Богун Владимир Олегович: другие произведения.

Проект Ньютон

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Peклaмa:

 Ваша оценка:

  ВЛАДИМИР
  БОГУН
  
  
  ПРОЕКТ "НЬЮТОН"
  
  
  
  
  
  
  
  
  Все действующие лица и персонажи этого произведения вымышлены от начала и до конца. Всякое сходство с реально существующими людьми – не более чем случайность!
  Своей книгой я не преследую никаких целей, кроме одной: насколько это в моих силах – сделать окружающий нас бездушный и жестокий мир чуточку добрее и человечнее…
  
  Автор
  
  ПРЕДИСЛОВИЕ
  
   "Нас прессуют вражьи силы по деньгам и по уму,
  Мы в ответ полмира грузим "по понятиям",
  И не спрятаться, не скрыться никуда и никому
  От разнузданной российской демократии…"
  Трофим.
  
  НЕМЕЗИДА – в древнегреческой мифологии богиня, воздающая людям счастье и несчастье по их заслугам. Впоследствии получила значение мстительницы за попранные права. В переносном смысле – возмездие.
   Малая Советская Энциклопедия, том 6, стр. 535, Москва, 1959 год.
  
  День начинался как обычно, в семь утра. Вместе с трескотней будильника в его жизнь возвращались и проблемы, неотступно сопровождающие на протяжении трех последних лет. Сейчас самой серьезной из них без сомнения была дикая головная боль – следствие очередного весело проведенного накануне вечера. Кровь в висках стреляла и пульсировала, а затылок ныл так, будто намедни он проламывал им стену. Сто граммов коньяка живо вернули бы ему форму, но ни капли выпивки в доме нет – это он знал точно. Сколько раз укорял себя за непредусмотрительность? Но ничего с собой поделать не мог – устоявшиеся привычки, как и пороки неистребимы.
  Очень медленно он открыл глаза и безразлично посмотрелся в зеркальный потолок. Обычно, в нормальном состоянии, он получал огромное удовольствие, созерцая оттуда свое отражение, особенно если компанию составляла какая-нибудь длинноногая фея. Но сейчас, фокусируя резкость на припухшем, словно побитом лице, он не испытывал ничего кроме раздражения.
  Краем глаза он уловил какое-то движение в углу возле окна. Рука медленно поползла под подушку, нащупывая рукоять пистолета.
  – Слава Богу, ты проснулся! А я уже думала, что придется вызывать "скорую", – звонкий девичий голос, казалось, звучал искренне и радостно.
  Он расслабился и попытался приподняться, чтобы рассмотреть нечаянную гостью. Та сидела в кресле в его халате возле задернутой шторы. Единственное, что он смог как следует разглядеть, – она блондинка и хорошо сложена. Но все его внимание сейчас занимало другое. На журнальном столике возле девчонки стояла початая бутылка чего-то – то ли водки, то ли коньяка. Титаническим усилием воли он заставил себя сесть. Сил самому добраться до столика со спиртным не было. Его внимание снова переключилось на незнакомку.
  – Ты кто такая? – сиплым голосом поинтересовался он.
  – А ты-то сам как думаешь?
  – Думаю, шлюха. Из "Юбилейного" или из "Космоса"?
  – Из "Столичной", – поправила она. – В "Юбилейном" мы вчера по вызову работали. Там с девочками запарка была…
  – А-а-а! – многозначительно протянул он. – Ты того… плесни-ка мне выпить малёхо, а то башка трещит так, что спасу нет.
  – Конечно, – она поднялась и неспешно налила из бутылки в стакан.
  – Я тебе чего, бабок должен?..
  – Да – нет! Вчера еще за все заплатили… – небрежно ответила она.
  – Так чего ждешь? – насторожился он.
  – Так ты же сам велел остаться пока не скажешь, что можно уходить?!
  – Да…? – ничего такого не припоминалось, но это было вполне возможно.
  Девчонка так аппетитно вильнула "кормой", что он, кажется, понял, почему запретил ей уходить до его пробуждения. Вот только никак не мог припомнить: ни когда подцепил эту девку, ни кто ей платил, ни даже было ли что-то потом, после того, как привез ее домой. Спрашивать было глупо. К тому же он твердо решил исправить положение прямо сейчас, буквально сразу после того, как улучшит свое самочувствие спасительной дозой спиртного.
  – Как тебя зовут? – поинтересовался он хмуро.
  – Немезида, – небрежно ответила она.
  – Как, как…?
  – Немезида, – повторила девица.
  – Зинка – что ли?
  – Пусть будет Зинка, – согласилась она.
  – Ну, ты того, Зинка, пока я выпью – раздевайся. Времени у меня, правда, в обрез… Ну да ничего, успеем. А ты, блин, такая вся аппетитная девочка – просто улет! Не знаю, как у нас с тобой вышло вчера, но сегодня ты увидишь, что я с бабами обращаться умею, – его глаза жадно съедали фигуру блондинки.
  Дрожащими руками он схватил поднесенный ею стакан и столь же жадно отхлебнул. Горячая жидкость приятно обожгла пищевод.
  Коньяк! Его любимый! Армянский!
  "Черт! Когда же они успели его купить, и каким чудом дожила до утра эта бутылка?" – подумал он.
  И почему шлюха не смылась, вылакав до капли дорогое пойло и прихватив пару-тройку сотен баксов из его "лопатника"?
  Он снова взглянул на нее и снова не смог как следует рассмотреть лицо. Отменная фигура под халатом и длинные белые волосы – это видно. А морды нет. Вот сейчас он опрокинет ее на спину, навалится сверху и тогда рассмотрит… как следует… всю!
  Но проститутка почему-то раздеваться не спешила, а лишь стояла и бесстрастно глядела на то, как он допил и отбросил в сторону стакан.
  – Ну?! Чего ждешь? Особое приглашение нужно? – начинал выходить из себя он.
  Девчонка не сдвинулась с места, застыв, словно каменное изваяние.
  В животе что-то кольнуло. Он подумал, что неплохо было бы сперва перекусить. Коньяк натощак и в таком количестве – это слишком даже для его закаленного тюремной баландой желудка. Так и до язвы рукой подать. Хотя бы здесь, на воле, он должен подумать о себе.
  Лоб покрылся испариной, а в ушах зашумело.
  Тупая тварь торчала посреди комнаты словно столб. Он попытался подняться и схватить ее за руку, но тело почему-то перестало подчиняться ему. Он упал на ковер рядом с ее длинными стройными ножками. Желудок свело резким приступом боли. Его вырвало.
  – Ты что ж это, сука! А? Чем ты меня напоила? – мышцы лица сводило судорогой.
  Он пытался дотянуться до этих ног, а потом, если хватит сил, до горла. Но ничего не получилось. Исполненный муки взгляд скользнул по недостижимым теперь икрам и стал подниматься выше. Их взгляды встретились.
  На мгновение боль прошла, но стало подводить зрение. То, что он видел, просто не могло, не должно было быть на самом деле.
  Даже тогда, на зоне, по дикой обкурке, когда она неоднократно являлась к нему укоряя за содеянное, – не было так страшно. Сейчас эти нечеловеческие глаза не укоряли – они обвиняли и выносили приговор.
  Но этого просто не может быть! Он убил ее своими руками! Убил и сделал бы то же самое еще сотню, тысячу раз, представься вновь такая возможность. Она мертва много лет – он знал это абсолютно точно. Так почему, почему она здесь? Почему не оставит его в покое?
  – Ты?! – едва вымолвил он. – Что ж ты наделала, сука?!
  Новая волна боли захлестнула сознание. Казалось, кто-то неумолимый ввинчивает в желудок сверло, наматывая на него кишки.
  Очередной приступ рвоты сотряс тело. Голова безвольно опустилась на пол. Руки еще продолжали судорожно хватать длинный ворс дорогого персидского ковра, но движения эти были скорее рефлекторными – человек был мертв.
  Еще мгновение девица постояла над распростертым телом. Потом, перешагнув через него, подошла к кровати, извлекла из-под подушки пистолет и положила его в стоящую на трюмо сумочку. Вечернее платье, в котором она пришла, также нашло там свое место, а на свет божий появились изрядно потрепанные джинсы и белая блуза. По-змеиному сбросив халат, блондинка прилегла на кровать, позволив себе на миг задержаться и полюбоваться своим отражением в зеркалах, а затем, перевернувшись на живот, уверенно запустила руку под матрац. Секунду спустя в ней появился прозрачный целлофановый пакет, из которого виднелись перетянутые банковской лентой пачки долларов.
  Из кармана пиджака только что отравленного ею человека блондинка достала фиолетовый конверт, заглянула в него, удовлетворенно кивнула головой и отправила вслед за пистолетом, пакетом и платьем.
  Поспешно облачившись в джинсы и блузу, она тщательно вытерла свои отпечатки на бутылке, стакане и полированных рукоятках кресла, надела туфли и выскользнула на лестничную клетку.
  Ни на площадке, ни в коридоре ей никто не встретился. Она беспрепятственно пересекла территорию двора и лишь у арки остановилась, обернулась и еще разок поглядела на окна квартиры, которую только что покинула.
  Малиновый джип "Черокки" с затемненными стеклами въезжал во двор. За баранкой сидел здоровый стриженый под "бокс" бугай с грубыми, словно вырубленными из камня неумелой рукой начинающего ваятеля чертами лица и таким же мощным торсом. Он проводил аппетитную попку блондинки жадным плотоядным взглядом и тут же забыл о ней. Предстояла серьезная и ответственная работа, а думать перед ней о бабских задницах не только глупо, но и опасно. Это правило Малец (под таким именем знали его в криминальном мире) накрепко усвоил еще с далекой юности, с того самого дня, когда в первый раз залетел на нары именно по этой, хоть и естественной, но достаточно тривиальной для настоящего мужчины причине.
  Дважды же на одни и те же грабли он наступать не любил. Впрочем, как и одну и ту же ошибку в своей простой, но достаточно насыщенной событиями жизни стремился по мере своих возможностей не совершать никогда…
  
   ГЛАВА 1.
  КАРТЫ БРОШЕНЫ
  1
  
  Сержант Петренко дежурил на автовокзале возле камер хранения сутки через трое. Работа была скучная, да и платили не очень, но уходить он не собирался. Кроме зарплаты и "пайковых" ему регулярно перепадало и еще кое-что. Всего этого вместе вполне хватало на безбедное прожитье и еще кое-что оставалось на удовольствие. А удовольствием для сержанта была Зойка – официантка бара, что располагался на втором этаже в зале ожидания рядом с камерами хранения.
  Зойка была баба видная и дешевле, чем за полтинник, не соглашалась никак, чем доводила порою несчастного сержанта просто до умопомрачения.
  Но, как говорится, мир не без добрых людей!
  Среди тех, кто регулярно пользовался услугами вышеназванной камеры, был один джигит. Откуда он был родом – сержант толком и не знал. Да и какая разница? Торговал тот джигит на местном рынке то ли овощами, то ли цветами… И звали его мудрено: не то Мустафа, не то Махмуд – Петренко вечно путал. Кавказец улыбался на потуги сержанта запомнить и правильно произносить его имя и советовал звать себя просто Мишей. Со временем сержант плюнул на все формальности и последовал совету восточного друга. Миша всегда был остроумен и весел, но самое главное – давал взаймы. Причем не просто давал, а никогда не требовал обратно. Сержант старался особо не наглеть, но и "по-скромному" выходила уже весьма приличная сумма. Ни иные "левые", ни, тем более, легальные доходы Петренко не могли и за пять лет перекрыть этого долга, который, несмотря на героические усилия сержанта, постоянно продолжал расти.
  Тем вечером Миша появился на вокзале раньше обычного и, скоро сдав на хранение какие-то неподъемного вида баулы, подошел к сержанту.
  – Мне нужны деньги, Леша! – без предисловия начал он. – Ты должен мне три тысячи "зеленых". Когда сможешь отдать?
  – Да ты что, Миша?! – опешил сержант. – Я же их уже давно того… Тю-тю! Ты же в курсе: на Зойку заразу все ушли.
  – Не знаю, Леша! Не знаю. Сейчас у меня много проблем стало. Программу "Время" смотришь? На Кавказе война. Всех честных горцев здесь у вас в террористы записали. Жизни не дают. За право спокойно жить и торговать требуют большие деньги. А какие сейчас торги – сам знаешь. То государственный рэкет, то обычный… И всем денег дай, все голодные, как шакалы. А я только торгую, Леша! Я денег не печатаю…
  – Но Мага… Но Миша! – заикаясь, начал сержант. – Я же… Мне же неоткуда… Я же думал, что это… Мы же с тобой друзья?
  – Друзья, друзья, – заверил горец. – Но деньги счет любят. Мне деньги нужны, понимаешь? На взятки нужны… Шакалам вашим, чиновникам.
  – Может, можно как-то обождать? Я попытаюсь найти, – заверил кавказца сержант.
  – Попытайся, дорогой! Попытайся. Три дня тебе сроку даю. Если денег не будет, позвоню Гоше или Мальцу. Будешь им должен…
  Противный липкий пот покрыл спину и грудь сержанта. Он хорошо знал, какого полета птицы эти Гоша и Малец. Встречаться с ними – было последнее, чего бы ему хотелось в этой жизни. Петренко с плохо скрываемой ненавистью посмотрел на кавказца. Эта сука угрожает ему?! А он считал его своим другом! Ну, ничего! Он найдет способ выйти и из этого положения. Найденный им выход устроит всех, кроме этого зажравшегося ублюдка.
  – Я зайду за деньгами в пятницу, – пообещал горец.
  – Заходи, – почти безразлично бросил Петренко.
  На том и расстались.
  Сержант сдал дежурство в восемь вечера, купил бутылку водки и поехал к старому школьному товарищу. Товарищ тот откликался на кличку Муха. По роду своей деятельности Муха должен был бы в упор не замечать бывшего однокашника-мента. Но то ли излишняя сентиментальность урки, то ли иные какие флюиды, исходящие от Петренко, то ли просто взаимное притяжение двух родственных душ на протяжении более чем двух десятков лет – не позволяли этой странной дружбе прерваться.
  Муха отмотал два срока: один по малолетке за хулиганство, другой – за кражу со взломом. В общей сложности девять лет парился он на нарах, а, откинувшись, ни к кому в подельники набиваться не стал – тихо вернулся к старому, проверенному еще с юности способу зарабатывать на жизнь. "Щипать" он умел отменно, и к кое-каким иным воровским ремеслам руки имел золотые. Там лоха на плохо лежащий "лопатник" обует, там братве сейфик какого-нибудь зажравшегося барыги справить поможет – вот на жизнь и хватало. Отчислял, конечно, десятину в общак исправно, потому и проблем с воровской братией не знал никогда. Потому и "грели" всегда прилично, когда на "шконке" хозяйской париться доводилось. Так и жил бы себе Муха тихо и незаметно не приди к нему в тот вечер бывший одноклассник.
  Сержант завалился на холостяцкую жилплощадь Мухи где-то около девяти вечера и с порога предложил выпить. Дело ясное – Муха сразу согласился. Отчего же не выпить? Тем более со старым школьным друганом! И вовсе не беда в том, что он мент.
  – Это у него работа такая, – заботливо говаривал о друге своим Муха, – по вокзалу ходить, да за хламом всяким глядеть. Вообще-то, он по нутру своему мужик не гнилой, можно сказать: с понятиями… Так уж ему по жизни карта легла. Вот если пес, к примеру, дом сторожит? Так его за это еще и кормить полагается. А этот, как сиротой стал, вечно голодный ходит. С малолетства самого… Ну – мент! Что же его за это: убить что ли?
   Блатари молчали, и разговор сходил на другую тему. Так эта дружба получила негласное одобрение местного сходняка и продолжалась, несмотря на разительное противоречие между бывшими однокашниками.
  Муха был здоровенным двухметровым детиной, краснощеким, с шарообразным животиком и сопутствующей ему одышкой. Петренко же наоборот: роста был небольшого, весь какой-то синюшно-болезненный, с побитым оспою лицом.
  – Ну, как сторожится? – похлопал по плечу сержанта улыбчивый Муха.
  – Да так… помаленьку, – отмахнулся сержант. – А ты-то как?
  – Да тоже ничего! Я ворую, ты сторожишь, а жизнь идет.
  – Это точно, – согласился Петренко. – А я к тебе, Слава, по делу сегодня.
  – По делу…? Ко мне…? Ты…? Это уже интересно! И что за дело?
  – Да так, – растерянно пожал плечами сержант. – Хочу "капусты" чуток срубить, а самому не осилить. Как говорятся… кишка тонка. Вот! Помощник мне толковый нужен…
  – Ну и ну! – расхохотался Муха. – Вот так менты пошли нынче?! Ушлые! Скоро честному вору и заняться-то нечем будет – всё ваша ментовская братия застолбит.
  – Я серьезно, – обиделся Петренко. – Мне помощь нужна. Вот я и пришел к тебе, как к другу! Коли не хочешь, так и скажи: "Не хочу я мол, Леха, с законом ссориться. Руби-ка ты свою капусту один!". Так ведь не скажешь?
  – Не скажу, – снова улыбнулся Муха. – Ну, чего там у тебя? Выкладывай!
  – Есть тут один черный… Он на рынке здешнем цветами торгует… кажется. Так вот, знаю я точно, что послезавтра вечером отправляет он к себе домой чемодан бабками. А бабки должен я тебе сказать у него водятся весьма и весьма нехилые.
  – Откуда знаешь? – в глазах Мухи появился интерес.
  – Сорока на хвосте принесла! В четверг вечером приезжают оттудова двое его родственников. Он прямо на вокзале отдает им чемодан с "лавэ". А те ему точно такой же пустой. Чтобы на следующую неделю значит, было во что грузить.
  – Как, говоришь, звать этого твоего черного?
  – Маху… Маго… Мишей его зовут!
  Муха с тоской посмотрел на сержанта.
  – Ну и чего же ты хочешь от меня?
  – Нужно его того, – Петренко чиркнул по горлу ребром ладони.
  – Чего? – искренне удивился Муха.
  – Завалить его надо… Вот чего! А бабки поделить.
  – Ты это что: серьезно? – осторожно начал прощупывать почву Муха. – С каких это пор ты в "мокрушники" заделался?
  – Да вот, как видишь, заделался! Жизнь заставляет. Так что: подсобишь?
  – Обмозговать нужно. Тут дело тонкое, щекотливое…
  – Верное дельце! Чего там обмозговывать? Времени на это нет – соглашаться надо.
  – А чего такая срочность, если каждую неделю возят? – поинтересовался Муха.
  – Нынче он очень крутые бабки передать должен, – выдал Петренко загодя приготовленный ответ. – Такая сумма крайне редко бывает – никак нельзя упустить.
  – А мочить-то зачем? – удивился Муха. – Мы его и так оформим.
  – Так – не годится! Мочить – обязательно. Это мое условие, – твердо заявил сержант.
  – Хорошо, мочить – так мочить! Но ты же знаешь, что я по этим делам не выступаю. Нужно перекалякать с одним человеком. Только ставлю тебя в известность сразу: пятьдесят процентов ему положено. И еще на "общак" отстегнуть придется…
  – Я согласен! – поспешил успокоить друга сержант.
  – Вот и ладушки! Подгребешь ко мне завтра часикам к восьми. Здесь и столкуетесь.
  Сержант вяло пожал протянутую в знак достигнутой договоренности лапищу Мухи и ловко скрутил у водочной бутылки пробку.
  – По маленькой?
  – А как же иначе?! – вдохновенно откликнулся Муха и полез в холодильник доставать имеющуюся в наличии нехитрую снедь.
  
  2
  
  Вечер выдался хмурым и дождливым. Десятеро крепких, коротко остриженных братков молча глядели на разъяренного и убитого горем бригадира. Малец что было дури лупил окровавленными костяшками кулаков в кирпичную стену и исступленно орал.
  – Суки, пидоры, гниды! Братуху замочили, уроды! Порву… На части порву сук… На части... А-а-а! Всех козлов порешу, всех…
  Дверь бытовки отворилась бесшумно, и на пороге возник человек. Небольшого роста и обычной внешности – он напоминал скорее инженера или учителя, чем крупного криминального авторитета, кем, собственно, и был. Рваный с укоризной смотрел на беснующегося Мальца.
  – Кончай бакланить, слышь? – сказал он сурово. – Не на митинге, в натуре… Поехали. Папа ждет. А он ждать не любит.
  При упоминании Папы Малец успокоился. В глазах его появилось осмысленное выражение. Рваный отметил, что горе того было скорее наигранным, чем натуральным. И все же не мог не признавать, что терять родных братьев доводится далеко не каждый день.
  Малец стер носовым платком кровь с разбитой руки и направился к выходу.
  Дорога заняла не более пятнадцати минут. Они остановились у ворот трехэтажного особняка, обнесенного высоким кирпичным забором. Их ожидали, и джип Мальца здесь знали, потому открыли без промедления. Обычно Папины "сявки" были не так любезны, за что Малец пару раз обещался пересчитать кое-кому из них зубы. Так бы наверно и сделал, если б то были не люди Папы, авторитет которого в воровском мире всегда был непререкаем.
  Запутанные коридоры особняка привели гостей в зал – огромную богато обставленную комнату со старомодными гобеленами и камином. В камине весело плясали огоньки, а в помещении стоял ни с чем не сравнимый аромат дорогого табака и горящих сосновых дров. Папа располагался в уютном кресле конца восемнадцатого века и курил. Одет он был по-домашнему: в махровый халат и тапочки и в этом своем одеянии больше походил на добропорядочного буржуа начала столетия. Трое Папиных "торпед" расположились у антикварного столика, на котором до прихода гостей резались в "буру". Карты, вместе со стволами были предусмотрительно прикрыты скатертью. Папа, казалось, был чем-то удручен. Это что-то вряд ли было смертью Жмана, – понял с первого взгляда Малец. А еще, что если Папа удручен – значит, по ком-то из смертных ангелы уже заводят панихиду. Оставалось только узнать, по ком именно. Малец смел предполагать, что этим кем-то сегодня будет не он. И все же комок в горле и дрожь в коленях неприятно нервировали его. Они с Рваным стояли посреди зала, рассматриваемые со всех потаенных нычек как минимум дюжиной пар глаз Папиных "бодигуардов" и ждали, пока самовлюбленный и истеричный старик соизволит уделить им пару минут своего внимания.
   Наконец это случилось. Папа поднял на них выцветшие серо-зеленые глаза и жестом пригласил присесть. Его движения были плавными и неторопливыми, как и вся жизнь, в которой он хорошо умел делать только три вещи: управлять, казнить и интриговать. По части интриг Папа был мастером непревзойденным. Многие сходились во мнении, что именно благодаря этому своему умению он и стал тем, кем был. И сейчас, когда он смотрел на посетителей блеклым, ничего не выражающим взглядом, в голове его наверняка крутилась какая-нибудь подлянка. Это также нервировало Мальца.
  Он рос нормальным обычным пацаном, лупил в школе отличников и очкариков-активистов, прогуливал уроки, дрался с мальчишками из соседнего двора и всегда с опаской и неприязнью глядел на шибко умных. Но Папа – это совсем другое дело! Папа был нечто особенное, а не просто голова, рождающая и воплощающая в жизнь толковые идеи. Папа был хозяином, боссом. А это означало, что мановением руки он мог отправить на тот свет какого-нибудь неудачника, или наоборот: озолотить счастливца. Первое случалось гораздо чаще. Поэтому Малец боялся Папы и стремился попадать тому на глаза как можно реже. Впрочем, делать это было не так уж и сложно. Малец был всего лишь бригадиром одной маленькой ячейки огромного Папиного воинства. Столь низкое положение не позволяло ему быть постоянно вхожим в Папин дом. Да и видел-то он Папу близко всего лишь несколько раз в жизни, хоть и не понаслышке знал, как опасен и хитер этот человек.
  Малец сидел в мягком кресле и рассеянно хлопал глазами, ожидая, когда Папа, наконец, соизволит заговорить. Слабо утешало лишь то, что компанию ему составлял сам Рваный, а авторитет последнего был неизмеримо выше его, Мальца, авторитета.
  – В позапрошлом году от продажи "дури" на твоем участке мы получили девятьсот тысяч чистой прибыли, – Папа обращался к Рваному. – В прошлом году – около семисот пятидесяти. В этом – не выйдет и шестисот. Я всесторонне проанализировал ситуацию и пришел к выводу: на нашей территории завелась крыса. Пришлось навести справки, поговорить с некоторыми компетентными людьми и теперь я знаю точно, кто эта сука.
  Папа положил на стол фотографию. С нее золотыми зубами улыбался в объектив фотокамеры неплохо знакомый Мальцу кавказец.
  – Его зовут – Магомет Джолаев. Три года назад я разрешил ему торговать здесь подержанными на их войне "железяками" и другой незначительной ерундой исключительно только потому, что за него просил один уважаемый человек из столицы. Но воистину сказано: "Пределов людской жадности не существует!". Алчный пес решил вместе с костью оттяпать у меня и руку. Он должен сдохнуть.
  Папа глянул на Мальца.
  – Сделаешь это ты вместе со своими пацанами. Завтра на автовокзале у него забита стрелка с курьерами. Их также придется убирать. Все должно пройти тихо и гладко. Бабки и "дурь" привезешь сюда. Сделаете все так, как положено – получите по двадцать штук зелеными каждый. Я лично распоряжусь, чтобы выдали. Тебе добавят еще десять. Похоронишь брата "по-людски"... Толковые люди сейчас ищут того, кто это сделал. Будут результаты – сообщу. В настоящий момент главное – это работа. Технические вопросы и разные мелочи обмозгуете с Рваным. Меня интересует только результат.
  Папа сделал жест, обозначавший, что прием окончен. Гости покинули зал, а он еще долго на манер "отца всех времен и народов" забивал в трубку дорогой коллекционный табак, привезенный специально из Виржинии из коллекционных сортов известной на весь мир табачной компании.
  Зуммер на столе у охраны зажужжал, и один из быков бросился узнать, в чем дело. Трусцой он вернулся обратно с конвертом в руках.
  – Это от майора из ментовки, – передал он Папе конверт.
  – Открой, – сухо распорядился авторитет.
  Читал он долго, близоруко щурил глаза и сокрушенно качал головой.
  – Да… Баба… Я так и думал, что баба, – наконец проворчал он. – Все беды в этом мире случаются из-за них.
  И, усмехнувшись чему-то, тихо добавил:
  – Или почти все…
  
