф, -- вступился я. -- Не трогай его. Пусть лучше объяснит, как это произошло.
   Тифон сгреб Дятла и воткнул обратно на лавку.
   -- Я не ходил в полицию и не звонил, -- проблеял Дятел дрожащим от расстройства голосом. -- Я только Фёдору показал. Всего один орден. Звезду. Простите. Ну, он заинтересовался и попросил посмотреть. Вот и всё. Это вчера было. Показал вчера. Я же не думал...
   -- Придурок, -- бросил Макс.
   -- Но вообще, -- Дятел суетливо ожил. -- На самом деле, мы не обязаны это всё сдавать. Нет такого закона, я выяснял. Просто если они докажут, что это у нас есть, если найдут, то отберут через суд и всё. И никакой компенсации не будет... Так что если не признавать, что они у нас, то им останется только искать, а поскольку Артём всё увёз, они точно ничего не найдут.
   -- Уже легче, -- выдохнул Тифон. -- С обыском они не будут гимороиться. Так, на дурачка подвалили, решили на испуг взять.
   -- Ну, честно, ребята, -- проныл Дятел. -- Простите, пожалуйста. Умоляю.
   -- А про пистолет говорил? -- угрожающе навис над ним Тифон.
   -- Нет. Про пистолет не говорил. Я вообще про него забыл.
   -- Так, сейчас пойдем с тобой к церкви, и я таких люлей навешаю вашему долбанному Фёдору, что он тоже про всё забудет. Или нет. Ты сам навешаешь. При мне!
   -- Я? Ты что? -- испугался Дятел. -- Я -- нет. Так нельзя. Он же инвалид. Но возмутиться я могу. Подойду и выскажу всё!
   После чего Трифонов с Дятлом действительно отправились к церкви, однако Фёдора там не нашли и вернулись ни с чем, так и не восстановив справедливость.
  
   Конец ознакомительного фрагмента
  
  
  
  
  
   Купить книгу:
  Лабиринт: https://www.labirint.ru/books/781270/
  Читай город:https://www.chitai-gorod.ru/catalog/book/2830432/
  Озон:https://www.ozon.ru/context/detail/id/216257115/
  Бук24:https://book24.ru/product/tvoy-posledniy-shazam-5916099/

63

  

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Т.Ильясов "Знамение. Час Икс"(Постапокалипсис) Д.Сугралинов "Дисгардиум 6. Демонические игры"(ЛитРПГ) Ю.Резник "Семь"(Киберпанк) Э.Моргот "Злодейский путь!.. [том 7-8]"(Уся (Wuxia)) Л.Лэй "Пустая Земля"(Научная фантастика) Т.Мух "Падальщик 2. Сотрясая Основы"(Боевая фантастика) А.Куст "Поварёшка"(Боевик) А.Завгородняя "Невеста Напрокат"(Любовное фэнтези) А.Гришин "Вторая дорога. Путь офицера."(Боевое фэнтези) А.Гришин "Вторая дорога. Решение офицера."(Боевое фэнтези)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"