  3
  
  Год назад Саша Климова закончила факультет журналистики Московского университета. Была она красива, высока, недурственно сложена, не глупа и, кажется, даже совсем немного талантлива. Ровно настолько, чтобы периодически печататься в местном ежедневнике под псевдонимом Шура Козлова. А дело было так…
  Первый репортаж, принесший ей популярность и известность среди читателей (а особенно – читательниц!) провинциальной "нетленки" под названием "Н-ские Ведомости", резко критиковал "отцов власть имущих" за ухудшающуюся с каждым днем санитарно-эпидемиологическую ситуацию в городе. Был он резок и напорист, одним словом – глаголом жег. Вот и порекомендовал ей тогда хитрый и осторожный лис – Борис Моисеевич Альтшуллер, бывший главным редактором газеты подписаться псевдонимом. Саша думала долго. Хотела, было изменить имя – назваться Марусей, Марусей Климовой. Потом, к слову (и в продолжение темы) родилась идея подписаться "Муркой". Однако оба варианта были напрочь отвергнуты редактором. Слишком уж вульгарно все это выглядело. А для девушки, думающей не только о сиюминутном успехе, а о долгой журналистской карьере, подписаться так – значило поставить на ней, этой самой карьере, большой и жирный крест. Доведенная до отчаяния, Саша не придумала ничего лучше, чем назваться фамилией матери, бывшей в девичестве Козловой.
  "А что? Нормальная фамилия! Самая, что ни на есть, наша… И народу понятная…", – думала Саша.
  Под этим именем к ней пришел успех. Нередко в троллейбусе слышала она в свой адрес: "Читали, что в сегодняшних "Ведомостях" Козлова написала? Еще не читали? Непременно прочтите! В хвост и в гриву кое-кого шерстит. Да-да, их самых! Молодец, девка, молодец! Кстати: столичных тоже "добрым словом" помянуть не забывает. Смелая она и принципиальная… Наша!".
  И все бы было здорово, не явись к ней сегодня двое типов ярко выраженной неандертальской наружности. Они встретили ее в подъезде и потребовали "прекратить поливать говном" уважаемых в городе людей. Саша хотела, было возразить, что оттого, что она перестанет писать, вышеназванные господа в вышеупомянутой субстанции пребывать вряд ли перестанут. Но один из громил, видимо в подкрепление своих требований, неожиданно влепил Саше раскрытой ладонью громкую увесистую пощечину, от которой в глазах девушки потемнело. Удар был столь силен, что потерявшая равновесие Саша тут же рухнула на пол возле стены в двух шагах от собственной двери.
  – А в следующий раз просто "бошку" оторвем, – "добродушно" пообещал другой, живописно полосонув себя ребром ладони по горлу и состроив при этом устрашающую гримасу.
  Это было три часа назад, а сейчас Саша сидела в теплой ванной и, прикладывая холодный компресс к подпухшему глазу, горько рыдала. Было ей ужасно обидно не только за себя, точнее не столько за себя, сколько за невозможность что-либо изменить или даже просто поправить. Она нисколько не сомневалась в реальности услышанных угроз. В их городе за последние четыре года уже убили трех журналистов. Они тоже кого-то ругали или что-то расследовали. Одним словом – лезли не туда, куда было нужно или туда куда лучше было бы не лезть. Пару-тройку раз в год – на день журналистики, ну и, может быть, еще в день рождения и на годовщину смерти – их могилки посещали коллеги с цветами. Эти визиты всегда получались ужасно банальными и в чем-то даже циничными. Саша не хотела, чтобы кто-нибудь вот так же приходил и к ней. Она просто хотела жить. Сейчас ей было глубоко плевать на всех этих сытых, разжиревших мерзавцев разворовавших страну и доведших подавляющее большинство ее граждан до полной нищеты и безысходности. Она больше не станет их трогать. Они для нее не существуют. Их просто нет. А есть только она: беззащитная слабая девушка, испуганная и одинокая, с синяком под глазом и спутавшимися от воды мокрыми белыми волосами.
  Зазвонил телефон. Саша вынула из воды покрытую пушистой белой пеной руку и потянулась за трубкой. По дороге свалила на пол мыльницу, затем – бутылку с шампунем, чертыхнулась и, наконец, достигла цели.
  – Слушаю?
  – Привет! Это я…
  Звонил Дима из районного УГРО. Они "дружили" уже почти три года. Дима иногда подбрасывал ей горячие материалы по громким уголовным делам, а Саша изредка снимала его мужское напряжение, когда тот ссорился с женой или она куда-то уезжала. Они не были любовниками в привычном понимании этого слова, просто иногда постель случалась в их жизни – так, без всяких обещаний и обязательств. Дима всегда был с ней ласковым и нежным. Иногда ей очень не хватало его теплоты, но просто позвонить вот так, самой, без убедительного предлога и причины – она не решалась. Первым всегда звонил он. Саша обрадовалась, услышав сейчас его голос.
  – Привет! – ответила она.
  – Что делаешь?
  – Играю в "Титаника". А ты?
  – Звоню тебе, чтобы пригласить в гости.
  – Ты что, разошелся с женой?
  – Нет, – осторожно ответил он.
  – Значит, она опять уехала, а ты, бедняжка, скучаешь один?
  – Снова мимо…
  – Так куда же тогда ты хочешь меня пригласить?
  – В управление.
  – Боже! Как же я это упустила из виду?! Ну конечно! Ты можешь пригласить меня только к себе в управление. У тебя есть для меня что-то интересное или мы будем заниматься любовью прямо на твоем рабочем столе?
  – У тебя что-то стряслось? – озабоченно спросил он.
  – Нет, что ты! Все в порядке. Если не считать порванных колготок, огромного фингала под глазом и сломанной карьеры, то все просто здорово.
  – Я приеду через двадцать минут, – в трубке раздались короткие гудки.
  Он стоял на пороге ее квартиры: весь подтянутый, при галстуке, в лакированных штиблетах и благоухал дорогим одеколоном. В руках у него был полиэтиленовый пакет, сквозь который можно было различить бутылку коньяка, коробку конфет, связку бананов и какие-то консервы. Он поглядел на ее заплывшее заплаканное лицо и, крепко обняв, поцеловал в макушку.
  – Ну что ты, малыш? Перестань плакать, я очень тебя прошу! Можно мне войти?
  Она и не заметила, что держит его на пороге.
  Когда за ним закрылась дверь, Саша уткнулась носом в борт его костюма и горько зарыдала. Он, не говоря ни слова, поднял ее на руки, отнес в спальню и раздел. Затем они любили друг друга долго и страстно. Потом лежали обессиленные, после чего все повторилось снова. Саша больше не плакала. Она лишь теснее прижималась к своему красивому и сильному мужчине, с горечью осознавая, что на самом деле никакой он не ее. Подруги советовали завести любовника и даже пару раз приводили в гости претендентов, но все это было наиграно, натянуто и несерьезно. Ее мужчина был где-то там, за этими стенами, в огромном и жестоком мире, один-одинешенек, как малюсенький кораблик в бушующем океане. Но Саша верила, что он непременно однажды ворвется в ее жизнь, как ураган в непогоду или как легкий бриз солнечным ранним утром. Он будет таким же сильным и ласковым, как Дима, только неженатым. Поэтому ему не нужно будет никуда уходить. Они закроются с ним в этой квартире вдалеке от всего мира и его вечных проблем, от толстошкурых политиканов и гнусных мордоворотов, от насилия и убийств, от боли и смерти…
  Саша вспомнила о Димином звонке.
  – Ты чего звонил-то?
  – Хотел тебя увидеть.
  – И все?
  – И все…
  – Врешь ведь?
  – Ты права, вру! Появилось нечто новенькое в деле того типа, что был отравлен в своей квартире позавчера. Думаю, что ты помнишь?
  – Помню, – Саша вдруг неожиданно напряглась.
  – Наши считают, что его убила женщина.
  – Почему они так уверены?
  – Тебе это и в самом деле интересно?
  – Ну конечно!
  – На ковре и в кровати были найдены ее волосы.
  – С чего вы решили, что они принадлежали убийце? Может быть, их оставила какая-нибудь девица из тех, что табунами ошиваются вокруг такого рода типов?
  – Те волосы, что мы нашли, были еще влажными. Такие же оказались в ванной, где она принимала душ, на кухне, в нужнике – везде. У нас сложилось впечатление, что эта красотка лысеет прямо на глазах. Нет никаких сомнений, что в момент его смерти девица была в квартире. Зато вот что странно: она нигде не оставила нам ни одного своего пальчика. Кругом только пальцы убитого и еще какие-то старые отпечатки, среди которых, кстати, есть и такие, что принадлежат особам, числящимся в федеральном розыске.
  – И что? Только по этим волосам вы пришли к выводу, что убийца – женщина?
  – Не только. Ее видела из окна напротив одна старушка – эдакий "божий одуванчик", сутками торчащий у окна. Так вот она утверждает, что буквально за минуту до того, как во двор въехала большая красная машина, принадлежащая брату погибшего, из подъезда вышла блондинка в белой блузе и брюках. Возле арки она вроде бы оглядывалась на окна дома, где все и произошло.
  – Это еще ровным счетом ни о чем не говорит. Какая-нибудь соседка вашего бандита действительно могла обернуться, чтобы проверить: закрыла ли, уходя, форточку?
  – В этом то и фокус! В подъезде убитого нет ни одной женщины, даже приблизительно подходящей под приметы предполагаемой убийцы. Судя по описанию, она была похожа скорей… скорее на тебя, чем на кого-нибудь из тех, кто проживает в том доме.
  В спальне было темно. Только это помешало Диме увидеть, как вздрогнула вдруг Саша от его слов. У нее была сильная воля и крепкие нервы. Она быстро смогла взять себя в руки.
  – Какие "страсти-мордасти"?! – заметила Саша. – И все из-за какого-то уголовничка?
  – Не скажи! За раскрытие этого преступления некие анонимные спонсоры готовы выложить на стол начальнику нашего отдела десять тысяч долларов. Шеф волосы на основании рвет, чтобы отличиться. Спит и видит себя, паразит, в новой тачке, которую решил приобрести на эти бабки…
  – Грязные деньги счастья никогда никому не приносили, только проблемы. Так ему и передай. Радовался бы, что на одного негодяя в мире меньше стало, да ловил бы побольше таких, как он, – буркнула Саша.
  – Дык на голом энтузиазме ж далеко не уедешь! А у нашего шефа мечты о новых колесах скоро превратятся в навязчивую идею. Он нас всех этим делом просто извел…
  – Ясно! Так где, ты говоришь, живет эта твоя бабуля божий одуванчик?
  
  4
  
  Майор ритмично стучал кончиком карандаша по полированной поверхности стола. Как все-таки здорово, когда работа доставляет человеку не только моральное, но еще и материальное удовлетворение! Сейчас был именно такой случай. За раскрытие дела о смерти этого уголовника майор получит десять тысяч долларов "спонсорской помощи" для отдела и столько же лично для себя. Плюс ко всему ему платили по сто долларов за любую, пусть даже и незначительную информацию, касающуюся этого убийства. Две сотни зелененьких, что было втрое больше его месячной зарплаты, уже грели карман майора. Мечты об остальных деньгах действительно не давали ему покоя. Он уже решил для себя, что если настоящего убийцу так и не удастся найти – он сдаст Папе какую-нибудь другую, подходящую по приметам фигуру. Он сумеет обставить все так, что комар носа не подточит. У него есть опыт и знания. Кроме того, ему очень, очень нужны эти деньги. Пока время у него есть и можно не спешить. Но о запасном варианте стоит подумать всерьез уже сегодня…
  
  5
  
  Магомед Джолаев был родом из горного селения Бамут. Когда началась война с Россией, он одним из первых стал под зеленые знамена Аллаха. Потом были Грозный, Кизляр, Гудермес. Затем была победа. Праздновали шумно, долго, весело. А после – настали будни. Нужно было как-то жить, а работать бывшие "Волки Ислама" не хотели, да и уже не могли. Их взгляды снова обернулись к России, ставшей для своих малых народов не только угнетателем и поработителем, но еще и дойной коровой. Основным источником доходов нового правительства свободной республики "Ичкерия" стали нечастые подачки дружественного мусульманского мира, кое-какие нефтяные деньги и средства, отчисляемые на Родину преступными группировками и кланами, обитающими в России и промышляющими буквально на всей ее территории.
  В марте 1997 года Магомед Джолаев покинул Чечню и приехал в Н-ск, где поначалу просто торговал цветами. Через пару месяцев один московский авторитет "перетер" с местным вопрос о легализации торговли оружием в этом городке. Добро было получено в обмен на небольшую партию "чистого", с точки зрения закона, огнестрельного оружия чеченского производства и кое-какие отчисления в местный "общак". Так Магомед Джолаев осел в городе.
  Бизнес поначалу был очень прибыльным – вооружиться спешили все. Потом стали разбираться: там затвор заклинило, там перекосило патрон, там и вовсе разворотило ствол. Оружие чеченского производства было хоть и недорогим, но низкокачественным. Лафа закончилась – брать перестали. Прибыли резко упали, и встал вопрос о перепрофилировании. Тогда-то и возникла идея о героине. В Афганистане этого добра можно было достать сколько угодно и какого угодно – были бы только деньги. Привезти в Россию – так же не было проблем. Продажных таможенников и ментов было как грязи. Попадая к потребителю, товар дорожал как минимум в четыреста(!) раз. Но Магомед Джолаев розницей не занимался. Его клиентами стали мелкие оптовики и некоторые посредники, работавшие с более дорогим товаром местного авторитета – Папы. Папу боялись, поэтому полностью отказаться от его товара не могли. Вместе с Папиным, жадные торговцы толкали и товар Магомеда. Так продолжалось чуть более полутора лет. Все это время Магомед ни разу даже не задумался над тем: что будет, если Папа узнает о его героине? Восточный менталитет не позволял ему жить в страхе или на чемоданах, как это делали бы неверные. Если с ним что-то случится – за него отомстят. Этого было вполне достаточно.
  Месяц назад к нему из Грозного приехал гость. Они разговаривали почти полдня. То, что говорил этот человек, сильно удивило и озаботило Магомеда. После ухода земляка он перезвонил в Грозный и получил подтверждение: "все, что ему сказали – необходимо исполнить!". А гость наговорил очень много странного. Магомеду, например, надлежало найти двоих надежных и проверенных людей, желательно – русских, живущих в частном секторе, чтобы разместить в их домах какой-то очень важный груз. Важный настолько, что гость даже ему не сказал: о чем идет речь? Просто вскользь заметил, что это будут мешки или бочки. Люди, у которых все это будет храниться, должны были быть проверенными, чтобы не продали, а еще – занимать положение или пост, чтобы в случае чего в их домах искали в последнюю очередь. Магомед незамедлительно занялся поиском таких людей. Одним из них оказался сержант Петренко. Магомед навел справки: сержант жил один в собственном доме на окраине города. Кроме того, он должен был Магомеду некоторую сумму. Чеченец был уверен, что в пятницу, когда он придет за деньгами, Петренко ничего не сможет ему отдать. Он еще немного постращает его бандитами, а потом предложит в счет погашения долга снять у сержанта комнату или сарай, чтобы некоторое время продержать там кое-какой товар. Петренко будет удивлен и обрадован такому решению проблемы и почти наверняка согласится.
  "Спрятать груз подобной важности дома у работника милиции – что может быть надежнее?" – так размышлял Магомед, дожидаясь пятницы. Но сегодня был только вечер среды. Предстояло еще пережить четверг, день не менее тяжелый и ответственный. Именно в четверг он встречался с курьерами, передавал им деньги за проданную "дурь" и получал новую партию смертоносного зелья.
  
  6
  
  В дверь позвонили настойчиво и нервно. Муха открыл. На пороге, переминаясь с ноги на ногу, стоял Петренко и идиотски улыбался.
  – Ну что? – заговорщически спросил сержант и подмигнул в сторону кухни.
  – Проходи. Водку принес?
  – Как договаривались – четыре бутылки…
  – Молодец, а то он с тобой даже и разговаривать бы не стал.
  Петренко предусмотрительно одел гражданское, чтобы не смущать Мухиного кореша своим казенным прикидом. Тот сидел на табурете и с безразличным видом разглядывал то ли носки нечищеных ботинок, то ли ногти на руках, лежащих на коленях потертых брюк.
  – Привет! – сказал Петренко.
  – Здорово, начальник! – хмуро ответствовал гость.
  – Ну, зачем же так официально? – деланно возмутился сержант. – Нам с тобой завтра возможно предстоит одно дело делать, а ты мне сразу с порога: "Начальник!".
  – Дела у нас с тобой разные, начальник, как и дороги. Встретились – разбежались. Пришел – так не тяни, говори по делу. И водку давай…
  Сержант выставил на стол принесенные бутылки. Гость откупорил одну из них и, перевернув вверх дном, одним махом влил в глотку, утерся рукавом и осоловевшими глазами посмотрел на сержанта.
  – Ну, чё, падла…? Поведай-ка мне как на духу, за каким таким лешим ты меня, честного вора, решил под вышку подвести?
  Сержант бросился на незнакомца, но тут меж ними вырос Муха. Он мягко оторвал Петренко от земли и, развернув на сто восемьдесят градусов, поставил на пол в дальнем углу кухни. Гость даже бровью не повел.
  – Ты Леха того, не бузи! – сказал Муха. – Говори по делу: чего там надумал? Потом мы вместе покумекаем и решим: стоит ли с этим связываться?
  – А чего говорить-то? Завтра черножопый один, что на рынке цветами торгует, будет бабки землякам отдавать. Делает он это обычно в кладовке, где наша уборщица инвентарь держит. Он ей триста рублей в месяц дает – вот она и позволяет. В семь часов он берет у нее ключи и закрывается там. В семь пятнадцать появляются его землячки. В семь тридцать уже уходят с чемоданом и уносят бабки, а в семь сорок пять отваливает он. В восемь уборщица приходит за инвентарем и начинает вошкаться со своими тряпками. Вот и вся история. Стучим в семь десять, с порога стреляешь, забираем бабки и отваливаем. Точнее, уходишь ты. А я в восемь принимаю дежурство, встречаю следственную группу и все время нахожусь в курсе дел. Ты едешь сюда, к Славику. Здесь делите бабки и ждете. Если что будет складываться не так – позвоню. Сразу отваливайте вместе с деньгами. Рассчитаемся позже. Ствол у меня есть, глушак тоже. Я вот что подумал: поскольку Славик в деле – нам о нем так же забывать нельзя. Деньги разделим так: ему двадцать процентов, нам с тобой по сорок. Идет?
  – Нет, так не пойдет. Мы договаривались на пятьдесят… – возмутился гость.
  – Черт с тобой, – по-царски махнул рукой Петренко. – Заберешь свои пятьдесят. Нам с Мухой и половины хватит. Правда, Слава?
  Муха молчал. Он лишь подивился неожиданной "щедрости" сержанта и отметил, что для того кроме бабок в этом деле есть и еще какой-то интерес. Потом он попробует выяснить: какой именно? А сейчас нужно что-то решать или отказываться. Если соглашаться, то вместо бессмысленной болтовни стоило начинать обговаривать детали.
  – Что ты сам-то по этому поводу думаешь? – обратился Муха к гостю. – Мы хотим услышать твое компетентное мнение, Слон!
  
  7
  
  Сергею Величкову по кличке Слон было сорок два года. Две ходки – в общей сложности семь лет – провел он за колючей проволокой в местах не столь отдаленных, и оба раза выходил на свободу раньше положенного срока. Причиною тому были не только амнистии, под которые Слон очень удачно попал оба раза, но и другая, оборотная и тщательно скрываемая им от посторонних глаз сторона его жизни. Слон был стукачом, одним из тех, кого пуще тюремщиков ненавидят сидящие на зоне зеки. Как это случилось – затруднился бы сказать даже он сам. Десять лет назад один беспринципный и жестокий следак создал ему идеальную подставу. Слон был поставлен перед выбором: стать "сукой" или прослыть ею. В первом случае был шанс пожить еще немного. Во втором – никаких шансов не было. Его удавили бы в камере тем же вечером, и при воспоминаниях о Слоне воровская братия плевала бы, покрывая его имя позором. Ему тогда было тридцать два года. Он был дерзок, надменен, хитер, но это испытание сломило его. Он принял условия следака и остался жить. Но что это была за жизнь? С тех пор прошло десять лет, но каждый день, каждый час, каждую минуту Слон ждал, что придет кто-нибудь из тех, что считали его своим корешем, придет и, посмотрев в глаза, с презрением и отвращением достанет длинную финку или шелковый шнурок. Слон не боялся смерти. Он свыкся с мыслью о скорой ее неизбежности. Пугало его совсем другое – то презрение, та ненависть в глазах братков, что явятся по его душу. А еще – встреча там, в преисподней с теми, кого он предал и погубил. Их лица снились ему последнее время почти каждую ночь. Он просыпался в холодном поту и уже не мог заснуть до утра. Слон проклинал тот день, когда встретился с тем следаком и ту жизнь, которой жил теперь.
  Когда ему позвонил Муха и предложил "мокрое дело" – он сразу для себя все решил: никаких сомнений, никаких раздумий! Слон пойдет на это. Если его убьют, то это будет идеальный выход из положения. В памяти воров он останется дерзким грабителем, а не позорным "сучарой". Даже если потом что-нибудь станет известно – ему-то что? Мертвые срама не имут. Если же на этот раз смерть отведет от него свою карающую длань – он убьет еще, затем еще, и так будет до тех пор, пока чья-нибудь пуля или нож не найдут его. Но тогда он с радостью встретит свою смерть. Может случиться, конечно, что судьба будет к нему благосклонна и преподнесет неожиданный сюрприз. Тогда мир заговорит о нем как о дерзком и решительном налетчике, а о Слоне-стукаче уже никто и не вспомнит.
  В милицейских картотеках Слон фигурировал под кодовым именем "Певец". Именно так много лет назад назвал дерзкий опер одного из первых своих подследственных, которого удалось расколоть, что называется: "до самой жопы!". Уголовник строчил доносы почти стихами. Во всяком случае, какое-то сходство с рифмой в них, несомненно, было. Так и устоялось: "Певец".
  И вот теперь, когда следствие по делу об убийстве одного известного авторитета зашло в тупик, – тот самый следак, согласно планам оперативной разработки, вновь возжелал пообщаться с "Певцом" и почитать что-нибудь из блатной лирики на тему: "Что думает дно воровского мира о блондинке, безжалостно сгубившей несчастного блатаря?".
  
  ГЛАВА 2.
  АРИФМЕТИКА УБИЙСТВА
  1
  
  Городской автовокзал еще каких-то пару лет назад являл собой зрелище жалкое и донельзя запущенное. Сержант Петренко настолько не любил тогда свое место работы, что всерьез подумывал об увольнении из органов. Но потом городские власти все же решились отдать на растерзание "жадным и беспринципным" коммерсантам полуразрушенное дореволюционное здание.
  Как по мановению волшебной палочки вокруг выросли ларьки и палатки, торгующие всем: от женских прокладок до наркотиков. Торгаши привели в порядок не только само здание, но и прилегающую к нему территорию, в результате чего начальник вокзала, вдруг ставший на подвластной ему территории живым полубогом, – построил себе скромную двухэтажную дачу в престижном месте за городом и отправил бездарного оболтуса сына учиться в Германию. Зам начальника пересел на новые "колеса", не в пример старым – более комфортные и, естественно, более дорогие, а кое-кто из "рачительных" отцов города, ручку к приватизации прилагавших, существенно пополнил содержание своих и без того не маленьких банковских счетов.
  Выиграл от происшедших перемен и сержант.
  С работы он не ушел, и даже более того, стал ею дорожить. Впрочем, оставаясь человеком русским, сержант достаточно быстро пришел к нехитрому умозаключению: много не бывает никогда. Поэтому брал он все, что лежало плохо, что взять было можно и что безопасно было унести. Специально для этих целей небольшая комнатка возле туалетов гордо зовущаяся: "Линейным отделение милиции", – была буквально завалена сумками, пакетами, авоськами и прочей паковочной ерундой, принадлежавшей хозяйственному служителю закона и таким же, достойным его сменщикам.
  Именно подле этого стола восседал сейчас сержант, по-ковбойски забросив ноги на поверхность заваленную кипой ненужных и бесполезных бумаг именуемых протоколами задержания и журналами несения службы, а на самом деле – обычной макулатурой.
  Сейчас он так же думал о бумагах, но о других, и хотелось ему, чтобы было их много-много, как тогда, во сне. Снилось ему в ту ночь море из денег, и плавал он в них, и тонул, не в силах поверить в свою удачу. Жаль, конечно, что это был только сон. Сержант никак не мог позабыть ощущение, когда он буквально задыхался от переполнявшего его счастья.
  Петренко поглядел на часы. Было без пятнадцати семь. Через двадцать пять минут на повороте к кладовке, в которой будет ждать гостей та черножопая свинья, он встретится со Слоном. На все про все у них минут пять-семь. Затем Слон испарится, а он, Петренко, завернет в буфет и будет до самого начала своего дежурства ворковать с Зойкой. Вплоть до самого начала или до того момента, когда кто-нибудь догадается пригласить его, представителя закона, принять участие в обследовании места происшествия. Впрочем, этого может и не случиться…
  
  2
  
  До вокзала Слон шел пешком. Он не торопился. В запасе у него было еще десять минут. Боковой карман оттягивала "машинка", которую дал ему вчера вечером мент. "Дура" была хорошая – старый "ТТ". В другом кармане лежал глушитель – кустарщина конечно чистой воды, но надежный, как все, сделанное на совесть умелыми руками. Пистолет был без номеров и обильно смазан маслом. Где мент раздобыл такой – для него оставалось загадкой. Впрочем, это было и не важно. Даже если "дура" не стреляет – это тоже не важно. Слон шел убивать или умереть. В душе его гудели трубы и громыхали литавры. Прямо как тогда, когда он в первый раз поцеловал Маринку – девчонку из соседнего подъезда, слывшую первой красавицей и недотрогой одновременно. Слону тогда первому удалось сорвать с ее губ поцелуй. Потом и еще кое-что. Правда то, другое, уже не вызвало у него такого взрыва эмоций, как тот первый поцелуй. В нем Слон видел свою исключительность. Тогда он упивался своей победой не над ней, а над всеми теми пацанами, что тайно мечтали хоть на мгновение оказаться на его месте…
  Как же это было очень давно! Предмет вожделения всех уличных мальчишек благополучно вышел замуж за какого-то морского офицера и перебрался жить поближе к теплым морям. Пацаны в большинстве своем тупо вкалывали работягами на ящиках или "барыжничали" на рынках – что, по сути, было ничуть не лучше, если не хуже.
  Впрочем, у каждого своя жизнь. Сам Слон, к примеру, упрямо цеплялся за свое криминальное прошлое, а услужливая память всеми силами стремилась забыть самые грязные моменты из этой жизни.
  Двери вокзала не распахнулись перед ним сами собой, как это иногда показывают в крутых американских боевиках и не только оттого, что не были оборудованы соответствующим механизмом, но еще и потому, что его, Слона, никто никогда нигде не ждал. Может быть – только мама! Но она умерла уже давно, еще во время его первой отсидки.
  "Путь на второй этаж – полторы минуты, – считал Слон. Там поворот налево в проход между двумя киосками и направо под лестницу".
  Возле лестницы маячил мент.
  "Бледный, сука! – зло подумал Слон. Дрейфит сейчас, небось, что то фуфло!".
  Но времени на разговоры не было. Перед глазами была заветная дверь. Слон глянул на часы: семь ноль шесть – самое время!
  Он быстро достал пистолет, загнал патрон в патронник, умелым движением навинтил лежащий в кармане глушитель и укоризненно глянул на мента. Тот несмело постучал.
  – Кто? – послышалось недовольно-сухое шипение кавказца.
  – Это я… Леха… сержант! Я тебе деньги принес.
  Видимо для человека за дверью эта новость было столь неожиданной, что он автоматически и не задумываясь, отпер замок и высунулся в проем.
  От удивления Магомед замер. В грудь ему смотрела "дура" с глушаком. За ней наблюдался здоровенный жлоб, внешность которого показалась Магомеду смутно знакомой. "Из местного криминалитета" – подумал он и даже силился вспомнить имя.
  Из каморки резануло нерусской речью – видимо курьер интересовался, почему так долго возится соотечественник с незваными гостями. От неожиданности Слон вздрогнул. Это и решило судьбу чеченца. Пистолет сухо выплюнул две пули, а Слон, сшибая падающего Магомеда, уже врывался в тесное помещение для хранения инвентаря. Мент остался снаружи, но это нисколько не удручало Слона. Он шел убивать или умереть. Последнее чуть было не случилось, когда в руках гостя с Кавказа Слон увидел сверкающую хромированным стволом армейскую "Беретту-М9". Правда, воспользоваться ей кавказец не успел – Слон выстрелил первым. Нерасторопного чеченца отбросило к стене. В углу Слон заметил распластавшуюся фигуру второго курьера. Это был мальчишка лет пятнадцати-шестнадцати. Слон слышал, что в горах нынче взрослеют рано. Впрочем, так, наверное, было всегда. Мальчишка перепугано обхватил голову руками и затараторил с ужасным акцентом:
  – Прошу… прошу вас… Не убивайте меня! Я… я ничего не видел! Я никому не расскажу, что здесь произошло…
  Как раз в этом-то Слон и сомневался. Да и времени не было – нужно было срочно убираться. Он поднял пистолет и дважды разрядил его в грудь и голову мальчишки. От головы почти ничего не осталось. Но вид крови и разбрызганных по стенам человеческих мозгов вопреки ожиданиям не вызвал у Слона абсолютно никаких чувств, кроме брезгливого отвращения. Сейчас его больше интересовало другое – содержимое двух вместительных кейсов, оставшихся на какое-то время бесхозными. Он быстро сгрузил их в объемную сумку, которую услужливо протягивал через плечо мент, туда же отправил и "Беретту".
  – Пора сматываться, – сказал Слон и злорадно отметил: – Видончик у тебя – еще тот! Смотри, как бы в обморок не грохнулся, – и про себя добавил: "сосунок!".
  Он выскочил из кладовки, которая в одно мгновение пропахлась терпким запахом свежепролитой крови. Петренко отставал на полшага.
  – У Мухи… – коротко бросил Слон и, нырнув меж ларьков, тут же растворился в толпе.
  – У Мухи… – рассеянно пробормотал неизвестно кому в ответ сержант, направляясь в другую сторону.
  
  3
  
  Малиновый джип "Черокки" остановился возле здания автовокзала как раз в тот момент, когда Слон давил в кладовке уборщицы на гашетку старенького, но проверенного еще со времен второй Мировой пистолета "Токарева", разнося в клочья тела курьеров.
  Малец потянулся и нехотя вышел наружу. Четверо угрюмого вида братков последовало его примеру. Куртки, одетые явно не по сезону, топорщились от стволов, которые уверенные в своей безнаказанности братки даже и не пытались спрятать от посторонних глаз. Медленно они двинулись к зданию вокзала. Малец шествовал последним. По имеющейся у него информации курьеры уже должны были нарисоваться. Оставалось только грамотно блокировать ту гребаную кладовку, завалить там всех и тихо уйти с интересующим Папу грузом. Теоретически в этом не было ничего сложного, ведь за спиной у Мальца был сам Папа, а у всех его быков имелся опыт в делах такого рода. Каждому из них как минимум пару раз доводилось делать нечто подобное. А вот практически?..
  Торгаши суетливо заерзали при виде угрюмых братков и стали расползаться кто куда – словно крысы по норам. Малец не сказал бы, что от созерцания этого ему становилось безумно приятно, но определенную гордость и удовлетворение от осознания собственной значимости он все же испытывал. Чего греха таить? Все-таки здорово, когда твое имя вызывает дрожь в чьих-то коленях и почтительное, почти раболепствующее уважение.
  До кладовой чечена добрались без проблем. Малец посмотрел на часы и кивнул браткам: "время!". Они завернули в проем меж киосков и остановились у хлипенькой двери. Оружие у всех было первоклассное – Папа разжился по случаю на какой-то американской военно-морской базе. Хорошее оружие – такое даже оставлять жалко. Но Рваный строго-настрого распорядился: "по окончании дела в утиль". Сказано – сделано, в утиль – так в утиль!
  Малец подошел к дверям и постучал, но никто не удостоил его ответом.
  – Давай, – Малец кивнул одному из своих пацанов.
  Тот грузно саданул по двери и, не предполагая что она открыта, буквально влетел в кладовку, поскользнувшись на мокром от крови полу. Несколько секунд он в гордом одиночестве взирал на что-то, казалось – абсолютно бесстрастно, но вдруг, совершенно неожиданно, его обильно вырвало прямо на испачканный кровавыми сгустками, состоящими из обломков черепных костей и мозгов, пол.
  Они ворвались в комнату и уставились на бойню, ошеломленно моргая глазами. Еще одного "горе-киллера" мутило почище первого. Малец осмотрелся и в мгновение ока оценил ситуацию. Интересующих Папу предметов здесь не наблюдалось. Кто-то успел добраться до чечена раньше них и грамотно все подмести. Это было хреново, очень хреново, но искать здесь что-то сейчас – было не только бессмысленно, но и опасно.
  – Уходим! – скомандовал он, но было уже поздно.
  Меж киосков и со стороны лестницы стремительно двигались бойцы ОМОНа с оружием наизготовку и традиционно спрятанными под масками лицами.
  – Всем стоять! Руки за голову! Оружие на землю!
  Малец и не думал сопротивляться – полный идиотизм! Кроме того, он прекрасно знал, что их виновность не сможет довести ни один суд в мире. Впрочем, до суда и не дойдет, они будут гулять на свободе не позднее, чем через сутки. Он уже бросал на землю свой крутой американский ствол, когда откуда-то из-за спины громыхнул выстрел. Один из омоновцев нелепо поскользнулся и рухнул на пол, как подкошенный.
  – Придурки! – успел рявкнуть Малец и, не медля более ни секунды, бросился на пол.
  Это спасло ему жизнь. Пули залаяли и засвистели с обеих сторон, отбивая от стен штукатурку, которая сыпалась на голову и щекотала слизистую носоглотки. За спиной орали благим матом и грузно падали его быки. Кричали и омоновцы – судя по всему у них тоже были потери. Снова запахло кровью и смертью. Малец лежал и думал о том, что все это ему уже порядком поднадоело, что если так пойдет и дальше – очень скоро у него выработается стойкая идиосинкразия к запаху смерти, с которой в том бизнесе, каким он занимался делать дальше абсолютно нечего.
  Наконец стрельба утихла. Малец и не думал шевелиться. Он лежал до тех пор, пока чьи-то сильные и уверенные руки до боли не скрутили за спиной его запястья и защелкнули браслеты. Затем начали бить. Делали это умело и грамотно, так чтобы не забить до смерти, но покуражиться изрядно. Малец как мог, напрягал мышцы, смягчая удары. Помогало слабо. Потом и вовсе расслабился. Чего зря пыжиться? Все равно ничего сделать нельзя. Так продолжалось – ему показалось – целую вечность. Наконец острая боль пронзила голову, и он провалился в сладостное и спасительное небытие…
  
  4
  
  – Да, Смирнова Мария Гавриловна – это я! – старческий голос звучал хоть и удивленно, но заинтересованно. – Откуда вы пришли, говорите?
  – Из "Фонда социальной защиты и помощи пенсионерам". Слышали о таком?
  – Нет, не слыхала, дочка, не слыхала! – старушка приоткрыла дверь, и в проеме показались ее испуганные глазки и лисий носик на худощавом лице. – А документик-то у вас при себе есть? Времечко нынче – сами знаете какое…
  – Конечно! Вот, пожалуйста! – незнакомка просунула в дверной проем прямоугольный клочок картона, закатанный в пластик.
  – Погодите-ка, возьму очки…
  За дверью что-то загремело, словно бабка сослепу перевернула ведро.
  Гостья уже начала терять терпение, когда цепочка, наконец, была снята и дверь широко распахнулась.
  – Да вы Бога ради не обижайтесь. Время сейчас такое, – снова философски заметила старуха. – Кругом ведь одни убивцы и насильники. Эх, жаль – Сталина не поднять! Он бы быстро в стране порядок навел.
  Вступать с бабкой в политические дебаты гостья не собиралась и поэтому поспешила сменить любимую большинством стариков тему.
  – Я к вам собственно, Мария Гавриловна, вот по какому вопросу пришла. Думаю, телевизор смотрите, относительно последних новостей в курсе?
  – Каких таких новостей? – встрепенулась бабка. – Ничего я не гляжу, да и нету у меня ентого телевизера. Точнее, он-то есть, но уж годков пять, как сломался. Да и не нужон он мне вовсе. Я вон в окошко гляжу. Так там таки страсти-мордасти увидеть можно – почище любого телевизера будет.
  – Да что вы такое говорите? – деланно удивилась гостья. – Так уж и почище?
  – Точно вам говорю. Вот давеча, деньков тому пять или может шесть…? В доме, что супротив нашего стоит, убили одного супостата. Дерзок, должна я вам сказать был, норовист, как мой первый муженек. Тот тоже плохо закончил. Но любила я его, шельмеца, ох как любила! А он ни одну юбку мимо себя не пропускал. Но мужик был видный – бабы на него так и липли. Ну и я, дура, туда же…
  – На соседа, что ли покойного? – совсем по-бабьи всплеснула руками гостья.
  – Экая вы непонятливая, девушка? А мне-то сперва наоборот показалось. Мужа, мужа своего покойного я любила…
  – А сосед?
  – А чего сосед? Такой же паразит был: все баб тягал, да дружков водил разных вида препаскудного. Бандит он был, из энтих, из "новых русских". Вот и прикончила его одна девица. Видать, не поделили чего или из ревности: кто их теперь разберет?
  – А с чего вы взяли, что девица? Может кто из дружков?
  – Да видала я ее! Они часов в десять вечера приехали. Пьян он был, что тот зюзик, еле на ногах держался. Тащила она его на себе, как куль с мукой. Я еще подумала: "Ну, надо же! Неужто и нынче такие вот бабы встречаются? Как в наши времена, когда на своих хрупких плечиках тянули такие же девчушки раненых с поля боя". Я-то думала, что таких ужо и нету. И вдруг гляжу – тянет. А он здоровый такой, гад, еще и упирается. Это значит, с вечера было. А поутру вышла она из подъезда одна. Одежка на ней другая и озирается как-то воровато. Только она в арочку шмыг – тут и машина во двор въезжает, большая такая, красная. Брательник значит, соседа нашего пожаловал. А с ним еще один тип какой-то, угрюмый такой. Поднялись наверх. А уж минуту спустя бегали как ошпаренные: милиция там, скорая… А чего бегать-то? Мертвый он уже был, когда она от него выходила, точно вам говорю, мертвый. Она его и убила, она – больше некому. Я все утро у окошка просидела. Не выходило из ихнего подъезду больше незнакомых людей, верно, говорю вам: не выходило…
  – Так может, отлучались куда – вот и не заметили?
  – Куда мне отлучаться-то? Для меня это окно – единственное, что в жизни осталось. Правда есть еще радио. Спорят там по нему чего-то, все решить не могут. Может, чего и говорили по тому вопросу, что вы пришли, да не поняла я или не услыхала. На ухо туговата стала, знаете ли – возраст! Семьдесят пять годков уже…
  – Засиделась я с вами, – встрепенулась гостья. – Дело у меня к вам вот какое: мэр наш и совет городской решили ко дню освобождения города подарочки сделать всем ветеранам войны и труда. Вот и подали нам вас в списочках. А вот он и подарочек! Уж не обессудьте: что смогли на выделенную сумму…
  Старуха робко заулыбалась.
  – Да и не ветеран я никакой вовсе, так, работала в войну, как все…
  – Да? – сурово спросила гостья, прижимая к себе целлофановый кулек с каким-то неведомым подарком. – Нужно уточнить?
  Старуха поняла свою оплошность и поспешила ее исправить.
  – Впрочем, и награды у меня за труд были и грамоты…
  – Да? Ну, тогда ладно, вот вам ваш подарок. Распишитесь здесь и здесь.
  Гостья протянула старухе какой-то бланк с фамилиями и адресами. Кое-где уже стояли подписи, некоторые же клеточки были еще пусты.
  – А Степановна с тридцать седьмой тоже получит? Она медсестрой кажись, на фронте была?
  – Не знаю, – с доверительной улыбкой призналась гостья. – У нас у каждого сотрудника свой список. Согласно ему и разносим. Я вот пришла к вам, а кто-то другой придет, наверное, и к вашей Степановне…
  – Жаль, – огорчилась старушка. – Зараза она первостатейная – Степановна эта! Лучше бы про нее и вовсе забыли…
  Гостья пожала плечами, оставила пакет и направилась к выходу.
  – Ну, мне пора.
  – Спасибо вам, дочка, за доброту вашу, и за подарочек ваш – спасибо. Вы вот только скажите там своим начальникам, чтоб пенсию нам вовремя давали, а то жить-то как?
  – Скажу, непременно скажу.
  – Вот и хорошо, вот и ладно.
  Когда дверь за девушкой закрылась, старуха поспешила исследовать содержимое пакета. Там оказались две палки копченой колбасы, три банки консервов, бутылка минеральной воды, лимон, дюжина апельсинов и плитка шоколада.
  Ничего, за исключением шоколада, не прельстило ее глаз. Она набрала номер дочери.
  – Рита? Это я! Тут от какого-то фонда пакет с вкусностями принесли. Ты приди, забери своим. Пусть побалуются! Буду ждать, да, в шесть…
  Шоколад лежал на столе отдельно. Созерцание этой плитки напомнило ей годы юности, когда тот немецкий солдатик, батальон которого стоял в их селе, прибегал на сеновал, где они встречались, и всякий раз давал ей такую же плитку. И был тот шоколад самым вкусным и самым сладким потому, что приносил его он: первый мужчина в ее жизни. С тех пор прошла уйма лет. Никто и никогда так и не узнал об их романе. Когда наши начали наступать – их село несколько раз переходило из рук в руки. Тот солдатик погиб, она чудом осталась жива и переехала жить в город. Сколько же за это время воды-то утекло? Но вот вкуса того шоколада забыть никак не могла. Да и немчик тот златокудрый снился ей последнее время уже несколько раз.
  Мария Гавриловна распечатала плитку и, надломив ее, сунула кусочек в рот. Вкус был такой же: нежно-ароматный, мягкий. По телу пробежала легкая дрожь то ли от холода, то ли из-за воспоминаний.
  Кто-то сзади окликнул ее. Она обернулась. Это был он. Светлые кудри выбивались из-под пилотки. Серый костюм был испачкан и местами разорван. Но его обладатель, казалось, не обращал никакого внимания на состояние своей одежды, что для солдата третьего Рейха было вопиющим нарушением всех уставных норм. Иоганн – так его звали – шептал ей что-то на своем непонятном каркающем языке и звал к себе. Он был так же молод и горяч, как тогда, в далеком сорок третьем. И словно бы не было всех тех лет, что разделяли их. Она снова была семнадцатилетней Мари, ослепительно-красивой и несказанно желанной. Он звал ее, и она, не задумываясь, протянула ему свои руки.
  Дочь обнаружила Марию Гавриловну несколько часов спустя. Тело ее было уже холодным, но на лице покойницы почему-то застыла счастливая улыбка.
  Заключение судмедэкспертов пришло несколько часов спустя. В нем значилось: "…смерть наступила в результате воздействия неизвестного яда растительного происхождения…", которым были отравлены все продукты, принесенные неизвестной работницей несуществующего фонда.
  
  5
  
  – Довожу до вашего сведения, что дела о перестрелке на автовокзале и убийстве свидетельницы по делу Григорьева так же, как и само дело Григорьева, взяты на особый контроль в министерстве. Последние два после некоторых дополнительных заключений экспертов, я думаю, мы объединим в одно, – выражение лица майора не оставляло никаких сомнений: он прилагает огромные усилия, чтобы держать себя в руках.
  Мало кто из подчиненных, достаточно долго знавших майора, мог заблуждаться относительно мотивов его раздражения. Не было тут и тени служебного рвения – лишь неприкрытый карьеризм и стремление заработать. Но последнее время как раз это-то и получалось хуже всего. А навязчивая мысль о таких милых и желанных атрибутах обеспеченной жизни буквально сводили майора с ума. И вот сейчас у него нет ничего, что можно было бы предложить Папе в обмен на хрустящие зеленые банкноты, абсолютно ничего. Оставалось только распекать подчиненных, злиться на судьбу и уповать на удачу.
  – Можно замечание, товарищ майор? – обратился к майору Дима.
  Майор кивнул.
  – У нас есть свидетельница, видевшая убийцу гражданки Смирновой. Сейчас с ней работают наши художники. Думаю, через час-полтора мы будем иметь фоторобот.
  – Это хорошая новость, но фоторобот еще не преступник. Что мы знаем? Убийца – женщина, на вид лет двадцати трех – двадцати пяти. Рост: метр шестьдесят три – метр шестьдесят пять, худощавая, возможно крашеная блондинка или носит парик. Второе вероятнее. Хитра, умна, расчетлива. Имеет поистине стальные нервы и железную выдержку в отличие от некоторых наших сотрудников. Какие будут предложения по поиску и задержанию?
  Стояло молчание.
  – Никаких? Прискорбно! Значит, следующие наши шаги обратно определять мне. Всем участковым и гаишникам раздать фоторобот. Проверить злачные места, где Григорьев старший мог зацепить эту девчонку. Обойти все бары, рестораны и ночные клубы. Объекты нашего особого внимания: проститутки, бармены, завсегдатаи и прочая шелупень в виде охранников, вахтеров, официантов и иного люда, причастного к ночной жизни города. Подозрительных элементов везти сюда. Попутно с основным, иногда раскрывается уйма непредвиденных преступлений. Нам лишние показатели не помешают. И еще, теснее работайте с осведомителями, особенно теми, что колются идейно, а не за деньги. Хотя и знайте, что любую интересную информацию – если она действительно интересна и стоит того – мы сможем изыскать средства оплатить.
  "Ты бы лучше изыскал средства на покупку канцелярии для отдела или выбил вовремя зарплату для сотрудников, козел!" – зло подумал Дима Ершов и отвернулся.
  – Все свободны, – махнул рукой майор. – А вы, Ершов, останьтесь…
  "Под киношного Мюллера косит…" – возмутился в сердцах Дима.
  – Ты у нас хоть и работаешь недавно, но, несомненно, самый способный и толковый сотрудник в отделе, – запел дифирамбы майор. – Дело Григорьева-младшего и стрельба на автовокзале с сегодняшнего дня на тебе – начальник уже подписал. Вот я и решил с тобой по этому вопросу поговорить. Дело там плевое, все как на ладони. У парня того брата убили, вот и приехал он с товарищами к другу на автовокзал, водочки выпить, да за жизнь покалякать. А тех нету уже, потому как мертвые они. Тут наши соколики и подоспели: орут, с толку сбивают. Вот и напутали ребята, с перепуга за убийц приняли. Шмалять начали, земля им пухом… Ну, да кто не ошибается – Господь Бог разве что… Да такие, как они сейчас, покойнички…
  Майор хихикнул и продолжал.
  – Так вот, ошиблись они, значит, за что и поплатились. Григорьев же не стрелял – это и наши подтверждают, потому в живых остался и в полном недоумении пребывает относительно происшедшего инцидента. Оружие у них самое, что ни на есть законное было – за фирмой "Октава" числится. В ней-то и трудится охранником Григорьев, как и те ребята, что наших спецов с убийцами перепутали. Все они имеют опыт работы в охранных фирмах, отличные характеристики с места работы, спортивное прошлое… Я так и говорил Па… я имею в виду меценату местному, Владимир Гаврилычу Сандалову, владельцу этой самой "Октавы", интересующемуся судьбой своих подчиненных: "Ошибочка вышла!". Напрасно, мол, пострелялись ребятки наши, не разобравшись. С перепуга видать на гашетку давили. Вот у нас детишки сиротами остались, да и у его парней тоже. Владимир Гаврилович – человек большой души, выделил и своим, и нашим на похороны. Просил вот только с Григорьевым быстрее решить. Без охраны говорит, остался, как без рук! А Григорьев парень толковый, зря на нарах парится. А новых непроверенных людей с улицы нанимать ему сам понимаешь: резону нет. Ты там погляди: что сделать-то можно, лады? А по убийству Джолаева и тех двоих чеченцев копай. Это дело в министерстве на особом контроле. Да и меценат наш интересуется: кто, мол, виноват, что с его парнями такая оказия приключилась? Так что, если вдруг что всплывет – докладывай мне незамедлительно, в любое время дня и ночи. Свободен!
  Дима покидал кабинет начальника с омерзительным ощущением, словно его только что вываляли в куче дерьма.
   Что же происходит с этим миром? Неужели и правда всеобщее безумие от возможности купить всех и вся делает людей слепыми и глухими? Как могло случиться, что игра беспринципных оборотней изначально фальшивая настолько, что вызывала тошноту, постепенно перестала быть игрой и стала жизненной нормой, от которой и меряют теперь большое и малое, доброе и злое, хорошее и плохое? Как произошло что то, что тысячелетиями накапливало человечество как духовные ценности и идеалы удивительным образом ассимилировалось в новую идеологию и, казалось бы, изначально напрочь опровергая эту самую идеологию, вдруг стало ее базой? Когда и где еще криминального авторитета будут почтительно величать "меценатом", а откровенного бандита и матерого головореза "охранником частной фирмы"? Только сейчас и здесь майор милиции может практически открыто брать взятки от преступников за прямое нарушение своих служебных обязанностей и при этом цинично называть грязные деньги "спонсорской помощью". Только у нас за часть от этих денег вышестоящее начальство не будет замечать продажности своих подчиненных и со спокойной совестью станет таким же продажным. Только в наше время откровенная, отпетая преступность и коррупция может цинично называться "деловым кругом", а криминальные способности – "умением жить". Всеобщее сумасшествие, да и только…
  Диме вспомнился рассказ друга, как пару лет назад у одного окошка по обмену валюты тот увидел необычную сцену. Обменник располагался в крупном универсаме и принадлежал одному известному банку. Банк считался достаточно состоятельным и без проблем мог позволить поставить рядом с окошком работника милиции, следящего за соблюдением порядка возле обменника. Такой и наличествовал, представляя собой огромного хмурого битюга в звании старшего сержанта.
  Друг стоял в бесконечной очереди за чем-то, когда к окошку подошли двое. Оба щуплые, коротко стриженые, одетые в одинаковые кожаные куртки и имеющие столь же одинаковые, неприметные лица. Они о чем-то пошептались с сержантом-великаном, и того словно ветром сдуло. Через минуту-другую к обменнику подошел незадачливый клиент. Девица-кассирша тут же демонстративно громыхнула створкой.
  – Технический перерыв, – безапелляционно заявила она.
  – Да мне всего-то пару сотен разменять. Может, отпустите, а, девушка?
  – Я же сказала: "Перерыв!".
  И тут к нему подкатили те двое.
  – Да плюнь ты на нее, отец! В самом деле! Давай мы тебе поменяем твои две сотки, и даже больше дадим, чем эти жлобы! В натуре, без балды! – говоривший кивнул на вывеску с названием банка.
  – Точно, – подпрягся подельщик. – Мы же коммерсанты! Нам как: доллар дешевле взял – дешевле товар завез. А значит, и продавать дешевле будем. И конкурентов побьем и покупателю лучше. А эти все грабастают, грабастают! Когда им уже хватит-то?
  – Ну, не знаю, – ломался мужик. – А почем возьмете?
  – Говорю же: дороже! – заулыбался "кидала". – Вот и рубли у нас готовы! На-ка, батяня, считай…
  – И баксы свои покажь. Глянуть бы нужно: не фальшивые ли? – заметил второй.
  Мужик взялся считать деньги и отдал им свои доллары.
  – Оба-на! Кажись, приехали! Колька, ты глянь: мент здешний возвращается. Засечет – повяжут ведь.
  – Точно! – согласился второй. – Вот твои баксы, мужик. Да прячь скорее. Заметит, что не в окне менял – и тебя и нас прикроют…
  Первый выхватил у мужика свои деньги, а второй сунул ему сложенные вчетверо купюры.
  – Ничего, мужик, не расстраивайся! В другой раз сменяем. Ну, пока!
  К киоску спешил громадный сержант. Одинаковые, словно перчатки одной пары "кидалы", растворились в толпе у выхода. Мужик ошарашено засовывал свои деньги в карман, а подоспевший сержант грозно вопрошал:
  – Незаконные валютные операции?
  – Нет, нет, что вы? – спасовал мужик. – Хотел вот сдать, да закрыто, перерыв.
  – Бывает, – посочувствовал сержант. – Вон там за углом, тоже обменник имеется. Попробуй, батя, сдать там. У них сейчас открыто.
  Мужик поблагодарил и поторопился к выходу.
  – Ну, как? – обратился битюг к появившейся в окошке кассирше.
  – Все путем! Заберешь у Славика и мою долю, а то я вечером не смогу подойти.
  – Заметано, – улыбнулся сержант. – Сколько?
  – Да две сотни вроде…
  – Значит по полтинничку?
  – Получается так, – ответила кассирша.
  Все это случилось на глазах доброй сотни людей, но, казалось, никого за исключением друга Димы не удивило, никого не потревожило. Более того, ему даже показалось, что происшедшее для окружающих стало своего рода развлечением, бесплатным шоу, что к нему привыкли как к дождю или снегу, как к ежедневным заботам и проблемам, над которыми просто некогда задумываться всерьез. Было в этой реакции что-то страшное, что-то жутко неестественное, что-то изначально противоречащее самой сути человека и человеческого коллектива. Ведь на месте этого мужика, которого только что обули на две сотни долларов, мог оказаться любой из этих людей. И точно так же окружающие молчали бы, оставляя беднягу один на один со своей бедой. Почему? Потому, что кому-то это выгодно, кому-то удобно методично и планомерно приучать людей быть слепым и глухими, такими, каких легче и главное – безопаснее обирать, не опасаясь никаких последствий.
  Диме вспомнилось предвыборное заявление одного политикана, критиковавшего существующую власть за разгул насилия и бандитизма в стране. Он говорил, что с преступностью можно покончить буквально за одну ночь, но тогда придется кончать и с демократией, что было бы глубоким откатом назад. Дима не задумался тогда о смысле сказанного. Понимание пришло много позже со словами другого политика, зовущего совершенно в иную сторону. И хоть в душе он не соглашался ни с тем, ни с другим – для осмысления того, что же на самом деле происходит, идеи эти в совокупности противоречий сыграли весьма важную роль.
  А мысли в голове молодого следака были самые, что ни на есть мрачные. Преступность в нынешнем виде – норма жизни основного, диктующего правила игры меньшинства. Для остальных существует закон, расположенный или не расположенный к конкретно взятому индивиду в прямой зависимости от размера кошелька оного. Честные менты встречаются все реже и скоро подобно динозаврам станут видом вымершим. Еще реже встречаются честные судьи, прокуроры и адвокаты. И уж совсем редкостью, если не чистейшей абстракцией вовсе, являются честные политики и чиновники. Эти вымерли или переродились уже давно. Само слово "политика" – по сути своей – грязная игра, на кону коей власть и богатство, исходным материалом для которой, безусловно, являются простые люди, пешки в руках умелых игроков, а остаточным – сломанные человеческие судьбы, могильные холмики или покалеченные и изуродованные души.
  Дима глянул на часы. Половина седьмого. Саша должна была быть уже дома. Он нуждался в ней последнее время все чаще, но остаться рядом не решался. То ли затянувшийся на годы предполагаемый разрыв с женой и его неспособность на решительный, бесповоротный шаг, то ли иные какие причины, – но они по-прежнему оставались лишь друзьями, несмотря на то, что души и сердца их просили чего-то большего.
  Он набрал ее номер и услышал длинные гудки.
  
  6
  
  Трубку сняли не сразу. Мужской голос сухо ответил:
  – Слушаю.
  – Гиперборей, это я.
  – Узнал, ты где?
  – Возле твоего дома.
  – Почему не заходишь? Я давно жду тебя.
  – Ты уверен?
  – Абсолютно!
  – Ты этого хочешь?
  – Я этого хочу всегда.
  – Ты врешь, Гиперборей! Всегда – ты умеешь только лгать.
  – Неми, дорогая, не заставляй меня нервничать. Или ты зайдешь или пожалеешь, что вообще набрала этот номер.
  – Я уже жалею.
  – Потом будешь жалеть еще больше.
  – Вряд ли.
  – Немезида, девочка моя, ты же знаешь, что я тебя люблю, и всегда любил. Но тебе, сука конченая, так нравится играть со мной в свои дурацкие игры, что иногда я ловлю себя на мысли, что готов задушить тебя своими руками и сделал бы это, если бы не то…
  – Я зайду…
  – Вот и умница, хорошая, хорошая моя девочка, Неми! Я приготовлю тебе ванну с высокой пеной такую, как ты любишь, твой халат… Я даже сварю твой любимый кофе. Так ты зайдешь?
  – Может быть…
  В трубке слышались короткие гудки. Гиперборей с ненавистью швырнул ею об стену. Хрупкая пластмасса разлетелась на куски, обнажив внутренности, состоящие из проводов и микросхем.
  – Сука, наркоманка, тварь! – выругался он.
  Еще с час мерил он небольшую, но уютную комнату огромными шагами и, гнусно ругаясь, шумно вдыхал воздух огромными соплами-ноздрями. Когда стало ясно, что она не придет – он поплелся на кухню, где был другой телефонный аппарат. Набрал номер, но ответа не последовало. Набрал другой. На том конце пьяный голос бесшабашно осведомился:
  – Чего надо?
  – Тебя надо, придурок! – не сдержался Гиперборей.
  – Прошу прощения, шеф. Мы тут немного того. Ну, в общем, немного оттянулись. Случилось чего или так звоните?
  – Случилось, случилось. Бери Михея и живо ко мне.
  – Понял, шеф! Будем через полчаса.
  – Через двадцать минут, – поправил Гиперборей.
  – Хорошо, через двадцать – так через двадцать, – согласились на том конце.
  Снова короткие гудки и вновь он боролся с желанием запустить телефоном в стену, но сдержался – больше телефонов в доме не было.
  Они появились через двадцать пять минут. От обоих нестерпимо воняло потом и дешевым пойлом. Оба заметно пошатывались.
  Гиперборей брезгливо смел их в охапку и потянул в ванную. Ритуал омовения "немного оттянувшихся" подчиненных изысканной напыщенностью не отличался и занял не более десяти минут, по истечении которых последние выглядели жалко, но вполне трезво. Гиперборей рассадил их на диване, словно строгий отец провинившихся школьников.
  – Чья была идея: твоя или Михея? – осведомился он, глядя на крепкого блондина, сидящего справа.
  – Моя, – честно признался блондин.
  – Я так и думал, – заметил Гиперборей.
  – Так вы же сказали, что сегодня выходной? Вот мы и решили с Жуком по случаю праздника… – вмешался худой тип, которого называли Михеем.
  – Точно, – подтвердил Жук.
  – Козлы! – презрительно процедил сквозь зубы Гиперборей.
  – Шеф, вообще-то козлы… – Жук наткнулся на стальной взгляд и быстренько заткнулся, так как о крутом нраве Гиперборея знал не понаслышке.
  – А чего случилось-то, шеф? Что такая срочность? Мы там сегодня таких телочек зацепили: правда, Жук? – вмешался Михей.
  Жук предпочитал говорить меньше и быть здоровее. Неожиданный удар опрокинул Михея на пол, словно набитую опилками куклу. На какое-то время пострадавший застыл и остекленевшими глазами глядел в потолок. Жук уже подумал, было, что Михею конец. Но, спустя пару минут, тот глухо замычал и начал негромко скулить.
  – За что, шеф, я…
  – Для порядка, – наставительно заметил Гиперборей.
  – Я же не… – продолжал Михей, но ему снова не дали договорить.
  – Заткнись и поднимайся.
  Михей спорить не стал и быстро сделал то, чего сказал шеф.
  – Сегодня вечером для вас есть работенка, – Гиперборей выдержал причитающуюся случаю паузу. – Нужно убрать Неми.
  – Что? – в один голос воскликнули гости.
  – Вы что, профессионалы гребаные: не понимаете смысла слова убрать?
  Подчиненные ошеломленно молчали.
  – Она уже не с нами, она сама по себе, она – отломленный ломоть, она становится опасной, она не контролирует своих поступков и, наконец, – ей стало нравиться убивать. Еще доводы нужны? Я могу продолжить: она засветилась, менты в любую минуту могут сесть ей на хвост, а дальше провал. Кто-нибудь из вас сейчас осознает, что лично для него обозначает слово провал? Нет? А я осознаю. Это не только гибель, не просто мучительная, жуткая кончина, но и еще кое-что, что гораздо хуже, нежели смерть. Я связался с агентством. Они проанализировали ситуацию и дали "добро".
  Гиперборей отвел взгляд в сторону, потому что откровенно лгал. Ни с каким агентством он не связывался и никакого "добра" на устранение Немезиды не получал. Это была его идея, его страхи и его ответственность. Он осознавал последствия своего решения, но был уверен, что это единственный путь к спасению, его спасению! И богатству…
  Немыслимому, несметному богатству, такому, о котором можно было разве что только мечтать. Все это будет в его руках, если с пути исчезнет Немезида. И еще эти двое придурков. Но их, в отличие от Неми, не жаль ничуточки. Типичное пушечное мясо, возомнившее себя Джеймсами Бондами. Неми – дело другое. Она особенная, в ней есть стержень. Но даже с такими, как Неми, нужно расставаться без сожаления. В его жизни их будет тысячи, любых: с характером или иными достоинствами – были бы деньги. А Неми? Неми просто одна из таких женщин, встретившихся и исчезнувших с его пути. Он, наверное, даже будет вспоминать ее, иногда…
  – Все должно быть обставлено как самоубийство: прощальное письмо, "баян" с остатками "дури", недопитый кофе – обычная умышленная передозировка. Вкатите ей десять кубиков. Думаю, этого будет достаточно. Она, насколько я знаю, колет где-то в районе пяти. Сделать все нужно сегодня же ночью. Найдете ее в дома или в "Золотом колосе". Она последнее время частенько ошивается там. Скажите, что появились новости, что есть работа и нужно обговорить детали. И чтобы там все было культурно, без шума. После этого на пару дней смотаетесь на дачу. Я приеду, как только все утихнет или дам знать, если будут проблемы. Ясно?
  Гости кивали. Гиперборей достал приготовленную бутылку коньяка.
  – Можете для храбрости тяпнуть по маленькой – разрешаю.
  Михей ловко скрутил пробку.
  – А вы, шеф?
  – А мне работать нужно, – ответил он.
  А что еще он мог бы сказать им? Что в этой бутылке к коньяку подмешан яд медленного действия? Или может быть то, что через сутки на даче, куда они отправятся после устранения Немезиды, их ожидает мучительный и страшный сюрприз?
  
   ГЛАВА 3.
  ТРЕВОЖНЫЕ ДНИ, БЕСПОКОЙНЫЕ НОЧИ
  1
  
  Саша сидела на кухне и листала газету. Впервые за пару последних лет там не было ее материалов. От этого газета казалась не только скучной, но и какой-то чужой. Как ни уговаривал ее Борис Моисеевич написать хоть что-нибудь – она не соглашалась. И вот результат: лишь чужие мысли и чужие строки. Хоть и написаны они людьми, которых она знает и любит, кажется с самого своего рождения, а все же – чужие.
  Димин звонок как всегда был неожиданным и долгожданным одновременно. Поговорили о пустяках, он пообещал приехать. Саша принялась готовить ужин, когда в дверь позвонили. Она подумала о том, что Дима, наверное, летел на всех парах, чтобы поспеть так быстро и ошиблась. В дверях стоял паренек лет десяти и улыбался.
  – Козлова – это вы? – спросил он.
  – Я, – подтвердила Саша.
  – Тогда это вам, – он протянул ей конверт без адреса.
  – А от кого? – поинтересовалась Саша.
  – Да почем же мне знать-то? – серьезно ответил он. – Вот просили передать, пятерку дали, а больше я ничего и не знаю.
  Мальчишка, избавившись от конверта, шмыгнул на лестницу, и расспросить его еще о чем-то не представлялось никакой возможности. На вид конверт походил на обычное письмо, только пухлое, потому как листков в нем было, наверное, до десятка. Хоть был он и размером побольше и весом потяжелее, чем обычное письмо, но зримо ощутимой угрозы вроде бы не представлял. К слову, надо сказать, что слышала Саша о пластиковых бомбах, в таких вот конвертах присылаемых, но стоили они, бомбы эти, безумно дорого, да и бессмысленно было бы убивать ее таким образом. Ведь не министр же она, в самом деле?! И даже не депутат там какой. И уж точно не из тех крутых, что повсюду с охраной ходят. Так что ее очень даже запросто можно и в переулочке автомобилем сбить или в подъезде молоточком навернуть. А тут на бомбу тратиться – глупо и нелогично.
  В конверте оказались пожелтевшие от времени листки, многократно прошитые дыроколом и исписанные вылинявшими дешевыми чернилами. Сверху лежал один единственный сложенный вчетверо лист дорогой мелованной бумаги. Такая появилась у нас сравнительно недавно и повсеместно используется ныне многими нестесненными в средствах гражданами вместе с ручками фирмы "Parker", по глубоко устоявшемуся заблуждению последних, придавая им значимости и "крутизны". Саша хотела развернуть лист, но в это время в дверь снова позвонили. Она засунула бумаги обратно в конверт, кинула его в шкаф и отправилась открывать.
  Лица на нем не было – это уж точно! Сначала Саша отшатнулась, затем ужаснулась и, наконец, поинтересовалась: что случилось? Дима вошел без спросу, что было для него нехарактерно, больно взял за локоть, завел в комнату и грубо усадил на кровать.
  – Рассказывай…
  – Что? – удивилась Саша.
  – Правду, что же еще?
  – Какую правду? – ошарашено спросила она.
  – Всю! О том, как бандюка того отравила, а потом и свидетельницу, что из окна тебя видела, где яд взяла, зачем тебе это было нужно – все рассказывай…
  – Дима, ты что, рехнулся? – ничего не понимала Саша. – Ты думаешь, что говоришь? Какого бандюка, какую свидетельницу? Что ты несешь?
  – То, – настаивал он. – Только что, направляясь к тебе, я заскочил к нашему художнику. Он со слов еще одной свидетельницы составлял портрет убийцы старушки, что видела тебя тем утром во дворе того дома. Погляди-ка, что у него получилось? Или может, ты скажешь мне, что это вовсе не ты?
  Из бокового кармана на свет появился листок с фотороботом. Даже с учетом неизбежных ошибок и неточностей сходство было поразительным. Саша вздрогнула и стушевалась. Нехорошие предчувствия последних дней начинали сбываться. Так иногда бывает: когда тревожное неизвестное, равно как и компрометирующее прошлое или нелицеприятное настоящее скрываемое какое-то время человеком от злых и посторонних глаз, вдруг в один момент становится достоянием многих. Оно, Саша знала это точно, обычно настигает ничего не подозревающую жертву неожиданно и стремительно, словно выпущенная умелой рукой пуля. Иногда же по-другому – как сейчас с ней – накрывает и затягивает пеленой таинственной неотвратимости как сама судьба, как рок. И никаких шансов скрыться или убежать от этого кошмара просто нет.
  Все началось тем утром, когда в заднем стекле уходящего троллейбуса она увидела себя. Точнее, не совсем себя – отличия были, но они казались столь незначительными, что с первого взгляда ими вполне можно было бы пренебречь. Со второго тоже. Это лицо показалось не просто похожим, но и знакомым. Не так знакомым, как видишь себя в зеркало, по-другому. Оно встревожило в памяти что-то давешнее, почти забытое. Дурные предчувствия не оставляло Сашу с того дня ни на минуту. И вот теперь Димины слова окончательно сбили ее с толку. Она ошеломленно моргала не в силах придумать ни одного довода в свою защиту.
  – Ну, что же ты молчишь? – напирал Дима.
  – Это не я, – едва смогла вымолвить она.
  – Это я, – зло заметил он, – Это я их травонул, а сейчас морочу тебе голову потому, что мне совершенно нехрен делать. Просто так, стою и морочу…
  – Но это действительно не я, – вяло упрямствовала Саша. – Может быть кто-то, кто похож на меня?
  – Ну да, может быть! Очень, очень может быть! Ты хоть сама-то понимаешь, во что вляпалась? – кричал он.
  – Уходи! – неожиданно резко сказала она.
  – Что? – удивился Дима.
  – Я говорю: уходи! Можешь вернуться с опергруппой и какой-нибудь бумажкой, но не раньше, чем она у вас будет. Я больше не желаю тебя видеть.
  – Хорошо, но с этого момента пеняй сама на себя!
  Входная дверь громко хлопнула. В квартире воцарилась тишина. Были слышны приглушенные голоса со двора, и как на кухне размеренно и монотонно капает вода из неплотно закрученного крана.
  Саша обняла руками плечи и заплакала. Горько и обидно было ей сейчас. За все: за свое униженное положение, за газету без ее материала, за этот фоторобот и, конечно, за него. Она верила ему, верила, как себе! А он…? А он оказался самым, что ни на есть, обыкновенным "ментярой", для которого служебное рвение и очередная звездочка в тысячу раз важней людей, да что там людей – всего на свете. Всего, что для нормального человека, не обремененного карьерой и погонами, издревле считалось общечеловеческими ценностями.
  Мысль о письме пришла много позже, когда, наплакавшись вдоволь, она сварила себе ароматный кофе и уже хотела, было лечь в постель. Конверт лежал там же, где Саша его оставила, и сиротливо дожидался своего часа. Она развернула мелованный лист и прочла:
  
  "Привет, принцессочка!"
  
  Это обращение было ей знакомо. Когда-то давным-давно, в далеком-далеком беззаботном и радостном детстве так называли её очень близкие и родные люди: мама, бабушка и… еще кто-то. Кто? Саша отчаянно пыталась вспомнить.
  Отца она никогда не знала, даже не ведала: жив ли он вообще? Бабушка умерла много лет назад, мама – чуть более трех. Оставался этот кто-то. Саша никак не могла собрать уплывающий от нее образ и вспомнить.
  "Вряд ли мы с тобой знакомы лично, но мой подарок ты не сможешь не оценить по достоинству. Посылаю тебе кое-какие бумажки – поглядишь на досуге. Они могут стать настоящей бомбой, а могут и источником немыслимого, просто фантастического обогащения – смотря, как ты ими распорядишься.
  Чтобы ты сделала правильный выбор, "принцессочка", не корысти ради, а от доброты своей душевной скажу тебе по огромному секрету и еще кое-что. С десяток, наверное, а может даже и больше людей, за последние несколько лет сложили свои буйные головы только оттого, что на весьма незначительный промежуток времени становились одержимыми вследствие ознакомления с содержимым этих бумаг.
  Постарайся, чтобы как можно меньше людей окружающих тебя знали об их существовании, особенно пока ты держишь их у себя. Иначе тебе будет грозить серьезная опасность и крупных неприятностей тебе не избежать. Спросишь, почему отдаю тебе раз они такие ценные? Отвечу, потому, что не могу воспользоваться ими по независящим от меня причинам. Может, тебе повезет больше, может меньше: кто знает? Впрочем, я все же надеюсь на лучшее.
  Знает лишь Господь Бог: встретимся ли когда лично? Хотя, мне кажется, что будет гораздо лучше, если этого не произойдет никогда…".
  И подпись: "Неми".
  Это имя ни о чем Саше не говорило. Она даже не ведала чье оно: французское, африканское или индийское – попробуй-ка тут разберись? Вроде где-то слышала, но нет, не вспомнить. Стоило поглядеть сами бумаги. Что бы там ни было, но автор письма утверждал, что из-за них погибла уйма народу. Саша, как прирожденный журналист, просто не могла пройти мимо. Она развернула пожелтевшие от времени листки и начала читать.
  Сколько времени провела за этим занятием – Саша вряд ли смогла бы сказать точно. Чтиво и в самом деле оказалось не только волнующе-захватывающим, но и ужасно интригующим. И это несмотря на то, что бумажки те, скорее всего, были извлечены черт его знает когда из дела одной известной всему миру могущественной некогда "конторы". И хоть с тех времен много воды утекло – не было уже ни той организации, ни даже страны, которой она верой и правдой служила, но события, изложенные на пожелтевших от времени листках, несомненно, представляли интерес и по сей день. Кроме того, у той "конторы" наверняка должны были остаться нешуточные правопреемники, которые просто были обязаны поинтересоваться: "А куда это подевался столь занимательный архивчик?". Что уж говорить о простых смертных, к коим эти бумажки могли попасть? С ума сходили, наверное! Да вот только сделать мало что могли, чтобы все по-тихому было. Кроме того, неясно в них было многое. Саша это даже своим дилетантским взглядом видела. На поисках недостающих звеньев наверняка и сыпались все те люди из-за пустяка с жизнью прощаясь. К счастью теперь они попали в ее руки. Саша, кажется, знала: с чего начать? Она подняла трубку и набрала номер.
  – Борис Моисеевич? Здравствуйте! Саша вас беспокоит.
  – Шурочка?! Куда же вы запропастились? Мы вас целых два дня ищем! – послышался взволнованный голос главного редактора "Ведомостей".
  – Со мной все в порядке. У меня к вам срочное дело.
  – Ну, так приезжайте. Я буду в редакции еще, наверное, часа два-три.
  – Так я подскочу?
  – Разумеется! – послышалось из трубки.
  Саша скоро накинула на себя свитер, джинсы, туфельки и, бережно упаковав в сумочку конверт, выскользнула за дверь.
  
  2
  
  Скорый поезд "Москва – Н-ск" прибывал в город в 2315.
  Обычно в это время года пассажиров много не бывает: коммерсанты с внушительных размеров баулами, студенты, возвращающиеся с летних практик, да редкие командировочные. Именно к этой категории граждан с первого взгляда можно было отнести мужчину лет сорока, высокого и статного, с красивым мужественным лицом и тронутыми сединой висками, появившегося на ступеньках вагона "СВ". Он сошел на перрон, огляделся и неспешно двинулся в сторону здания вокзала. На нем была серая безукоризненно сшитая пара и дорогие лакированные туфли. Через руку, в которой он держал зонт, был переброшен легкий плащ. В другой находился средних размеров кейс, от которого к запястью тянулся тонкий едва заметный, но чрезвычайно прочный стальной трос, соединенный с кольцами наручников.
  Мужчину никто не сопровождал и не встречал, но у него сразу появилось ощущение, что за ним наблюдают. О его прибытии в город знал очень узкий круг лиц, и если слежка все же была – значит, кто-то из этих людей ведет двойную игру. Впрочем, это, как и сам факт слежки, еще предстояло доказать. Иначе некоторые недоброжелатели из тех, что по недоразумению именуются коллегами, просто поднимут его на смех, порекомендуют сменить профессию и выбрать какую-нибудь другую, более тихую и менее опасную.
  Мужчина взял такси и назвал адрес самой лучшей в городе гостиницы. Всю дорогу он наблюдал в зеркало заднего вида, но так ничего и не заметил, хотя неприятное чувство посторонних глаз не оставляло его ни на минуту. Расплатившись с таксистом, он вошел в уютно обставленный холл гостиницы "Столичная" и подошел к стойке администратора.
  – На мое имя заказан номер. Меня зовут Бойл, Том Бойл.
  – Одну секундочку, мистер Бойл! – защебетала администраторша, пышная девица с ярко напомаженными губами и набриолиненными волосами. – Ваш номер – 223. Второй этаж по коридору направо, – добавила она, вручая Тому ключ.
  – Спасибо, – поблагодарил он и направился к лифту.
  Двери медленно разъехались перед ним, пропуская внутрь. Он вошел и нажал кнопку "2". Подъем занял не более пяти секунд. Двери распахнулись, и Том уже было сделал шаг, но в проеме меж кабиной и коридором словно из-под земли появился незнакомец в черной куртке и спецназовской маске вырезанной из шапочки-презерватива. Он целил в грудь Тома из длинноствольного пистолета с глушителем.
  Том считал себя профессионалом, но в лифте совершенно не было места для маневра. Все, что он успел сделать – нырнуть под локоть целящегося, сократив тем самым угол обстрела и выбросить вперед руку с кейсом. Но и нападавший, похоже, новичком не был. Он не стал что есть дури давить на гашетку, а дал Тому закончить маневр в узком лифте, отклонился от предполагаемого удара кейсом и, поймав в прицел фигуру противника на противоходе, дважды нажал на курок.
  Обмякшее тело Тома с двумя дырками в области груди откинулось в угол лифта. Человек поспешно обшарил его карманы, нашел ключи от наручников, быстро отстегнул кейс и уложил в большую спортивную сумку, затем вошел внутрь и нажал кнопку "9" на панели управления. На девятом этаже он покинул кабину, оставив в ней тело, и меж закрывающихся дверей вставил спичечный коробок, заблокировав тем самым движение лифта.
  Дальше его путь шел к служебной лестнице, выходящей на крышу, где человек снял маску и накинул капюшон куртки. Оттуда по пожарной лестнице он спустился вниз во двор гостиницы, через пару кварталов от которой была припаркована незаметная белая "шестерочка", на которой человек и растворился в ночи никем не замеченный и не узнанный.
  
  3
  
  Стрельба под лестницей началась буквально через пару минут после того, как сержант Петренко благополучно достиг буфета, где собирался поворковать с Зойкой.
  Здесь его ожидало разочарование – зазноба заступала на работу только с утра, а сейчас за прилавком была ее сменщица. Может это и хорошо, успел подумать сержант, покидая буфет, а то бы еще учуяла чего. В этот момент где-то рядом в зале бабахнул выстрел. Нервы были на пределе, и сержант чуть не бросился на пол, закрывая хилое тело от невидимого но, несомненно, целящего в него врага. Когда же понял, что стреляют под лестницей, там, где они только что расстались со Слоном, – его чуть не хватил удар. В голову лезли разные мысли – одна хуже другой. То ему казалось, что кто-то из "черных" остался в живых и выскочил догонять его со Слоном; то, что сам Слон забыл что-то и, вернувшись в кладовку, обнаружил там живых и засевших в засаде "черных". Когда же в зале он увидел бойцов ОМОНа – совсем сник. Теперь сержанту чудилось, что в кладовой засел вернувшийся за чем-то Слон и что именно он дает бой его коллегам. Поджилки предательски задрожали, когда он вдруг представил себе картину: омоновцы держат под белы руки окровавленного Слона. А тот кричит: "И ментяру вашего здешнего взять не забудьте! Это он меня, сука, на кладовочку эту навел…".
  От подобной мысли становилось совсем худо. Может, еще пронесет? Может, Слон и не расколется? Или его вообще убьют? Лучше пусть убьют! Тогда уж он точно ничего не скажет. Сержант немедленно стал желать Слону смерти. Если бы мог – то, наверное, сам бросился штурмовать кладовку с засевшим там подельщиком. Но он не мог. Потому что там можно было и пулю схлопотать, а это даже страшнее, чем срок. Это все, навсегда! Просто лежишь себе и гниешь. Сержант боялся смерти и потому решил доверить свою судьбу провидению и рукам тех ребят, что штурмовали кладовку.
  Все закончилось минут через пять. Омоновцы выволокли на свет божий типа, который вовсе Слоном не был. Зато Петренко точно знал: кто он? Это был тот самый Малец, которым угрожал ему Миша. "Неужели таки успел настучать, сучара? – зло подумал Петренко о чеченце. Неужто специально этого козла вызвал, чтобы обо мне потолковать? Ну, тогда – Бог есть! Вовремя же он пожаловал, аккурат под разборочку! Только вот что живой остался – это плохо. Вдруг он про меня что-то знает? Возьмет и тяпнет следаку: "Мол, к другану приехал тему перетереть, насчет того, чтобы мент тамошний, что возле камер хранения дежурит, бабки ему отдал". "А что за мент?" – поинтересуется следак. Тот и скажет. А потом его, Петренко, свои же в оборот и возьмут: "Где во время убийства был, с кем был?", – и пойдет-потянется. Все суки выведают. И получится, что не Слон его подставит, а он Слона. И пойдет за ним по зонам малява блатная: "Мент это бывший и сука! Вора честного подставил и потом на допросах сдал". Прирежут его урки, как пить дать – прирежут. Муха ему про их крутые нравы много чего понарассказывал. Там стукачей не любят. Лучше сразу на себя руки наложить. Вот и получается, увидел он, сержант Петренко, как бандюка из кладовой, где они минут пять назад со Слоном пошмаляли вытягивают и сразу пистолетик-то табельный надо взводить и пулять им в себя, дабы последствий нехороших избежать. Ну, нет! Рано еще на себе крест ставить, потому что деньжатами он сегодня разжился, судя по всему нехилыми. А денежки, как известно, имеют свойство оберегать своих хозяев и всячески помогать тому, кому принадлежат. Так что еще поглядим: кто кого?
  Прибывая то в тревожных, то в радужных чувствах сержант отправился принимать дежурство и завернул позвонить Мухе.
  – Ну, как там делишки? – поинтересовался он.
  – Все путем, – ответствовал Муха условленной фразой. – Тетя приехала, гостинец привезла, ща будем поглядеть: чего там да как? А у тебя что?
  – Заступаю на службу, буду завтра вечерком часиков в восемь, там все и расскажу. Вы без меня гулять не ходите, – так же условной фразой сказал сержант, – а то мне одному дома скучно будет.
  – Лады, – Муха повесил трубку.
  Сержант переоделся и уже при полной амуниции отправился в зал, где еще полчаса вместе со своим сменщиком наблюдал, как забирала скорая раненых омоновцев, а затем и тела погибших, которых наличествовало семь душ, как с той, так и с другой стороны. Последними выносили Мишу и его курьеров. Впрочем, это было и не удивительно, так как весь сыр-бор начался именно из-за них. Сержант проводил взглядом коронеров и отправился ужинать, благо отсутствием аппетита не страдал никогда. Этот день, несмотря на всю свою напряженную трагичность, исключением также не стал.
  
  4
  
  Тем же вечером красный "Опель-Рекорд" с двумя пассажирами внутри лихо вывернул с проспекта Независимости, подрезав какого-то частника на подержанном "Жигуленке", и остановился возле ночного клуба "Седьмой паладин".
  – Будем ждать здесь или пойдем, глянем: что там да как? – спросил Михей.
  – У тебя бабки остались?
  Михей отрицательно покачал головой.
  – Ну, тогда какой базар? Там только вход, наверное, полста зеленых, а об остальном и говорить нечего.
  – А если ее там нет?
  – Тогда Гиперборей снова отымеет нас во все щели как двух нашкодивших педиков. Будет больно, но поучительно… – зло заметил Жук.
  – Да пошел ты! – возмутился Михей.
  – Тогда нужно идти, – Жук достал из кармана полсотни баксов.
  – Ты же говорил, что у тебя нет?
  – Это ты говорил, что у тебя нет. А я скромно молчал. Так вот, поскольку бабки мои – идти тебе.
  – Это еще почему? – возмутился Михей.
  – Потому, что кто платит, тот и заказывает музыку. Небось, знаешь?
  Михей знал. Он потер ушибленную часом раньше челюсть и выскользнул из машины. Идти не хотелось, и он искал любой повод свалить это дело на плечи Жука.
  – А если она мне не поверит? Ты же у нас бывший актер! Может, лучше ты, а?
  – Поверит! – уверенно сказал Жук. – Будь естественнее и у тебя все получится.
  Михей поплелся к сверкающему яркими неоновыми огнями входу, а Жук, достав из кармана декоративную фляжку, отвинтил колпачок и сделал небольшой глоток того самого ароматного коньячка, которым потчевал их час назад Гиперборей. Шеф толк в напитках знал, этого Жук отрицать не мог, вот и уличил момент, когда тот говорил с Михеем, чтобы отбулькать себе вмещающиеся во флягу двести граммов благородного пойла. Вкус был отменным. Жук намеревался сделать еще глоток, но с заднего сидения, как гром среди ясного неба, раздался неожиданный и потому показавшийся угрожающе-опасным голос:
   – Все пьянствуешь? Цирроз печени заработать не боишься?
  От неожиданности Жук поперхнулся, обильно вспрыснув рулевое колесо и панель управления ароматным напитком.
  – Неми?! Ты? Как ты…? Что ты здесь делаешь? – он сделал попытку обернуться.
  Что-то холодное, несомненно, металлического происхождения уперлось ему в шею.
  – Сиди тихонечко и не делай никаких резких движений. Ты даже представить себе не можешь, как тяжело оттирать человеческие мозги от обивки салона. Проше купить новую машину…
  – Я… я знаю… – неуверенно прошептал Жук.
  – Правда? Откуда? – удивилась Неми. – Оттирал что ли?
  – Н-не-а! В фильмах видел…
  – Ах, в фильмах! Так там же краска. Обычная красная краска, а тут кровь, настоящая, теплая и что самое паскудное – кровь твоя. Стоит задуматься, как думаешь, Жук?
  Тот слабо кивнул.
  – Ну, вот и молодец. Впрочем, тебе все равно уже недолго осталось.
  – Что? – удивился Жук.
  – То! – буднично ответила Немезида. – Запашок у твоего коньячка примечательный! А для тех, кто хоть раз работал с этим ядом, – очень даже запоминающийся. Гиперборей, небось, коньячком угостил? Можешь не отвечать, я и так знаю, что он, больше некому. Чрезвычайно редкий и надежный препарат, "РА-5" называется. Через сутки, максимум – двое, отбросишь ты, Жук, копыта. И никому в целом свете не будет дела до того, отчего это на самом деле произошло. А знаешь почему? Потому, что в организме покойника яд этот сохраняется в течение суток, от силы – двух, да и то, если нажраться им "по самое не хочу!", как ты, например, сейчас, вместе с коньячком. Но за двое суток тебя, Жук, похоже, ни в жисть не найдут. А когда найдут – напишут в заключение о твоей безвременной кончине что-нибудь весьма прозаическое и от истины далекое: "Сердечный приступ от инфаркта миокарда, отягощенного хроническим сифилисом!" или еще какую-нибудь мутоту. Впрочем, будет тебе от этого ни холодно и ни жарко, потому что все, что тебе останется, – разлагаться в земле сырой безымянным и не оплаканным.
  – Это почему же?
  – Экий ты недалекий сукин сын, Жук? Да потому, что кто же тебе документы-то в портках оставит? Через них ведь и на контору выйти можно. Гиперборей вам с Михеем и пальчики отрежет и зубы повыдергивает. Ему ваше опознание совершенно ни к чему. Так, что лежать тебе, Жук, под безымянным холмиком, а родственники… У тебя родственники-то есть?
  – Есть, мама и сестра…
  – Так вот, будут тебя мама и сестра считать без вести пропавшим и ждать всю жизнь. Да только не вернешься ты, Жук, потому что оттуда не возвращаются.
  Жук молчал.
  – Но выход есть. Ты расскажешь мне все, что придумал Гиперборей, а я дам тебе флакончик с лекарством. А потом мы вместе подумаем, что предпринять.
  – А может быть, это ты хочешь меня отравить, а, Неми? Это же вроде ты у нас спец по ядам? Я сейчас расколюсь и бурды твоей выпью, вот тогда-то мне точно одна дорога.
  – Расколешься ты по любому, Жук, пистолет сейчас у твоей башки, а не у моей. Только бурды моей – как ты выразился – можешь не пить. Завтра тебя начнет знобить, к горлу подкатит ком и шею станет сжимать словно тисками. Это первые признаки. Потом будут и вторые, и третьи – они страшнее. Вот тогда-то и вспомнишь ты о моей бурде и возжелаешь ее больше, чем что-либо когда-нибудь желал. Хотелось бы мне сказать, что будет поздно, но я не чудовище, Жук, и не монстр, какой описал вам меня Гиперборей. Я дам тебе противоядие, чтобы ты помнил мою доброту. Взамен попрошу немного: когда встретите Гиперборея – убейте его. Холоднокровно и безжалостно, так, как он хотел убить вас с Михеем, да и меня тоже вашими руками.
  – Ты что, Неми? Я же… мы же с Михеем… мы – никогда! – начал оправдываться Жук. – Как ты могла такое подумать?
  – Хватит! Из тебя плохой актер, Жук! – оборвала его Немезида. – Да и я не институтка, чтобы так просто вестись на твой лепет. Что приказал вам Гиперборей?
  – Ты же и сама знаешь. "Побырику" кончить тебя и залечь на даче на недельку.
  – Вот там-то вы бы и откинулись. Ему бы осталось только приехать и закопать вас где-нибудь в укромном месте. Значит так: когда он приедет – встретьте его тихонечко, дайте пройти в дом и там работайте. Но предупреждаю: он стоит пятерых таких, как вы с Михеем. Если не сумеете сработать четко и неожиданно, он сделает вас голыми руками в один момент и быстрее любого яда, так что будьте осторожны. Главное, не подпускайте его на близкое расстояние. Он – профессионал. В ближнем бою у вас нет ни единого шанса. Вот то, что обещала. Разделишь на двоих, должно хватить.
  На колени Жука упал небольшой пузырек. Щелкнул снятый с боевого взвода боек и хлопнула задняя дверь. Еще несколько секунд он не решался обернуться, ожидая подвоха или выстрела. Но на заднем сидении никого не было. Подтверждением того, что все происшедшее ему не пригрезилось, был пузырек с какой-то мутной дрянью и легкий едва уловимый аромат ее духов, на который он сразу почему-то не обратил внимания.
  Михей появился спустя час взбудораженный и заметно кейфонутый.
  – Там такие телки, – сообщил он, первым делом плюхаясь на сидение, – просто отпад! А музон? Слышь, Жук! Чего это мы с тобой тут раньше ни разу не бывали, а? Классное же местечко…
  Жук со злости на весь мир и на себя в частности попытался заехать Михею в ухо.
  – Ты какого хрена туда ходил: на телок пялиться?
  – Эй, чего дерешься! – без злости парировал его удар Михей, по-своему истолковав причину раздражительности друга. – Отдам я тебе твои полсотни. Я же не знал, что там на них отоваривают. Что же мне было уходить что ли? И подарить тем разжиревшим козлам свои кровно заработанные бабки?
  – Не твои, а мои… Мои кровно заработанные! – поправил Жук. – Что по делу? – спросил он, заранее зная ответ.
  – Да нет ее там, и не было уже неделю. Я у одной девахи справки навел, она там кокаином приторговывает и всех нариков знает лично.
  – И что же ты спросил: где тут у вас, разлюбезная, наркоманка по имени Немезида? – иронично поинтересовался Жук.
  – Нет, ну зачем же так? Я спросил: не встречалась ли ей здесь моя двоюродная сестричка, с которой я не виделся чуть больше двух лет?
  – И она, конечно, поверила?
  Михей отрицательно покачал головой.
  – Но прониклась твоими кровнородственными изысканиями и "за просто так" сдала тебе всех своих клиенток, которые посещают этот клуб?
  – Ты же знаешь, Жук, женщины – народ снежный! Не за просто, и не за так… Пришлось угостить ее выпивкой, поболтать по душам. Ну и она узнала на той фотке Неми.
  – Это на какой же той?
  – А я тебе разве не показывал? – Михей достал из бумажника изрядно потрепанную фотографию и протянул ее Жуку. – Это наш выпуск девяносто седьмого года. Вот, погляди! Это я, а вот здесь – Неми. Ты что, не знал, что мы заканчивали спецшколу вместе?
  – Нет.
  – Ну, ты даешь! Во всей конторе ты, наверное, единственный.
  – Ладно, хватит звиздеть, – оборвал его Жук. – Я только что звонил шефу. Он сказал, чтобы мы ехали на дачу и там ждали его визита.
  – Че в натуре? Так может – тёлок с собой зацепим, а? Так все как-то веселее будет?
  – Обойдешься, – зло буркнул Жук и вдавил педаль газа.
  
  5
  
  Чрезвычайно прочные на вид замки на металлической обшивке серебристых кейсов закрывались номерным шифром и выглядели вполне надежными, чтобы внушить к себе доверие будущего покупателя, неискушенного в тонкостях и специфике механики. Для Мухи же они не представляли абсолютно никаких проблем, так как легко открывались зубочисткой или женской шпилькой – в зависимости от того, что было под рукой. Сейчас под рукой Мухи не было ни того, ни другого. А был лишь старенький фонендоскоп, который он использовал и на работе и по прямому его назначению, когда мерил давление. Последнее все чаще стало прыгать и скакать особенно по ночам, и Муха с горечью констатировал, что старость не за горами. Тем естественнее казалось ему желание найти какое-нибудь дельце, пусть даже и рисковое, но большое, чтобы после него спокойно отойти от дел, купить где-нибудь в Крыму домик с видом на море, ожениться и разводить персики с виноградом в тиши и покое. Но такое дело все не подворачивалось, а Муха особо-то и не искал. Мечта только тогда хороша, пока остается мечтой. Когда же она материализуется – нужно придумывать новую, а на все эти выдумки Муха был не очень-то силен. Впрочем, и эта идея о домике у моря тоже была не совсем его. Ею с ним поделился один кореш на зоне. Мухе она понравилась, и он решил, что не будет ничего зазорного, если они с корешем станут мечтать об одном и том же. С тех пор домик и морские пейзажи такие, как на картинах Айвазовского, иногда грезились ему ночами, успокаивая нервы после очередного дела или недельных запоев, которые, так же как и проклятое давление, стали случаться в последнее время все чаще и чаще. "Жизнь, по сути своей есть штука дерьмовая" – говорил много лет назад тот самый кореш. Муха не соглашался. Он был тогда молод и силен, как бык. Корешу же было столько же, сколько сейчас Мухе. В глазах его Муха видел усталость и разочарование в жизни. Тогда он не понимал его. Понял лишь теперь, когда, глядя на себя в зеркало, увидел то, что много лет назад видел в глазах кореша. Исчезли куда-то и воровская романтика и помыслы о славе и богатстве, свойственные юности. Но мечта о домике у моря, равно как и о милой спокойной женщине, разделяющей его неспешную, тихую и размеренную жизнь – крепла, грозя однажды превратиться в навязчивую идею.
  Характерные щелчки свидетельствующие о том, что цифры на панели первого кейса набраны верно он услышал спустя минут пять-шесть. Не понадобилось даже уродовать тонкую механику замков грубым вмешательством отмычки. Кейс был открыт. Муха приподнял крышку и обомлел. Сзади послышался приглушенный вздох. Это Слон, стоящий за спиной Мухи, выразил свое удивление по поводу увиденного. Кейс, который они открыли, был тяжелее своего близнеца. То, что находилось внутри, несомненно, стоило сотни тысяч долларов, но для того, чтобы их получить, нужно было все это продать. Но в том и состояла загвоздка, что продать это тихо, не привлекая к себе внимания – нечего было и думать. Такой груз не мог принадлежать простому торговцу цветами. Не мог он принадлежать и средней руки оптовику, косящему под обычного торгаша. Значит, где-то там, за дверьми Мухиной квартиры, ходит настоящий хозяин этого добра злой и расстроенный случившимся. Он наверняка приложит максимум усилий, чтобы вернуть пропажу в кратчайшие сроки. А заодно и наказать наглеца, посмевшего посягнуть на его собственность. Таким образом, в этом кейсе находились весьма и весьма нехилые бабки, которыми совершенно никак нельзя было воспользоваться, по крайней мере – здесь и сейчас.
  Оставалась надежда на второй чемоданчик, в котором, судя по всему, как раз и находилось то, за чем шли сержант и Слон. Замки поддались быстрее, чем в первый раз. Муха сделал исполненную трепетного ожидания паузу и поднял крышку. Предчувствия его не обманули. В кейсе были деньги – пачки стодолларовых купюр, перетянутые резинками.
  – Двадцать четыре пачки по десять тысяч в каждой, – доложил Муха после пересчета трех, выбранных случайным образом. – Итого, двести сорок тысяч долларов. Это во много раз превосходит даже самые смелые наши прогнозы. Что скажешь, Слон?
  Муха обернулся и обомлел. В руках Слона застыл направленный на него пистолет. Сверкающая хромом огромная "Беретта" была вставлена в горлышко пустой пластмассовой бутылки с множеством дырок. Откуда взялись этот пистолет и бутылка – Муха вряд ли смог бы сказать. Единственное, что не вызывало сомнений, что пистолет держит Слон и что по всей вероятности намеревается его убить. И наверняка убьет, потому что в противном случае у него нет ни единого шанса выйти из всей этой истории чистым, живым и с деньгами.
  – И еще "дурь"! – весело добавил Слон. – Всего же здесь – без малого миллион. Прощай, Муха! Такой шанс бывает раз в жизни. Я не намерен упускать его. Сделать всю грязную работу и делиться с такими придурками, как ты и твой мент? Ну, нет!
  Муха молниеносно бросился под ноги Слона и первая пуля нашла свою цель где-то на столе среди разбросанных денег. Вторую Слон послать не успел. Могучий кулак Мухи буквально смел его с ног. Слон вылетел в коридор и больно стукнулся головой о порог входной двери. Муха, уверенный в своем физическом превосходстве, но неискушенный в тонкостях стратегии и тактики кулачных боев, – надвигался на Слона со стороны ног, что было огромной ошибкой. Слон не раз использовал этот прием на зоне, когда приближающийся противник буквально натыкался на мощный встречный удар ногами в грудь. Так было и на этот раз. Отлетевший обратно в кухню Муха стукнулся о стену и упал. Этих секунд замешательства хватило Слону, чтобы нащупать пистолет, выпавший из его руки после удара Мухи. Побитая гвоздем бутылка, исполняющая роль глушителя, была тут же. Слон не стал медлить и, быстро совместив эти два предмета, поймал в прицел пришедшего в себя и снова спешащего к нему Муху.
  Выстрел прозвучал почти бесшумно, вслед за ним еще один, потом еще и еще… Слон давил на гашетку до тех пор, пока не кончились патроны. Причиною тому была клокотавшая в нем ярость и страх. В какой-то момент ему показалось, что Муха не просто обманутый подельник, обыкновенный терпила, лох, а тот, кого он ждал в своих кошмарах столько лет – мститель, палач, призванный восстановить справедливость за попранные идеалы и проданную воровскую братию. Расстреливая мертвое тело Мухи, Слон снова и снова вгрызался свинцовыми маслятами в свой страх, в свою боль и унижение, в свое бессилие что-либо изменить. Перед его глазами стояло лицо следака, который подставил его тогда, заставив жить в вечном страхе. Кажется, именно завтра они должны встретиться по какому-то делу? Что ж, теперь у Слона есть деньги. Он сможет организовать все так, что комар носа не подточит. А следак ни о чем таком даже и не догадается. Он думает, что владеет Слоном целиком, с потрохами. Он ошибается! Как же сильно он ошибается, если думает, что можно держать свободнорожденного и гордого волка в ошейнике столько лет?! В отличие от собаки – в волке всегда живет ненависть. Та самая лютая ненависть к своему угнетателю, которую не преодолеть ни брошенной костью, ни ласковым словом. А еще – генетическая память о том, что же это такое на самом деле: свобода? Сейчас Слон чувствовал себя волком, и даже те красные флажки, которыми его непременно обложат, замочи он следака, не пугали его. Почувствовав вкус крови, он уже не мог остановиться, как сделал бы любой другой, окажись в его руках столько денег. Краем угасающего разума Слон понимал, что эта дорога рано или поздно непременно приведет его к неминуемой смерти, но изменить что-либо уже не мог, да и не хотел. Его безумное сознание ликовало в предвкушении мести, а воображение рисовало различные способы ее осуществления. Поглощенный своими мыслями Слон и не заметил, как собрал в кейс разбросанные по столу деньги, кейсы погрузил в ту сумку, что дал сержант, сумку взвалил на плечо и вышел в коридор. При этом совершенно вне внимания Слона остались два архиважных момента: что куртка и джинсы его были выпачканы кровью и что в квартире напротив, потревоженный непонятным шумом, шоркается за дверью, прильнув к глазку, любопытный пенсионер, прекрасно все это разглядевший.
  
  6
  
  Старший следователь прокуратуры Павел Царев был хорошо известен в криминальном мире города как человек злой и беспринципный. "Паша Зверь", – так прозвали его урки за поистине энкеведешную жестокость на допросах. Царев редко когда не добивался признания от подследственного. При этом в ход шло все: угрозы, побои, подставы. Имея обширную сеть информаторов, Царев собирал о подследственном всю возможную информацию. Если иные методы не давали результата – Зверь бил в самое уязвимое место любого блатаря: верность воровским традициям. Поскольку святых и праведников среди уголовного элемента нынче практически не встречается – на каждого можно было накопать дерьма вдоволь, вытащить на свет божий что-нибудь эдакое, что само по себе или под соответствующим соусом уничтожит репутацию любого: и молодого отморозка, и матерого волчару-вора, – узнай об этом остальная воровская братия. Встречались, бывало и такие, что не кололись. Тогда Царев без жалости "скармливал" непокорного блатаря его же дружкам. Мало кому после этого удалось остаться в живых, но именно благодаря ним блатной мир узнал: что такое на самом деле есть этот Паша Царев?
  Среди оперов старой школы встречалось немало таких, что без особых проблем, почти играючи кололи иногда даже бывалых урок. Кое-кто из них даже вызывал уважение у известных воровских авторитетов. Но то были следаки честные и неподкупные, настоящие ремесленники своего дела. Царев к таким не относился. Царев продавался. И хотя стоил он безумно дорого – все знали, что если Зверь потерял интерес к кому-то из своих подопечных – значит, нужная сумма у родственников или друзей подследственного все же нашлась.
  Такое положение вещей не могло не отразится на состоянии здоровья Царева. Однажды его подрезали во дворе собственного дома, а раз – стреляли прямо возле здания прокуратуры. Но в обоих случаях все обошлось. Царев оклемался после первого покушения и отделался легким испугом во время второго. Малолеток, подрезавших его, так и не нашли, а стрелявшего возле прокуратуры Царев осудил на пятнадцать лет. Верный ему уркаган "опустил" обидчика следака перед отправкой на зону, что уже само по себе было достойным наказанием за неудавшееся покушение. Больше попыток вроде бы не было, но Царев предпринял все меры для обеспечения своей безопасности. Так он получил разрешение на постоянное ношение оружия, личную машину и, естественно, прилагающегося к ней шофера-телохранителя. Оставался, конечно, риск пострадать во время работы с осведомителями, на встречи с которыми Царев ходил без прикрытия, но и он был сведен практически к нулю. Те, с кем работал Зверь, были расколоты – что называется – до самой жопы и на каждого из них в сейфе лежал толстенный том компромата. Кроме того, Царев вел дневник, куда записывал все свои дела, включая и эти встречи. Так что, если бы с ним что-нибудь случилось – коллеги вмиг бы вычислили: откуда ветер дует?
  Встреча с "Певцом" исключением не являлась. Царев сверил часы – времени было предостаточно. Он открыл папку со свежими оперативными новостями и стал читать. Одно сообщение привлекло его внимание:
  "По оперативным данным ЦОС МВД и ФСБ России в областном и районных центрах Н-ской области могут быть предприняты попытки проведения террористических актов сепаратистами из происламской организации "Свободная Ичкерия". Не исключено появление в городах небольших диверсионных групп, имеющих задание организовать взрывы жилых домов или объектов гражданского назначения. Группы могут состоять как из лиц кавказской национальности, так и из славян. Начальникам силовых ведомств, ответственным за соблюдение законности и правопорядка, принять все доступные меры для недопущения дестабилизации ситуации в области…".
  Царев еще раз прочел оперативную сводку. Что-то смущало его в этом сообщении, что-то тревожило, вертелось в уме, но пока не складывалось в единую логическую цепь. А пока этого не произошло – не на что было давать команду: "Фас!", не на кого было поднимать опергруппу, некого арестовывать, допрашивать, колоть. А значит, жизнь продолжала оставаться скучной и однообразной, такой, какую Зверь ненавидел больше всего на свете. Оставалось заниматься бытовухой – скучно обрабатывать информаторов, по крупицам собирая слухи и сплетни о личной жизни и смерти покойного Евгения Григорьева, в узких кругах – Жмана, отравленного, как и предполагалось, таинственно-загадочной блондинкой.
  
  7
  
  Генерал-полковник – неторопливый, спокойный и уверенный в себе человек, возглавляющий одно очень солидное и уважаемое ведомство, надел очки и прочел полученную только что шифрограмму, лежащую первой в папке с грифом: "Для немедленного рассмотрения":
  
  "Срочно. Совершенно секретно"
  Глаз – Первому
  Согласно имеющейся информации наметился сдвиг в реализации проекта "Ньютон". "Группа-11", как оперативная единица, разрабатывающая данный проект, – деморализована. С высокой степенью вероятности можно утверждать, что агенты "1" и "3" этой группы имеют важную информацию по проекту и скрывают ее от Центра, намереваясь, каждый сыграть свою игру. Предлагаю принять неотложные меры по восстановлению конструктивной работы над проектом с учетом того, что события развиваются по сценарию "Каменный гость". Не исключена возможность развития событий по сценариям: "Каменный гость - 2" или "Альтернатива".
  
  Генерал прочел сообщение еще несколько раз и долго сидел в задумчивости, закусив дужку очков. Затем снял трубку одного из многочисленных телефонов без номеронабирателя. Разговор длился минут десять.
  – Так точно! Так точно! Будет исполнено! – трубка опустилась на телефон, стоящий здесь вероятно еще со времен Лаврентия Павловича.
  По селектору генерал вызвал дежурного офицера. Подтянутый подполковник появился тут же, как будто стоял за дверью и ждал приглашения.
  – "Группу-13" в усиленном составе срочно в Н-ск. Проектом "Ньютон" теперь будут заниматься они. Гриф секретности – "Центурион". Сценарий – "Каменный гость - 2". – И, задумавшись на минуту, добавил: – Или нет, все же, пожалуй – "Альтернатива".
  – "Группу-11" отозвать на базу?
  – "Группу-11" на зачистку…
  – ???
  – Зачистка – это операция по физическому устранению объекта путем его уничтожения, – как маленькому ребенку пояснил подполковнику генерал. – Так вот, повторяю: "Группу-11" зачистить силами "Группы-13", после чего взять на себя разработку проекта "Ньютон"…
  – Товарищ генерал, но в "Группе-11" находится…
  – Я знаю, товарищ майор, кто находится в "Группе-11"! – багровея от ярости, прошипел генерал очень редко выходящий из себя.
  – Слушаюсь, товарищ генерал! – разжалованный подполковник лихо повернулся и, щелкнув каблуками, спешно удалился.
  Генерал снова снял трубку с аппарата, но на этот раз номер набирать пришлось.
  – Гюрза? Первый говорит. Тут от меня сейчас один клоун вышел. Встреть его вечерком, проводи до дома и сообрази чего-нибудь там на свой вкус: сердечный приступ, инсульт – ну да ты лучше меня знаешь! Можно самоубийство – повод есть: ему сегодня звездочку от кителя отвинчивать придется. В общем, надеюсь на тебя…
  
  Спустя некоторое время возглавляющий другое не менее уважаемое и серьезное ведомство генерал-лейтенант открыл папку с грифом "Совершенно секретно" и, прочитав перехват той же шифрограммы, также потянулся рукой к телефону без номеронабирателя.
  Разговор длился сорок минут.
  – Так точно! Есть! Все понял! – почти слово в слово отрапортовал невидимому собеседнику генерал-лейтенант.
  Та же неторопливость, то же задумчивое выражение лица, такой же зуммер на столе почти такого же кабинета. Такой же дежурный офицер, только в звании полковника. Практически полная схожесть буквально во всем была совсем не случайной. Традиции – штука весьма и весьма консервативная. Не так давно эти два ведомства мирно уживались под одной большой крышей. Но пришли другие времена, крыша проржавела, и "развод" стал неизбежен.
  – Операция "Молот и наковальня". Место назначения – Н-ск. Уточненные задачи узнаете на месте. Группу возглавляете вы. Уровень секретности – пятый. Связь со штабом каждые два часа, в случае непредвиденных обстоятельств – пользуйтесь экстренным каналом. И еще, при выполнении этого задания учтите: в дело может быть замешана третья или даже "третьи" стороны. Проявляйте предельную осторожность. Скандалы на межведомственном и международном уровнях для нас абсолютно неприемлемы. Если придется работать плотно – делайте это чисто, не следите. Предмет нашего интереса должен быть доставлен сюда по частям или целиком, но ни в коем случае не уничтожен, и не оказаться в руках противника. И еще одно: опасайтесь этого, – генерал ткнул пальцем в шифрограмму, – Глаза! Мы пока не смогли узнать, кто он. Сможете вы – натяните этому Глазу глаз… ну сами знаете куда! И еще, там уже работает их группа. Думаю, что всех этих людей попытаются зачистить. Постарайтесь также взять целой и невредимой вот эту девчонку, тихо упакуйте и отправьте на базу, – генерал передал полковнику фото. – Если она будет в наших руках – у нас будет дополнительный туз в рукаве. И какой туз! Желаю удачи, полковник!
  
  ГЛАВА 4.
  МУЖСКАЯ РАБОТА
  1
  
  – Шурочка, где же вы были целых четыре дня? Мы так беспокоились, так беспокоились! Я уж было, собрался отправить к вам курьера, но тут вы позвонили, – глаза Бориса Моисеевича расширились от неподдельного ужаса. – Что случилось с вашим лицом?!
  Прирожденный эстет и педант – Борис Моисеевич Альтшуллер не мог спокойно взирать на переливающийся всеми цветами радуги синяк на лице Саши. Он уронил на стол бумаги, которые только что с интересом разглядывал и поспешил навстречу своей сотруднице.
  – Куда же вы подевались? Я звонил, до самого выхода номера надеялся, что вы все же сдержите слово и принесете обещанную статью и, лишь окончательно убедившись в обратном, решился на замену. Так что же все-таки случилось с вами и вашим лицом? Расскажите же мне, наконец!
  – А, пустяки, – отмахнулась Саша. – Поскользнулась, упала, очнулась – гипс! Впрочем, вы и так неплохо знаете эту историю…
  – Шурочка, но ваш материал, ваша статья? Мы же ее не опубликовали! Как вы можете так поступать со мной? У меня же больное сердце, да и у Софьи Львовны давление поднялось. Вы же знаете, что мы любим вас как родную дочь и очень за вас переживаем.
  – Спасибо, Борис Моисеевич, спасибо, но так уж получилось. И вообще, вы не расстроитесь, если я с сегодняшнего дня стану писать в другую рубрику?
  – Я все понял, – негодовал он. – На вас напали, вам угрожали, вас шантажируют?! Ах, они мерзавцы, ах – негодяи! Во что, скажите мне, превратилась эта страна? Боже, боже! Только бы Софья Львовна не узнала, у нее же опять прыгнет давление. Что же делать?
  – А что тут поделаешь? Придется переквалифицироваться в управдомы.
  – Можете заниматься светской хроникой или культурой – я не против, но вас ведь так любили наши читатели в этой нынешней вашей ипостаси? Какой ужас, какие варвары, вандалы! Так обращаться с представителями свободной демократической прессы? Вы случайно не знаете, кто они?
  – Какие-то амбалы, – безразлично отмахнулась Саша, – да черт с ними.
  – Чем же вы намерены заняться теперь?
  – Хочу написать серию репортажей об известных людях нашего города.
  – Что же, интересно, очень интересно! С кого планируете начать: с мэра города или с губернатора? – не скрывая иронии, спросил Борис Моисеевич.
  – С академика Чернышева.
  – С Андрея Евгеньевича? – удивился редактор. – Кто надоумил вас заниматься этим человеком? Уж не те ли, прости Господи, амбалы?
  – Нет, не они, – с сожалением отметила Саша. – Вот прослышала, что академик был родом из нашего города и решила, что вспомнить о нем, его научных работах и жизненном пути будет гораздо интереснее, чем о грязных делишках какого-нибудь мздоимца или отморозка. Тем более что за годы, что минули с его смерти, о нем никто словом не упомянул, я проверяла…
  – И что же вы хотите о нем написать?
  – Хочу взять интервью у людей, близко знавших профессора. Начать вот решила с вас…
  – С меня? – от неожиданности Борис Моисеевич подпрыгнул в кресле. – Кто вам сказал, что я водил дружбу со шпионом и предателем?
  – Так его же реабилитировали?! – удивилась Саша.
  – Были такие слухи, но официально этого никто так и не подтвердил.
  – И все же, расскажите о нем: каким он был, чем жил, что любил, что ненавидел? Мне интересно все, что связано с этим человеком.
  – Ах, Шурочка! Скажите мне лучше, что за человек вы? Право слово, для нас с Софьей Львовной вы же, как родная дочь! Ну, хорошо, хорошо! Но только при одном условии: вы ни словом, ни единым намеком не упомянете меня в своей статье, договорились?
  – Договорились, – улыбнулась Саша. – Только и вы ничего не скрываете, идет?
  – Да чего там скрывать? – Борис Моисеевич устроился в своем редакторском кресле. – Поступили мы с ним в МГУ в один год. Я на журналистику, а он – то ли на физику, то ли на прикладную математику – уж и не припомню точно. Курса до второго я его и не знал. Познакомились случайно на какой-то вечеринке. Выяснилось, что земляки. Так и подружились. Он был старше меня на два года и выглядел как-то серьезнее, целеустремленнее. Иногда бегали с девчонками в кино, иногда встречались на капустниках и вечеринках – молодо, знаете ли, зелено! Студенческие годы пролетели быстро. Я стал собкором "Комсомольской правды", пребывал постоянно в разъездах. Писал о трудовых успехах молодежи в селах, на заводах и фабриках, на стройках века. Объездил, одним словом, всю нашу необъятную советскую Родину. А он попал в какой-то закрытый институт. Лет десять о нем ничего не было слышно. А потом, пошло-поехало: кандидат наук, доктор, член-корреспондент Академии Наук, профессор, статьи, научные труды, заграничные командировки, симпозиумы, конференции. Имя его стало появляться в газетах чаще… одним словом – очень часто. Наконец, в семьдесят третьем ему с группой товарищей присудили Ленинскую премию за какое-то там открытие. Тогда же он стал академиком.
  Все началось лет через пять. Я к тому времени уже осел в Н-ске и устроился корреспондентом в "Н-скую правду". Вскоре в городе появился и он. Столичная жизнь Андрею Евгеньевичу явно на пользу не пошла: поседел, под глазами круги, в самих глазах страх и неуверенность какие-то… Мы встретились, выпили за беззаботную юность. Он сказал, что приехал насовсем. Вышли, мол, какие-то неприятности во время его последней командировки в Японию. Его в чем-то там заподозрили и сделали невыездным. Он естественно разобиделся на весь свет, бросил свой институт, в котором тоже начались какие-то проблемы, и вернулся домой. Его взяли на работу в закрытую лабораторию завода "Электросила", где он и прозябал вдали от большой науки почти два года. Иногда мы встречались. Семьей Андрей Евгеньевич так и не обзавелся, говорил, что некогда было. Приходил к нам всегда один. Софочка – Софья Львовна то бишь – потчевала его разными деликатесами. Кажется, ему у нас было хорошо…
  А уж потом грянуло как гром средь ясного неба: враг народа, шпион, предатель! Арестовали его и увезли в Москву, нас на допросы несколько раз вызывали. Да только что мы могли им сказать? Бывал, дружили, через нас ни с кем не связывался, никому никаких секретов не передавал – что знали, то и говорили. Последний раз следователь лютее обычного был, кричал, что если не расскажем всей правды о пособничестве диссиденту и опасному шпиону, то пожалеем. Покричал-покричал, да и успокоился. Больше нас не трогали. А лет пять назад прослышал я, что умер Андрей Евгеньевич в тюрьме от сердечного приступа почти сразу же, как его арестовали, так и не рассказав им чего-то или не отдав – кто знает?! Впрочем, не верится что-то мне, что он по-настоящему шпионом был. Какой из него шпион? Софья Львовна в это тоже не верила…
  – А над чем он работал, вы случайно не знаете?
  – Следователь тоже спрашивал, да только откуда же мне знать-то? Мы с ним о работе никогда не говорили, ни о его, ни о моей, – все больше юность вспоминали, университетских друзей, как жили тогда, с кем дружили...
  – Так что же все-таки там на самом деле произошло, вы не догадываетесь?
  – Чего гадать? Ходили слухи, что изобрел он что-то важное очень, вот только никому об этом не сказал. Думаю, тем особистам тоже, иначе бы всенепременно уже реабилитировали. Очень уж у нас это любят, ежели посмертно…
  – Думаю, что вы правы, – согласилась Саша.
  – Софье Львовне моей Чернышев нравился всегда. Она так и говорила, что он, мол, являет собой образец культурного и воспитанного человека. А она у меня женщина чуткая, я к ней прислушиваюсь и частенько полагаюсь на ее мнение.
  – Скажите, Борис Моисеевич, с кем кроме вас Андрей Евгеньевич еще общался, с кем дружбу водил? К кому еще я могу обратиться? Может быть, сотрудники или коллеги?
  – Да не было тут у него друзей особо… Можете расспросить его квартирную хозяйку, только она женщина малообразованная и темная. Вряд ли что толковое вам расскажет, да и не знаю я – жива ли она еще?
  – Скажите, а кто такой Зуев Роман Викторович? Это имя вам знакомо?
  – Зуев? О, да, знакомо… Зуев – человек "редких душевных качеств"! Когда Андрея Евгеньевича арестовали, он на партсобрании завода первым решительно и грозно осудил врага народа. Зуев возглавлял тогда ту самую лабораторию, в которой работал Андрей Евгеньевич. С легкой руки этого самого Зуева, как мне кажется, все и произошло. Впрочем, точно я не знаю, хоть и не без оснований смею так предполагать…
  – А чем он занимается сейчас?
  – Коммерцией, Шурочка, коммерцией! Чем еще в наше время может заниматься человек недалекий и беспринципный? Только политикой или коммерцией…
  – Спасибо за откровенность, – Саша собралась уходить.
  – Не за что, Шурочка, не за что! Можно мне задать вам один вопрос и дать один совет?
  – Конечно, – улыбнулась она.
  – Как вы узнали о нашей с Чернышевым дружбе?
  – Не обижайтесь, Борис Моисеевич, но это пока секрет. А что за совет?
  – Не связывайтесь с этим делом, Шурочка! Насколько мне известно, им до сих пор занимаются спецслужбы. Это может быть гораздо опаснее, чем те громилы, с которыми вам уже довелось повстречаться.
  
  2
  
  Сознание возвращалось мучительно медленно. Том попытался пошевелить конечностями. Пальцы левой руки онемели, голова раскалывалась, в груди ныло, – а так все вроде бы работало.
  Том открыл глаза и огляделся. Он лежал на полу тускло освещенной кабины лифта, заблокированной спичечным коробком. Превозмогая боль, Том присел и первым делом поблагодарил Пречистую Деву Хранительницу за то, что надоумила его надеть бронежилет. Кевларовое чудо научно-технического прогресса на этот раз спасало жизнь уже ему. Том подумал, что неплохо было бы носить броник постоянно, как талисман. Тем более – в этой варварской стране, где стрелять могут начать из-за любого угла, и где каждую секунду нужно быть готовым к любым неприятностям. Слава Богу, что на этот раз судьба столкнула его не то с безалаберным профи, не то и вовсе с новичком. Могло быть гораздо хуже. Нынче даже в этой Богом забытой дыре любой доморощенный киллер-самоучка наверняка слышал о контрольном выстреле, снимающем все вопросы о состоянии здоровья мишени. Впрочем, нынешнему – похоже, до его здоровья дела не было никакого – интересовал лишь багаж. Зная, что просто так Том с ним не расстанется, он решился на смертоубийство. Самое паскудное как раз в том то и заключалось, что нельзя было со стопроцентной уверенностью утверждать: покушались ли на спецагента Тома Бойла заинтересованные в том лица, или богатенького на первый взгляд иностранца пыталась облегчить на чемодан какая-нибудь окологостиничная шпана. Предположим – заинтересованные лица. Тогда получалось, что события все же развивались по сценарию, предусмотрительно рассчитанному в центре. Вот только его, почему-то совершенно забыли предупредить о возможном покушении на этой стадии операции, что, впрочем, и не удивительно, если дело грозило зайти так далеко.
  Том приподнялся и оглядел себя. Пиджак и рубашка были безвозвратно испорчены. В кармане остался бумажник и ключ от номера, а также фото девчонки, с которой предстояло установить контакт. Вместе с кейсом исчезли кое-какие бумаги и все его спецснаряжение, но это уже было не суть важно. Это можно было пережить. Главное, что он был жив и полон решимости, довести это дело до логического конца.
  Том вынул спичечный коробок и вновь нажал на кнопку с цифрой "2". На этот раз он безо всяких эксцессов добрался до нужного этажа, потом до своего номера и попал внутрь.
  
  3
  
  Гости из Москвы приехали час назад. Папа принял их радушно, хотя и знал, что разговор предстоит непростой. Лечо Багиев, больше известный в криминальном мире столицы как Абрек, смотрел открыто враждебно, но Папу это нисколько не волновало. Сегодня он как никогда был уверен в своих позициях. Даже если бы его люди и порвали "крысу" – чеченцу нечего было бы сказать в свое оправдание. Именно он просил за земляка, ему теперь все и расхлебывать. Конечно, кое-кто из воров наверняка подпишется за Абрека, так уж повелось с незапамятных времен, но на серьезном сходняке у того нет ни единого шанса на благополучный исход. Крысятника никогда не признают правым на представительном воровском собрании. Но, даже оставив в стороне авторитетность и незыблемость воровских традиций, – в чем могли упрекнуть Папу московские гости? В том, что он, узнав о нарушении своих территориальных прав, послал людей поговорить начистоту с наглецом? Кто сможет доказать, что он, Папа, привел свои замыслы к логическому завершению или даже вообще помышлял кого-то убивать? Кто? Малец? Он не расколется – это однозначно. Через адвоката его четко проинструктировали. Остальные стопроцентно будут молчать безо всяких там инструктажей, но совсем по другой причине – потому что мертвы. Рваный – могила. Проверено тысячу раз. Кто сможет авторитетно упрекнуть его, Папу, хотя бы в одном преступном замысле против воровских традиций и устоев? Заключение ментов недвусмысленно дает понять, что его люди никого не убивали. Перед корешами Папа чист, как стеклышко, что называется: "на все сто!". Поэтому, принимая гостей, он даже позволил себе в шутку поинтересоваться у Абрека, как у того обстоят дела? Чеченец недобро оскалился, но ничего не ответил.
  Первым взял слово Леша Зуб. Он говорил долго и пространно: об умирающих традициях и засилье чуждых воровскому делу понятий, о пустеющих общаках и поголовном падении воровских нравов. Затем как бы между делом вспомнил о старых ворах, не имеющих особняков и крутых тачек, но пользующихся огромным авторитетом в воровском мире. В конце своей туманной речи он заметил, что приехал сюда не осуждать или давить на кого бы то ни было, а с единственной целью, договориться. Потому, что в тяжелые времена ссоры среди "своих" на руку только ментам и обнаглевшим "новым", которые лезут со своими миллионами везде, где только можно и нельзя, и скоро, что не исключено, подомнут под себя даже святая святых всего воровского мира – тюрьмы.
  Потом говорил Гришка Монах. Он заявил, что все серьезные темы лучше перетирать на воровских сходах, как люди, а не на фраерских стрелках, как шакалы, что шмалять, а потом базарить – недостойно настоящего вора. Что между своих все должно и нужно решать миром, хотя частенько почему-то получается как раз наоборот.
  Наконец поднялся Абрек.
  – Мы знакомы уже много лет, Сандал! – обратился он к Папе, называя того воровской кличкой. – Все эти годы у нас с тобой не было трений и проблем. Но теперь кажется, появилась. Твои люди причастны к убийству нашего человека, но и это еще не проблема. Проблема в том, что вместе с ним убили других ни в чем неповинных людей, один из которых был еще совсем мальчишкой. У него дома остались маленькие братья и сестры, которых теперь некому кормить. Его отец погиб на войне и он, старший сын, как это и полагается у нас, – заменил семье кормильца. У второго остались свои дети, которые теперь будут расти без мужской заботы и внимания, не зная имени человека виновного в убийстве их отца. Но и это еще не самое главное. У них при себе были кейс с бабками, которые принадлежали свободолюбивому чеченскому народу. Эти деньги предназначались вдовам и сиротам, раненным и обездоленным, нуждающимся в медикаментах и крове над головой. И всего этого их лишил некто, возомнивший себя безнаказанным.
  – Ты имеешь в виду кого-то конкретно? – угрожающе мрачно спросил Папа.
  – Нет, – после многозначительно-длинной паузы ответил чеченец. – Пока – никого, но возможно скоро кого-нибудь и буду. Тогда у этого кого-то начнутся очень серьезные проблемы. Меня просили передать тебе следующее: "Кейс с деньгами нужно найти и вернуть". Я не знаю, как ты планируешь это сделать, но он должен быть возвращен. Я слышал, что там был еще один с "дурью". Его можешь оставить себе. Нас интересует только тот, в котором были деньги.
  – С чего ты взял, – багровея от ярости, промолвил Папа, – что я брошу все и начну искать твои чемоданы?
  – Не мой, а чеченского народа… Ты ведь не Россия, правда? Думаю, вряд ли тебе по силам тягаться с целым народом?! – в улыбке Абрек обнажил ряд отличных белых зубов.
  – Это нужно понимать как угрозу? – прошипел Папа.
  – Это нужно понимать как совет, – многозначительно заметил Абрек. – Дружеский совет! – добавил он.
  – В таком случае у меня тоже есть для тебя дружеский совет: подумай, что будешь говорить на сходняке, который я намерен созвать через пару дней? Там мы и обкашляем эту тему, как подобает настоящим ворам…
  Папа демонстративно удалился, давая понять, что разговор окончен.
  В присутствии гостей он всем своим видом показывал безразличие к судьбе кейсов пропавших из той злополучной кладовки. Но на самом деле все было не так. С момента исчезновения Папа ни на минуту не переставал думать о них. Добрая сотня его уголовников днем и ночью искала эти треклятые кейсы. Тем же занималось несколько находящихся на содержании у Папы ментов. Прельщенные высокой наградой искали сутенеры и проститутки, торговцы и маклеры, официанты и метрдотели, ворочались даже алкоголики и бомжи, привлеченные кем-то рангом повыше. Искал весь город в едином безумном стремлении: кто – найти и получить высокую награду, а кто – отыскать и попытаться заханырить себе все. Мало кто из этих людей знал, что подразумевалось под этим самым загадочным словом: "все!", но никто не сомневался, что если это ищет сам Папа, то чтобы там ни было – оно стоит того, чтобы искать. А, найдя, – постараться не потерять или хотя бы продать подороже.
  Много вопросов оставалось без ответа и в связи с самим инцидентом на вокзале. Ситуацию должен был прояснить Малец, которого стараниями майора вот-вот должны были выпустить из следственного изолятора под подписку о невыезде.
  
  Покинув "гостеприимный" Папин дом, Абрек отправился в гости к главе мусульманской общины города муфтию Ибрагимбекову. Муфтий был родом из Таджикистана, но имел чеченские корни. Ибрагимбеков ваххабитом не был, но тайно помогал священной борьбе правоверных с гауярами как деньгами, так и людьми. На свои средства он отправил в Чечню два небольших отряда по семь человек каждый. Как говорится: чем богаты! "Если бы так поступил каждый мусульманин, имеющий общину и влияние на своих людей, то русские давно бы уже ушли из Чечни и признали свободу и независимость республики Ичкерия, – говорил муфтий. Но, к сожалению, большинство мусульманских общин разъединены или ими управляют люди далекие от настоящего патриотизма…".
  Муфтий тесно сотрудничал с покойным Магомедом Джолаевым. Абрек не без оснований полагал, что муфтий может знать о планах Магомеда относительно задания, которое тому поручили накануне его смерти.
  Ибрагимбеков принял дорогого гостя со всем подобающим тому почтением и после ужина в его честь пригласил Абрека в уединенный сад неподалеку от мечети, где и положено двум настоящим мужчинам вести серьезный деловой разговор. Поговорили о положении в Чечне, о сборе средств на войну, о поставках оружия и наемников, о настроениях среди правоверных, о нерешительных и колеблющихся…
  – Слава Аллаху, час возмездия близок! Неверные будут наказаны за все то зло, что творят на землях наших предков, – заметил Абрек.
  – Аллах – великий и всемогущий! Он видит, как праведны и истинны твои слова, но много страданий и боли предстоит еще пережить его детям на светлом пути к порогу всемилостивейшего...
  – Магомед часто бывал здесь, у дверей дома Аллаха, я это знаю! – Абрек, наконец, решился перейти к главной цели своего визита. – Не говорил ли он вам, уважаемый, кто те люди, что должны были помочь нашему народу выполнить здесь священную миссию джихад?
  Муфтий задумался, неспешно перебирая четки.
  – Об одном упоминал. Это милиционер. Он несет дежурство на том вокзале, где все произошло. Зовут его Алексей. Он должен был Магомеду деньги, около трех тысяч долларов. На это Магомед и напирал – возврат долга. Денег у того нет. Неверный пес потратил их на пьянство, распутство и кутежи. Он с радостью должен был согласиться на наше предложение, так считал Магомед, пусть душа его обретет райские сады всевышнего и милостивого Аллаха.
  – Будем надеяться, что он был прав, – задумчиво ответил Абрек. – Груз приходит через два дня. Он должен быть надежно спрятан до определенного часа, когда наступит день и возрадуется Всемогущий при виде отмщенных детей его.
  – Хвала Аллаху всемогущему!
  – Хвала, хвала…
  
  4
  
  Вася Штопор по жизни отморозком не был. Просто некоторые мальчишки со двора насмехались над его вечно приторможенными движениями и путаной манерой излагать свои мысли, чему впрочем, было вполне разумное объяснение. Лет с двенадцати Вася плотно присел на косячок, потому и являл собой типичный образ наркомана, каким его представляют в многочисленных байках и анекдотах. Сперва Вася старался не обращать внимания, а потом, когда понял, что это чревато окончательной утратой авторитета со всеми вытекающими отсюда последствиями, – решил изменить имидж. Образ отмороженного бесшабашного бандюка, готового задушить мать родную ради "корабля-другого" доброго "плана" дался ему почти без усилий. Все это подкреплялось парой вполне крепких кулаков и хрестоматийно-отборного мата – единственной науки, которой Вася овладел в совершенстве. Со временем он так сжился с этим своим образом, что порою и сам не совсем различал, где говорит он, а где тот парень, которого все знали, как крутого отморозка Васю Штопора. Так и дожил он благополучно до двадцати семи годков, ничего по-настоящему не совершив и ничем крутым не прославившись. В кулуарах их небольшого мирка поползли слухи, что Вася вообще ни на что не способен, кроме как орать по ночам песни под окнами у какого-нибудь особо нервного пенсионера или "за здорово живешь" раскуривать на халяву малолеток под блатные расказни.
  Слон нашел Васю дома уже прилично раскумарившимся в компании трех девиц распутного вида. Разговор шел об одном дерзком ограблении, которое Вася якобы совершил пару лет назад в Ростове. Девицы хихикали и льнули к героической Васиной груди, то ли действительно принимая все сказанное им за чистую монету, то ли потому, что возле этой самой груди отвратительно-едким угаром дымила папироска – предмет вожделения всех здешних нариков.
  Увидев Слона, Вася быстро сменил тему разговора зная, что тот трепачей не жалует и может запросто надавать "крутому налетчику" по сусалам прямо в присутствии благодарных слушательниц. Налеты налетами, а о сексе вспомнить было самое время. И Вася вспомнил. Как благородный бандит благородному бандиту, он тут же предложил Слону любую девочку на выбор. Немного подумав, Вася расщедрился и добавил:
  – Ты та-аво: е-если хо-ош – бе-ери дву-ух… Мне-е не жа-алко, брата-ан, в нату-уре! Я ж во-ор в ду-уше и по-о жи-изни, а не ка-акой-нибу-удь та-ам лоша-ара ба-аклан…
  Заметив многозначительный взгляд Слона, Вася заткнулся.
  – Ты, моча-алка! – обратился он к одной из девиц. – Бы-ыстра схыва-атила го-остя за ру-учку и ма-арш в спа-альню! Че-ерез ми-инуту я слы-ышу тва-аи а-ахи-вздо-охи…
  Слон артачиться не стал и выбрал пышногрудую брюнетку. Расстегивая на ходу молнию брюк, он уволок ее в спальню. То ли уговоры Васи возымели действие, то ли Слон сегодня был на высоте своего мужского достоинства, то ли девица та раскумарилась так, что ей любой мужик казался сейчас Казановой, – а только ахи-вздохи под аккомпанемент безжалостного скрипа кроватных пружин не заставили себя долго ждать. В какофонию мелодии "любви по-русски" иногда добавлялись скупые мужские и протяжные женские стоны. Незаметно для слушателей они превратились в визг с причмокиванием и увенчались победно-диким мужским рыком в конце.
  Слон, застегивая брюки, победителем вернулся в компанию. Следом за ним плелась брюнетка, вытирая губы грязным носовым платком.
  – Та-аньку по-опро-обуй – со-осет ка-ак на-асос! – предложил Вася. – На-ата-ашка та-ак не уме-ет! То-очно те-ебе го-оворю, Сло-он!
  – Это почему же не умею? – взвилась брюнетка. – Чем я хуже ее?
  – Хуже, – заявила та, которую звали Танькой. – По сравнению со мной ты – соска!
  – Я соска? Я тебя урою…
  С визгом брюнетка бросилась на свою обидчицу и вцепилась ей в волосы. Вася предложил сделать ставки на пиво, но Слон почему-то отказался. А девки разошлись не на шутку. Пышногрудая Наташка норовила достать обидчицу туфелькой в живот, тогда когда Танька стремилась тут же сократить дистанцию и вцепиться брюнетке в волосы. Слон отметил, что на дальней дистанции предпочтительней смотрелась Наташка, а на ближней – Танька. Впрочем, созерцание битвы ему скоро наскучило.
  – Гони их отсюда на хрен! – сказал он, уже не глядя на героическое побоище двух обкурившихся проституток. – Разговор есть.
  Штопор мигом разнял девиц и взашей вытолкал из квартиры. Третья, та, что участия в сражении не принимала, с надеждой взирала на Васю. Но тот ее мольбам не внял, также выставив за порог. Когда двери за ними закрылись, стало тихо и по-домашнему уютно. Именно в такой обстановке нужно говорить о делах серьезных. Слон сделал паузу, подчеркивая значимость этого разговора:
  – Есть дело: настоящее, серьезное, крутое! Что скажешь?
  – А что-о ска-азать?
  – Заработать хочешь?
  – А кто-о же отка-ажется? – удивился Вася.
  – Вот и я говорю, кто? Тем более что и работенка-то плевая и святому воровскому делу нашему очень даже пользительная…
  – Да-а? – с интересом спросил Вася. – А что-о за ра-абота?
  – Следака одного, суку позорную, завалить нужно. Зверем его кличут. Может, когда слыхал о таком? Нет? Ну, дай Бог, чтобы никогда и не услышал. Он с нашим братом, говорят, такое вытворяет, что его за это, не то, что завалить – офоршмачить, и того мало! Впрочем, завалить – будет вполне достаточно. Он сейчас над одним хорошим пацаном изуверствует. Мальца знаешь?
  Вася ошарашено кивнул.
  – Над ним… – с неподдельной горечью заверил Слон. – Если не поможем братухе – замордует он его, гад, до смерти замордует. Вот, хорошие люди денег не пожалели. Найди, говорят толкового пацана, пусть подсобит. А мы ему деньжат отвалим и к теплой бригаде пристроим, коль соображалку включит, смекалку проявит да чистенько все и гладенько сработает…
  – Да-а? – от удивления глаза Васи полезли из орбит. – Что-о та-ак и ска-азали?
  – Клянусь тебе, Василек, именно так! Так что ты смекай быстрее, а то через два часа этот следак в месте одном укромном будет. Наша братва его туда специально выманила, чтоб работу тебе облегчить. А деньги – вот они… – Слон положил на стол пять стодолларовых купюр. – Пять косых, как с куста…
  Если до этого Вася еще сомневался, то теперь полностью уверовал в правдивости слов Слона. С такими бабками никто шутить не станет. Да и к тому же пять косых за каких-то две-три минуты работы, пусть даже и грязной – это клево! А чего стоит обещание взять в бригаду? Если такие бабки всего за одного хмыря ментовского платят – сколько же можно зарабатывать там? Все эти мысли мелькали в обкуренной Васиной голове со сверхзвуковой, как ему казалось, скоростью. Слон же подумал, что Вася попросту заснул. Он уже было, собирался идти искать кого-нибудь другого, как Вася вдруг ожил:
  – Я-а со-огласен…
  – Ты молодец, Василек, молодец! Я знал, что ты – человек серьезный и что на тебя всегда можно положиться. Как будешь работать? В смысле – чем? Волыну дать?
  – Не-е, я-а во-олы-ыной не-е уме-ю… Я пе-ером лу-учше, хо-орошо?
  – Как знаешь!.. Через час жду тебя в тупичке, что от Новоречинской в сторону Продольной. Есть там тупичок такой возле городского парка, знаешь?
  Штопор кивнул.
  – Ну, значит там… – сказал Слон. – Не опаздывай и не кури больше этой дряни, пока дело не сделаешь. Деньги отдам по окончанию – не мои, понимать должен…
  Слон сгреб со стола доллары и через секунду, громко хлопнув, за ним закрылась входная дверь. Вася же уныло поплелся в ванную и сунул голову под холодный душ. Это иногда помогало, когда нужно было быстрее избавиться от чумового кумара.
  
  5
  
  За неполные сутки, что прошли после их со Слоном визита в злополучную кладовку, сержант Петренко измотался так, что, казалось, готов был свалиться без чувств и заснуть где угодно, лишь бы не мешали. Но это чувство было обманчивым. Спать сейчас он едва ли смог бы. Нервное напряжение самых первых минут, вряд ли, конечно, можно было сравнить с его теперешним состоянием. Но и сейчас свершенное ими, будто дамоклов меч, нависало над головой несчастного и напуганного служителя Фемиды, грозя в любую минуту оборваться и погрести его под собой.
  Время тянулось так медленно, что казалось и вовсе остановилось. Едва дождавшись окончания дежурства, сержант сменился и, не прощаясь с коллегами, быстренько исчез. Из телефонной будки он позвонил Мухе. Трубку снял незнакомый человек:
  – Слушаю!
  – Мне нужен Му… Слава… – едва смог вымолвить перепуганный сержант.
  – Кто его спрашивает? – сухо поинтересовался казенный голос.
  – Я, наверное, ошибся, – пробормотал Петренко и повесил трубку.
  В квартире Мухи были посторонние люди. Неужели их вычислили? Неужели они провалились? Как такое могло случиться? Что теперь делать?
  Сержант сел на троллейбус и проехал три остановки до дома Мухи. Возле подъезда стояли две милицейских машины и карета "скорой помощи". Здесь же толпились немногочисленные зеваки из соседей и случайные прохожие.
  – Я из милиции. Что случилось?.. – не чуя под собой ног, спросил сержант у кого-то.
  – Человека убили, вот чего! Ваши уже там, – ответила женщина и указала в сторону подъезда, откуда выходил наряд патрульно-постовой службы при автоматах, сыскари в штатском и еще какие-то люди.
  – Я не из этого района, – спешно ответил сержант и поспешил перейти на другую сторону улицы.
  – Эй! Погодите, товарищ! А я вас знаю! Вы же ведь, кажется, дружили с покойным? – хлестнули в спину сержанта чьи-то слова.
  Гонимый безотчетным ужасом он побежал: прочь от этого дома, прочь от событий предыдущего вечера, прочь от себя самого. Не нужно ему было ни денег, которые давали свободу, ни самой этой свободы – только бы спрятаться, убежать, скрыться от этого кошмара, что будет преследовать его, наверное, до последних дней.
  Ни реплика незадачливого соседа, ни поспешное бегство сержанта не могли остаться незамеченными находящейся у подъезда оперативно-следственной бригадой. Любой милиционер, а сыскарь в особенности, по своим повадкам и инстинктам во многом схож с гончей борзой, которая кидается в погоню за любым объектом передвигающимся быстрее шага. А уж если становится ясно, что объект убегает именно от него, – то утроит силы, чтобы догнать, настичь любой ценой. В погоню за сержантом кинулось два наряда ППС на всем известных "бобиках" и опера на ВАЗе шестой модели.
  Был ли у Петренко шанс уйти от погони? Может быть, и был, подвернись ему на пути темная подворотня с запутанными лабиринтами дворов. Но как назло в этом районе таких подворотен не было. Сержант свернул во двор высотного дома, намереваясь незаметно нырнуть в какой-нибудь подъезд. Но с другой стороны навстречу ему уже несся, подпрыгивая на ухабах выщербленного до песка асфальта, "канарейка-вездеход" советских времен. А сзади, улюлюкая, как первобытные дикари, наседали на "шестерке" опера. Третья машина перекрывала отход в сторону городского парка. Сержанта обложили по всем правилам, зажимая в кольцо, которое начинало сужаться.
  Из окон многоэтажек выглядывали жильцы, с интересом наблюдая за происходящим. Из машин выскакивали люди в форме и без оной и неслись наперерез беглецу. Вряд ли кто-то из них думал сейчас о показателях или премиях, о новых лычках или звездочках. В такой момент в любом мужчине просыпается инстинкт первобытного охотника, зверя, настигающего свою добычу. Когда же руки греет самое, что ни на есть взаправдашнее оружие – чувства усиливаются вдвойне. В такие секунды ощущаешь себя "Богом все решающим" и оттого – всемогущим.
  Именно такие чувства испытывал младший сержант Морозов, работающий в органах без году неделя – всего четыре месяца. В горячечном запале погони он сдвинул пальцем предохранитель и, остановившись, вскинул автомат.
  – Не стрелять! – яростно заорал кто-то из оперов, но было уже поздно.
  Короткая и на удивление точная очередь вспорола ткань куртки на спине беглеца, свалив его в грязь. Секундой позже преследователи перевернули лицом вверх бесчувственное тело. Не было никаких сомнений в том, что человек мертв.
  Виновник происшествия стоял в сторонке. Ощерившись, он волком глядел на сослуживцев.
  – Ядрена дивизия! – выругался усатый опер, щупая пульс у свежеиспеченного жмурика и, обернувшись к младшему сержанту, на весь двор рявкнул: – Ты что же это, мать твою за ногу, натворил? Рэмбо, блин, хренов!
  – Я в ноги целил…– утирая сопли, промямлил тот.
  – Какие в жопу ноги? – возмутился опер. – Ты ж ему всю спину от затылка до поясницы продырявил!
  – А чего он бегал?! – как обиженный ребенок, у которого только что отобрали любимую игрушку, проворчал младший сержант.
  Опер сокрушенно покачал головой. Вот кого теперь берут на службу – скопище недоносков и придурков! Еще и оружие таким дают. Впрочем, чему удивляться? Те, что потолковее, за бугор уже давно подались в поисках лучшей жизни или в коммерческие структуры или, что гораздо хуже, в лагерь совершенно противоположный. Там и денег имеют поболе, и возможностей, и, конечно же, перспектив. Остались только такие. С ними и приходится работать. А что поделаешь? Известное дело: на безбабье и щуку раком!
  – Накройте его, – проворчал опер. – И неотложку вызовите. Хотя какая тут к чертям собачьим неотложка?! Оружие у этого орлика заберите, а то он глядишь с веселухи еще полгорода перешмаляет…
  
  По странному стечению обстоятельств, свидетелем этого происшествия стал человек, направлявшийся в тупичок возле парка, где у него была назначена встреча со следаком, расколовшим его десять лет назад. Слон, а это был именно он, конечно же, узнал в бегущем человеке мента с вокзала и чрезвычайно обрадовался такому исходу погони. Теперь, как ему казалось, ни одна ниточка не могла привести ментов к его дверям. Вскоре он расправится с ненавистным следаком и уберется из этого дрянного города. Имея деньги и свободу, он сможет создать где-нибудь свою банду, может даже такую же крутую, как группировка Папы. Он должен перечеркнуть свое позорное прошлое делами, о которых будут вспоминать в воровском мире десятилетиями. Осталось сделать совсем немного – рассчитаться сполна по кое-каким старым долгам.
  6
  
  Опергуппу к Саше Дима не привел. И не только потому, что, начиная с того убийства их обычно тихий, в общем-то, городок превратился разом в эдакое подобие Чикаго тридцатых годов. Много непонятного было в том убийстве, как и во всех остальных, посыпавшихся в последние дни на головы неподготовленных ментов. Трупов было много, хоть отбавляй, а раскрываемости – ноль или нуль, – кому как больше нравится. Майор бесился на оперативках, требуя результатов, потому что кресло под кем-то из высоких милицейских чинов начало заметно шататься. Чины давили на него, а он, как и полагалось по рангу, на рядовых оперов. Да только чего давить? Работать нужно, а не давить. Вот и работали. Не успевали одного жмурика в морг доставить, как тут же поступало сообщение о другом. Так и мотались из одного конца города в другой, по-настоящему розыскной работой не занимаясь. В таких условиях сдать майору Сашу – означало погубить девку на корню. Майор вцепится как клещ, тем более что высокие и богатые "спонсоры" ждут не дождутся любых результатов. К тому же Дима до сих пор до конца не был уверен в ее причастности к этому убийству. Слишком много неувязочек было, если не считать, конечно, фоторобота. Но что такое фоторобот – кусок бумаги, на котором изображен некто, кто, по мнению свидетеля, выходил из квартиры потерпевшей. Никто ведь не видел, как та женщина, что на картинке изображена, убила гражданку Смирнову? А это еще нужно доказать, что выходившая из квартиры как раз и была убийцей. Словом, одни вопросы и не единого на них ответа. У каждого из оперов собралось уже по пачке нераскрытых убийств. С какого начать и куда бежать – не знал никто. Потому и не бежали, а сидели и ждали, когда поступит очередной звонок об обнаружении жмурика. И дожидались…
  Двух очередных привезли с перерывом в полчаса. С одним все было ясно. Им оказался неудачливый коллега, который, возвращаясь с работы, был застрелен на глазах у десятков свидетелей младшим сержантом местной патрульно-постовой службы. Со вторым – сложнее: был убит дома, примерно сутки назад. Имел богатое криминальное прошлое и какое-то отношение к сержанту, убитому во дворе. Сержант в свою очередь имел отношение к автовокзалу, где так же случилось непонятное тройное убийство и глупейшая перестрелка, унесшая семь жизней.
  "Какой-то гордиев узел, да и только!" – подумал Дима.
  На его взгляд начать следовало с соседа покойного Вячеслава Мухина, который утверждал, что видел убийцу, выходившего из квартиры потерпевшего. Дима на всякий случай взял с собой занимательный альбомчик, где мирно, в отличие от реальной жизни, соседствовали известные в городе уголовники. Стоило показать свидетелю – может, кого и опознает.
  Максим Андреевич Гребенко, живший на одном лестничном пролете с покойным Мухой, открыл двери сразу, как только Дима показал ему в глазок свое удостоверение.
  – Я вас ждал, – заявил с порога хозяин.
  – Меня? – удивился Дима.
  – Ну, не вас конкретно, а кого-нибудь из серьезных начальников. Вы в каком чине, простите? – поинтересовался Максим Андреевич.
  – Боюсь вас разочаровать, в капитанском… – ответил Дима.
  – Пойдет! Хотя, если честно – ждал кого-нибудь посерьезнее, – признался пенсионер.
  – Это зачем же?
  – Как зачем? Я же ценный свидетель?! Милицию вызвал, убийцу окровавленного видел, со следствием работать не отказываюсь. Или скажете, что не ценный? – насторожился старик.
  – Ценный, ценный, – успокоил его Дима.
  – Вот, – примирительным тоном заметил старик. – Так что вы хотите узнать?
  – Все.
  – Все ли? – хитро прищурился Максим Андреевич.
  – Все. А что, есть проблемы?
  – Да нет, просто слышал от соседей, что дружка моего соседа покойного тоже застрелили. Это того, что в милиции работал. Вот я и подумал: служебное там расследование, честь мундира и все такое… Может, и не захотите вы вовсе про коллегу вашего покойного знать и мне велите помалкивать. Вы только скажите, я понятливый. Так что…?
  – Все рассказывайте, ничего не бойтесь, – заверил Дима.
  – А!.. Демократия, гласность, понимаю!.. Я человек армейский, старой, можно так сказать, закалки. Все понимаю, даже больше, чем иногда вслух произносят. Ну, раз все, так значит все. С чего начать-то?
  – Да с чего хотите. Хотя бы с того, откуда дружков соседа знаете? Он ведь уголовник был – клейма ставить негде, я прав?
  – Да как вам сказать? Человек он был спокойный, хоть и из бандитов. Жил одиноко, в подъезде никого не обижал, но силищу имел еще ту. Раз видел, как он рубль металлический пополам гнул. Признаюсь, удивил он меня тогда, ох как удивил! Но то когда было? Еще при Советах, поди? А вообще-то, тут раньше папаня его жил. Так вот, тот выпить большой любитель был. Водка его и сгубила. Когда сынок въезжал – думали, что повторится та же история. А вот и нет, не таким он был! Видать в маманю пошел…
  – Так как насчет дружков? – перебил словоохотливого пенсионера Дима.
  – А че дружки? Тот, что в милиции работал, иногда захаживал. Может, и выпивали – кто их знает? Тихо всегда было. Да и с кем бузить? Милиционер тот уж больно хлипким был – соплей перешибешь. А вот второго видел всего пару раз: когда весь в крови с большой сумкой из квартиры выходил, и накануне, когда чуть раньше вашего коллеги пожаловал.
  – Если я вас правильно понял, то вечером накануне убийства вы видели их втроем?
  – Ничего такого я не говорил! – возмутился пенсионер. – Я сказал только, что видел, как пришел тот мордастый, что вчера весь в крови уходил, а часом позже – коллега ваш. Слава им двери открывал. Это я видел, а чтобы всех вместе – этого нет, врать не стану.
  – А как расходились, вы случайно не видели?
  – Нет, это-то я как раз и пропустил. Кино по телевизору началось, вот и пошел глядеть. А когда фильм закончился – в подъезде уже тихо было, никто дверьми не хлопал. Это точно.
  – А что, милиционер тот в форме был, что ли?
  – Нет, не в форме.
  – Так откуда же вы знали, кто он?
  – Я же говорю, раньше приходил. Бывало что и в форме… А позавчера-сь формы не было – это я хорошо помню. Форму-то я завсегда замечу, сам ведь из военных…
  – А в день убийства, то бишь вчера, милиционер тот у соседа вашего случаем не появлялся, не видели?
  – Нет, не видел.
  – А тот, как вы выразились: мордастый! Он на милиционера не похож?
  – Нет, не похож. На уголовника он похож, вот на кого! Как сосед наш покойный…
  – У меня к вам, Максим Сергеевич, вопрос вот какой: ежели его еще увидите – опознать сможете?
  – Опознаю, – уверенно заявил пенсионер. – Я человек в прошлом военный, привык к наблюдательности и памятью пока что не страдаю. Точно опознаю!
  – Ну, тогда гляньте, если не трудно. Вдруг и отыщется там ваш знакомый?
  Пенсионер дважды пролистал принесенный Димой альбом и отложил с сожалением:
  – Нет, его здесь нет! – твердо сказал он.
  – Уверены?
  – Уверен!
  – Можно вам задать пару, так сказать, вопросов без протокола?
  – Отчего же нельзя? Задавайте.
  – Кто вам сказал, что сегодня вечером во дворе был убит сотрудник милиции?
  – Так ведь об этом вся улица знает…
  – Это случилось далеко от вашего дома, в соседнем квартале. Я спрашиваю, почему вы так уверены, что это был именно он?
  – Так это ж я его возле дома увидел, я и окликнул. Говорю: дружка, мол, твоего убили. А он бежать. Ребятки ваши, конечно, за ним вслед… А что вышло – вы и сами знаете.
  Все становилось на свои места. Дима знал, что кто-то из толпы окликнул сержанта, перед тем, как тот бросился бежать. Что двигало им – сказать уже невозможно. Может быть, ради незапятнанной репутации решился пробежать кросс покойный, а может – боялся чего. Теперь уже не расскажет. Одно можно было сказать наверняка: немалая степень вины за происшедшее лежит и на этом человеке, с его патологической страстью к чужим тайнам и их разоблачению.
  – Скажите, Максим Сергеевич, вы что, от глазка никогда не отлазите или только вечерами, когда делать нечего?
  Сосед безвременно почившего Мухи, всеми фибрами своей души на сотрудничество с органами правопорядка согласный, такого вопроса явно не ожидал и похоже всерьез и надолго оскорбился в самых праведных своих чувствах.
  – Мне пора, молодой человек. Был рад познакомиться и узнать, что не забываете старика, хотя бы тогда, когда у вас что-то происходит, – язвительно заметил он.
  С неприятным осадком на душе покидал Дима этот дом. Не приблизившись к разгадке этих убийств ни на шаг, он все же знал, что связку "автовокзал – Петренко – Мухин – неизвестный убийца" стоило отрабатывать детально и всерьез. Связка вполне могла быть надуманной, а смерть сержанта и происшествие на вокзале – совпадением. Но что-то подсказывало ему, что это и есть та самая ниточка, потянув за которую, рискуешь вытащить на свет Божий громадный змеиный клубок.
  
  7
  
  Гиперборей сидел за рулем и наматывал километры на колеса своего старенького "Фиата". Его путь лежал по невероятно избитой колесами тракторов проселочной дороге. Ямы и рытвины попадались буквально на каждом шагу. Несчастный автомобиль кидало и трясло. Волей-неволей в голову приходило высказывание классика насчет дураков и дорог. И снова трясло и вновь кидало. Мотор натужно ревел, будто зверь, попавший в западню. Вместе с ним трясся и ревел Гиперборей, проклиная белый свет вообще и себя в частности за то, что на ночь глядя надумал отправиться в эту поездку. На ухабах в бок нещадно впивался треклятый "Вальтер PPK", под сидением тарахтел, ползая по полу короткоствольный штурмовой пистолет-автомат "Кедр". Какая-то дешевая певичка из динамиков стереосистемы заунывно выла про большую, а потому – почти светлую любовь. А машину кидало из стороны в сторону и вместе с ней Гиперборея, стоически переносящего тяготы колесной жизни.
  И если бы только этими тяготами была занята его голова. Но, увы!
  Плохо было буквально все. Немезида затерялась где-то в дебрях большого города. Два подчиненных ему придурка так и не смогли выйти на ее след. Сейчас они уже должно быть окочурились, и Гиперборею предстояла веселая работенка: весь сегодняшний вечер и добрую часть ночи обустраивать им вечный приют. После этого у него будет еще двое-трое суток, чтобы найти Немезиду и закончить все дела.
  В конторе давно уже должны были все просечь. А если это так, то приказ на их устранение уже наверняка подписан и доведен до личного состава. Значит, у кого-то уже чешутся руки и дымят подковы, чтобы ринуться в драку. Двое-трое суток – это максимум. Если за это время он не найдет Немезиду, то проиграл.
  Впрочем, проиграть он может и еще в одном случае: если у нее не окажется того, что ему нужно. А вот выиграть?! Каковы у него шансы выиграть? Невелики, но они есть. И уж если это случится, то все плохое, что было в его жизни, забудется. Все оставшиеся отмерянные ему Богом дни можно будет тихо провести в каком-нибудь райском месте на самом краю земли. Там будут только пальмы, солнце и море…
  И пусть в вонючем отечественном Задрюпинске кто-нибудь снова с замиранием сердца вскакивает, вытягиваясь в струнку, когда в помещение заходит старший чин или ползает на брюхе и лижет нужные задницы, чтобы подсидеть соседа своего и получить место, приносящее фантастически-смехотворное жалование.
  Пусть бандиты грабят, а мошенники жулят; нищие побираются, а политики избираются; пусть в этой дрянной стране все идет так, как идет и будет так, как будет, – только без него. Он же вполне удовлетворится домиком у моря, загорелыми мулатками, солнцем и пальмами. Каждому свое!
  "Ка-аж-до-ому сво-е-о-о… Ка-аж-до-ому, ка-аж-до-ому сво-е-о-о..." – пел в унисон его невеселым мыслям мотор.
  Гиперборей так замечтался, что и не заметил, как выскочил к поселку, на окраине которого и располагался объект "Дача". Этот домик контора купила пару месяцев назад, когда они только приехали в город разрабатывать проект "Ньютон". Поселок был небольшим, а место укромным. Чего же еще, скажите на милость, может пожелать обычный неизбалованный жизнью спецагент, чтобы изредка отдохнуть или подальше от любопытных глаз решить какую-нибудь свою сверхсекретную проблему?
  На дворе, несмотря на конец августа, стояли прекрасные деньки, так что появление в домике на отшибе неизвестных новых хозяев вряд ли вызовет у кого-нибудь подозрение. Рядом – все блага сельского бытия: речка, лес, ферма. Приехали горожане покупаться, позагорать, ягод насобирать, молочка попить. Что в этом необычного?
  Гиперборей остановился возле ворот и, выйдя наружу, прислушался.
  Жужжали комары, изредка заводила свою трель какая-то лесная птица, треснула где-то далеко ветка – обычные звуки лесной жизни. Но что-то насторожило его, опытного матерого волка, какое-то неуловимое напряжение. Гиперборей достал пистолет и навинтил глушитель. Охота на утку уже началась, но ежели что – громыхать в такой близости от домов посельчан было неразумно.
  Красный "Опель-Рекорд" Жука стоял во дворе. Вокруг ни души, но напряжение с каждой секундой почему-то возрастало. Стараясь держаться в тени, Гиперборей двинулся к домику. У дверей он остановился, присел и принюхался. Домик был обитаем, из него явственно пахло жизнью. Гиперборей взвел курок и взялся за ручку.
  И тут громыхнуло.
  Стреляли из автомата со стороны сарая. Первая пуля прожужжала над самым ухом, вторая – легко оцарапала плечо, третья и остальные – наверняка разнесли бы его голову в щепки, не обладай он с незапамятных времен полезным навыком занимать горизонтальное положение моментально, сразу же, как только начиналась стрельба.
  "Кто???" – самый главный вопрос, который волновал его сейчас. Если одна Немезида, то шансы еще оставались, а если таки достали свои, то – практически не было. Возможно кто-то третий. В их работе сбрасывать со счетов случайное вмешательство третьих сил было бы огромной ошибкой.
  Как бы там ни было, но Гиперборей почти мгновенно оказался на земле и перекатился за толстый ствол сухого дерева лежащего поперек двора. Опасность сверху он скорее почувствовал, нежели заметил. Они выстрелили одновременно. Пуля противника раскаленным огнем впилась Гиперборею в бок. Зато его – похоже, попала точно в цель. Лица человека на чердаке видно не было, зато было слышно, как треснула, словно перезревший арбуз расколотая пулей голова. Автомат из-за сарая застрочил нервно и часто. Пули впивались в ствол, летели щепки и пыль. Гиперборей обернулся на его звук и прозевал падение тела с чердака. Оно шмякнулось за бревном, и в создавшейся обстановке узнать, кому оно принадлежало при жизни, – возможности пока не представлялось.
  Нападавший переместился к воротам. Автомат его снова ожил. На этот раз его целью стали колеса автомобиля. Сначала взорвалось левое переднее колесо, затем – заднее и, наконец, переднее правое. Автомат умолк. Гиперборею показалось, что скрипнула калитка. Выпростав из-под бревна руку, он отправил в сторону засевшего противника три пули. Ответа не последовало. А затем он услышал удаляющийся звук мотора своей машины.
  Преследовать беглеца он и не думал. В боку саднило. Рубашка и куртка сразу пропитались кровью. Нужно было перевязать рану, но вставать Гиперборей и не думал. Другой противник мог затаиться, ожидая от него именно этого шага. Хотя, если бы это была их группа, – за бревно наверняка просто бы кинули гранату, а уж никак не выжидали его шагов. И все же рисковать не стоило.
  – Я знаю, что ты здесь, – прохрипел он. – Давай поговорим…
  Старый прием, но ответом ему была лишь тишина. Превозмогая боль, Гиперборей перекатился на открытое пространство, готовый в любой момент вести прицельный огонь. Но никто по нему больше не стрелял. Упавшее с крыши тело лежало спиной. Гиперборей медленно подполз к нему и, развернув за плечо, приподнял голову. В мертвых глазах Михея застыло удивление и боль. То, что осталось от развороченной головы, с шумом стукнулось о землю.
  – Сука-а-а-а...!
  Верхушки тысячелетних сосен содрогнулись от нечеловеческого крика, вырвавшегося из могучей груди Гиперборея.
  
  8
  
  Поезд из Москвы прибывал строго по расписанию. Много интересных людей оказалось в нем на этот раз. Был среди них начальник одного торгово-планового отдела, благополучно переживший три судебных разбирательства относительно расхищения государственной собственности в особо крупных размерах. Присутствовал и известный в городе бизнесмен, на которого подлые конкуренты дважды совершали неудачные покушения и, по упорно ходившим в последнее время слухам, намеревались сделать это в третий раз. Имел честь находиться и сановитый чиновник, о коррумпированности которого "благодарные" горожане слагали легенды. Пребывал и депутат Государственной Думы, которого отправили на месте разобраться: что за движуха такая нарисовалась в спокойном доселе городе Н-ске? Народный избранник, явивший свой светлый лик пред местным электоратом, ничем таким примечательным на законотворческой ниве не прославился, зато был неплохо известен своим неравнодушием к представительницам древнейшей профессии с улицы Тверской и такой же невоздержанностью к "напиткам, веселящим кровь и радующим душу".
  Всех этих господ встречали возле вагонов разнокалиберные замы и замчики, телохранители и деловые партнеры, жены и любовницы, друзья и многочисленные коллеги. Да и как же иначе? Большие чины требуют большого к себе внимания, иначе зачахнут, потеряют свой лоск, и, не дай Бог, из господ превратятся в граждан!.. Где будут тогда все они, люди в массе своей серые и убогие, лишь волею случая оказавшиеся причастными к чему-то серьезному и важному?
  Каждый спутник имеет свое имя, лишь пока вращается вокруг большой планеты. Оторвавшись, он превращается в астероид или какой-нибудь там метеорит. Случается, конечно, что и те носят имена, но редко, крайне редко. Потому и тянется к "планетам", что покрупнее, разная там всякая мелочевка, как мухи к навозу, липнет, лелея одну единственную мечту: когда-нибудь самому стать планетой или упасть на нее, став с ней единым целым. Последнее относится к представительницам прекрасного пола, но ничуть не ставится им в упрек автором. Просто – такова жизнь и каждый волен, выбирать в ней сам: крутиться ли ему на чьей-то орбите или попытаться закрутить кого-то вокруг себя.
  Среди всех этих шишек и представительных людишек практически незамеченным осталось прибытие в город хмурых парней, коих наличествовало в общей сложности семь душ. Ехали они в разных вагонах, ничем не обозначая своей, друг к другу принадлежности. На вокзале они незаметно покинули вагоны и разошлись в разные стороны – каждый ловить свое такси. Даже адреса таксистам были названы разные, хоть и находились в одном районе.
  Никому, кроме беспечного вида гражданина и в голову не пришло бы обратить внимание на этих парней. Он же отыскал глазами их всех, стараясь запомнить не только лица, но и характерные особенности в манерах поведения каждого.
  После того, как наплыв прибывших и встречающих рассосался, человек еще какое-то время побродил по вокзалу, опытным взглядом вычисляя возможную слежку и, лишь убедившись в отсутствии оной, отправился в направлении троллейбусной остановки, но садиться не стал – пошел пешком. По дороге он забрел на почту и, теребя приклеенный накрепко ус, долго и основательно составлял текст телеграммы, которую и отправил, заплатив девушке в окошке десять рублей и тридцать пять копеек.
   Пару часов спустя в серьезном ведомстве прочли следующее:
  
  "Срочно. Совершенно секретно".
  Глаз – Первому
  
  "Группа-13" до места назначения добралась. Вероятность 99,9 % развития событий по сценарию "Альтернатива-2". Прошу принять неотложные меры для подстраховки "Группы-13" силами других подразделений".
  
  На нормальном языке это обозначало примерно следующее:
  "События развиваются непредсказуемо. Весьма высока вероятность появления на арене трех и более сил заинтересованных в получении информации или даже всех материалов по проекту под кодовым названием "Ньютон" и имеющим намерение ее дальнейшего использования в своих, отличных от интересов ведомства, целях".
  
  ГЛАВА 5.
  СТОЛКНОВЕНИЕ ИНТЕРЕСОВ
  1
  
  Дождь шел всю ночь и все утро. Крупные капли стучали по мостовым и дворам, по паркам и аллеям, по крышам и витражам, по окнам и водосточным трубам. Город как-то разом потерял весь свой лоск, стал скучным и унылым. Автомобили, точно корабли, рассекали огромные лужи с мутной и грязной водой, скопившейся у бордюров. Люди укрывались от непогоды капюшонами и зонтиками, бежали по мокрым тротуарам, стремясь поскорее спрятаться под крыши домов, магазинов и офисов.
  Бар "Дельфин" ничем не выделялся среди десятков таких же заведений по всему городу. Но почему-то именно здесь загадочная русская незнакомка назначила Тому Бойлу встречу. Он сидел за столиком у окна и, уныло взирая на окружающую его действительность, ждал. Новый костюм, который в силу известных обстоятельств пришлось экстренно приобретать, – сидел на нем отвратительно. Но ничего лучшего в этом городишке, к сожалению не нашлось. Молоденькая ярко накрашенная продавщица салона-магазина, невероятно дорогого даже по меркам Европы, – настойчиво предлагала Тому это чудо турецкого ткачества как модель класса "Элит" чуть ли не от самого Джанни Версаччи.
  Стоило бы, конечно, развеять ее иллюзии, но прилично воспитанному английскому джентльмену не пристало спорить и скандалить с женщиной. Проявляя невозмутимое спокойствие, Том рассчитался кредитной карточкой, благо – эта услуга в магазине, где торговали не чем-нибудь, а эксклюзивом от прославленного Парижского кутюрье, – имелась. Снимать деньги в банке – означало привлечь к себе ненужное внимание, а уличных банкоматов за те два дня, что он провел в городе, почему-то так и не обнаружилось.
  Том ерзал и крутился на стуле, стараясь пообвыкнуться к причудливому фасону костюма от Версаччи околобосфорского пошива. Он заказал сто граммов бренди, отчего-то именуемого здесь коньяком, и двойной кофе. Напитки были сносными, звучала легкая приятная музыка, а за окном монотонно и глухо барабанил дождь.
  Двери бара распахнулись. Она вошла и, цепким взглядом профессионала окинув зал, на секунду задержалась на Томе. Капельки дождя падали на пол с ее зонтика. Она была красива. Том подумал, что у него дома, такие женщины, как правило, ездят в дорогих машинах, носят бриллианты и работают ведущими на телевидении, но уж никак не носятся по городу с пистолетом в кармане и не служат в спецслужбах. Это только у Джеймса Бонда сплошь да рядом одни красавицы – в реальной жизни все обстоит иначе. Не без того, конечно, что иная дорогостоящая смазливенькая шлюшка, залезши в кровать к обладателю секретной информации, побежит потом и продаст ее спецслужбам. Да и среди обслуживающего разведку персонала порой встречаются очень интересные особы. Но чтобы вот так: красавица на переднем краю опасной оперативной работы – такого у них не бывает никогда. Подобная женщина у него на родине ассоциируется с роскошью и уютом, а если она ко всему тому еще и умна, то – с серьезным бизнесом. Не важно, в какой роли: как спутница или как деловой партнер. Несомненно, лишь одно – место под солнцем ей обеспечено на долгие годы.
  Том смотрел на вошедшую девчонку и не мог понять, что заставляет ее, молодую и красивую, жить такой жизнью? Впрочем, если попытаться – объяснение всегда можно найти. Например, гены!
  Она взяла "Мартини" и уселась напротив. Что-то неуловимо странное было в ее глазах и манерах поведения – Том это заметил сразу.
  – Мисс Виктория? – спросил Том, первым нарушая затянувшееся молчание.
  – Она самая, – заверила девушка. – А вот ты-то что за гусь?
  – Гусь…? Почему гусь? – удивился он. – Меня зовут Том! Том Бойл…
  – Понятно.
  Она молчала и смотрела куда-то за левое плечо Тома. Если бы там не находилась стена – Том непременно бы обернулся. Такой взгляд собеседника мог быть понятен и объясним только в одном случае: если за спиной находился кто-то или что-то, о чем не представлялось возможности сообщить. Но в данном случае это было исключено. Том сперва подумал, что что-то не так с его костюмом, но потом смутные подозрения начали закрадываться в душу. Очень уж отрешенным был взгляд блондинки, сидящей напротив.
  – Я представляю… Впрочем, думаю, что вы и так знаете, кого именно я представляю!
  Глаза ее ожили.
  – Нужно действовать быстро, – цепкий пронзающий взгляд впился в лицо Тома. – Промедление смерти подобно. Со дня на день здесь начнется такое… Что у тебя есть?
  – Информация, – ответил Том и опустил глаза долу, предвидя следующий вопрос.
  – Покажи.
  – Она здесь, – Том прикоснулся указательным пальцем к виску.
  – Разумно, – заметила она. – И что за информация?
  – Сначала расскажите вы, что есть у вас? – мягко возразил Том.
  – У меня есть два фрагмента карты из четырех, – ответила она.
  – И что на них?
  – Улицы, парки, музеи, стадионы – ты что, не знаешь, что обычно изображают на картах?
  – Что еще?
  – Красным карандашом на каждом фрагменте помечен определенный квартал. В него помещается полтора десятка стоквартирных многоэтажек, не считая частного сектора.
  – Это все?
  – Нет, не все. С обратной стороны карты – части какой-то формулы. Остальное, я так думаю, на недостающих фрагментах.
  – Что за формула?
  – А шут ее разберет! Математическая какая-то…
  – Что на тех фрагментах, которые находятся у вас?
  Девушка достала ручку, разграфила салфетку на четыре равносторонних треугольника и написала.
  – Судя по тому, что я вижу, – у вас фрагменты первый и третий, верно?
  – Верно, то верно! Да вот только я до сих пор не знаю, что есть у тебя?
  – Я же говорю, информация!
  – Я никуда не спешу и готова слушать тебя, милок, вплоть до второго пришествия.
  – Сначала расставим все точки над i. Мы располагаем информацией о том, что профессор разделил свой труд на четыре части. Местонахождение каждой – пометил на карте, но не явно. Предстоит решать ребус: четыре фрагмента – четыре главы или части – точно уж не знаю. Значит, формула должна дать нам четыре координаты. Впрочем, в одном месте мы, скорее всего, вряд ли уже что-то найдем. Содержимое этого тайника, по меньшей мере, неделю гуляет по городу, а возможно уже и далеко за его пределами.
  – Это еще почему? – ее твердая рука молниеносно метнулась к его воротнику.
  – Потому, что в конце прошлой недели часть труда профессора Чернышева предлагали к продаже некие ваши кавказские соотечественники в одной богатой и влиятельной азиатской стране. Условием продажи была отсрочка доставки на две недели. Исходя из этого, можно предположить, что к тому времени эта часть уже попала в их руки или вот-вот должна была попасть. Скорее всего, на тот момент она еще не покинула пределов города. Иначе ее бы доставили покупателю за два, максимум – за три дня, – сказал Том, мягко убирая ее руку с лацкана своего пиджака.
  "А девчонка нервная! Ей бы расслабиться, успокоительного попить…" – подумал он.
  И тут, словно гром средь ясного неба, на него снизошло озарение. Стеклянные глаза, угловатые движения и дерганое поведение вдруг разом нашли себе логичное объяснение. Как шпион, он просто не мог этого не знать. Пасьянс сложился, все становилось на свои места. Все, кроме одного: что теперь ему делать с обреченной наркоманкой, которой Центр так много наобещал? Если даже, как она говорила, дело выгорит, – переправиться с ней через границу будет весьма затруднительно, если и вовсе не невозможно. А дальше? Дальше вообще-то была уже не его забота. Ее ждут, вот пусть и решают сами, что с ней делать?
  – Как вы намерены действовать? – спросил он.
  – Я знаю, у кого третий фрагмент и планирую раздобыть его в ближайшее время.
  – А четвертый? Что дадут нам три фрагмента, если общая картина так и не прояснится?
  – Его сейчас ищут.
  – Вы привлекли к этому делу кого-то со стороны? – с едва скрываемым раздражением спросил Том.
  – В темную, друг мой, в темную! Впрочем, об этом, как ты выразился – деле и так уже наслышано почти полгорода, так что риск невелик. Одной фигурой больше, одной меньше – особой роли не играет! Но я девочка осторожная, так что расслабься.
  – Вы знаете, где его искать?
  – Нет, но нюхом чую: фрагмент где-то рядом.
  – Кто тот человек?
  – Не имеет значения, я сама улажу эту проблему.
  – Какую роль вы отводите мне: сидеть и ждать?
  – Прикрывать будешь. В последнее время слишком многие хотят увидеть мою спину в прицеле своего пистолета.
  – Понимаю, – кивнул Том. – Каким будет план?
  – Завтра вечером в десять я жду тебя на перекрестке улиц Советской и адмирала Нахимова. Оружие у тебя с собой есть?
  Том отрицательно покачал головой.
  – Не бзди, найдем! Не Бог весть что, но стрелять, думаю, будет.
  Том кивнул.
  – Тогда до вечера, – она поднялась, но вдруг, словно вспомнив о чем-то, снова опустилась напротив Тома. – Я хотела спросить тебя кое о чем, как они там?
  Том заметил, как лед в глазах этой странной женщины начал таять.
  – У них все нормально. Уже шесть лет они живут в небольшом домике в предместье Лондона, ни в чем не нуждаются, ждут твоего возвращения.
  – Ждут?
  – Очень ждут!.. Возможно, это единственное, что для них по-настоящему важно: вера в то, что в один прекрасный день двери их дома откроются и…
  – Хватит! Завтра в десять, – ее глаза снова стали ледяными.
  Не прощаясь, она направилась к дверям, оставив на столике дымящую сигарету и недопитый бокал "Мартини".
  
  2
  
  Вася Штопор брел по мокрым улицам и думал о перспективах, которые откроются ему после этого дела. Серьезная и ответственная работа – это когда сплошь и рядом одни крутые пацаны, настоящие братки, прикрывающие ему спину. А по вечерам самые красивые и дорогие девочки – все поголовно его. И еще деньги, со всем тем, что к ним непременно прилагается.
  Вася даже зажмурился, боясь спугнуть удачу или ненароком проснуться. Пальцы его крепко сжимали рукоять ножа – верного спутника любого уличного уркагана. В голове еще до конца не прояснилось, но чувствовал он себя уже достаточно уверенно, чтобы свернуть горы. Что и говорить о каком-то там убогом менте, которого предстояло завалить?
  Со Слоном встретились в условленном месте. Кореш заметно нервничал – это Вася отметил сразу, но значения не придал. Оно и понятно: организовать такое дело и оставаться спокойным мог только супермен или дебил. Вася был далек от мысли, что Слон переживает за него. Воровское братство хоть и существует, но что касается работы – каждый отвечает сам за себя. Потому, что если накроют по-настоящему, то вряд ли кто способен не расколоться о содеянном и молчать подобно Зое Космодемьянской. Главное, не наговорить лишнего, не относящегося к тебе лично. Подельников это вроде как бы и не касается – мало кто из тех, что сейчас чалятся на нарах, не сдал на допросах с пристрастием дружков, с которыми проворачивал конкретное дельце. Это даже вроде, как бы и не западло! Важнее другое – не подставить людей, к делу, по которому тебя прессуют, отношения не имеющих. Вот это уже западло самое, что ни на есть, настоящее. За такие делишки на зоне наказывают по всей строгости – как говорится – военного времени. Из этого вытекало, что волнений у Слона должно было быть валом. То, что Вася в случае чего может сдать, – Слон наверняка предвидел. И хотя за спиной у того, судя по всему, люди весьма и весьма нехилые, случись что – особо за него задницу рвать не станут, потому что сам он, Слон, личность в воровском мире незначительная и серьезных хлопот больших людей вряд ли стоящая. Вот и волнуется подельничек, как бы и свой интерес с этого дела поиметь, да еще и на нары не загреметь.
  Так объяснял себе Вася Слоновы переживания, но был весьма далек от истины. Не знал он, что нет за спиной Слона никаких больших людей, как и о судьбе своей, уготованной "заботливым" подельником, также не догадывался.
  Следак появился в назначенный час и, присев на лавочке, развернул газету. Вася отчетливо видел его спину, в которую предстояло воткнуть нож. Место было тихим и укромным, вокруг – ни души. Слон подтолкнул Васю в спину: "давай мол, не дрейфь!". Нетвердой походкой Вася направился к цели и переложил нож в рукав куртки. Возле скамейки он остановился и огляделся по сторонам.
  Следак видать что-то почуял, обернулся. Их взгляды встретились.
  – Тебе чего, пацан?
  – За-акурить не-е найде-отся? – вяло спросил Вася.
  – Не курящий я. И тебе не советую, здоровье нужно беречь!
  – У-ум-мри, ко-озе-ел! – Вася с визгом бросился на Зверя.
  Нож, появившийся из рукава, дважды по самую рукоятку вонзился в спину следака. Вася ожидал, что тот сразу упадет, обливаясь кровью, на губах появится кровавая пена, или, на худой конец, хотя бы прерывисто захрипит. Но ничего такого не случилось. Как ни в чем не бывало, следак поднялся. В руке у него был пистолет, дуло которого смотрело Васе в грудь. Не на шутку испугавшись, Вася бросился на него и снова вогнал нож на этот раз в живот.
  Выстрела он не слышал и боли не почувствовал. Просто в груди зазудело и рубашка отчего-то стала мокрой.
  "Черт! Вроде ничего не делал, а так вспотел?!" – подумал Вася, продолжая наносить, как ему казалось, молниеносные удары по телу врага. Глаза того были на выкате, но он почему-то продолжал стоять на ногах, хотя, по расчету Васи, должен был бы упасть уже давно. Второй выстрел он увидел. Яркая вспышка из черного дула – и на руке, в которой Вася держал нож, вдруг отчего-то не стало двух снесенных пулей пальцев. Сквозь хлещущую кровь Вася видел обломки раздробленной кости. Боли по-прежнему не было, зато появилась злость. Вася налетел на обидчика и яростно заколотил по нему кулаком и рукояткой ножа в окровавленной руке. Силы начали покидать его, когда следак, наконец, стал падать. Следом за ним повалился на землю и Вася. В груди что-то булькало, а в глазах мутилось. Тело рядом с ним застонало и начало шевелиться. Тут в поле зрения появился Слон.
  – Певец, помоги! – жалобно взмолился следак, пытаясь отползти от Васи.
  Слон, не говоря ни слова, прижал к голове следака пистолет и нажал на курок. Васю окатило теплыми обломками черепа и мозгов и обдало свежим запахом смерти.
  – Сло-он, по-омо-оги! – в свою очередь взмолился Вася, с ужасом осознавая, что такая же участь ожидает и его самого. – Я-а не-е ра-ане-ен. Та-ак, за-ацепи-ило чу-уток…
  – На войне, как на войне! Слыхал? – вдруг мудрено и вместе с тем как-то отрешенно изрек Слон, и глаза его недобро блеснули.
  Наконец он загадочно улыбнулся, хищно так, совсем по-звериному. Было в его глазах что-то безумное, и лишь теперь Вася понял все… все, что не разглядел "по укурке".
  – Грязно сработал, пацан, но я не жадный – вот твои бабки, – Слон кинул на землю несколько стодолларовых купюр. – Закажи себе хороший ящик и приличный костюм. Как-никак, а впереди у тебя целая вечность!
  От этих слов у Васи похолодело внутри.
  Сухо щелкнул взведенный курок, и Вася увидел перед своим носом огромное черное дуло, которое, казалось, могло поглотить его всего, целиком. Но не поглотило, а лишь взорвалось ярким снопом света, и Вася провалился в небытие, так и не ощущая боли.
  Слон вытер о траву испачканные кровью руки и одежду. То, о чем он мечтал долгие годы, наконец, произошло, но ожидаемого восторга почему-то не принесло. Он безразлично взирал на тела двух "побратимов", чья кровь перемешалась в одной большой луже, и думал о том, почему так бывает, что лишь со смертью одного человека жизнь другого только начинается? Этим другим сегодня был Слон. Кроме того, он был свободен, у него были деньги и голова на плечах. Что еще нужно человеку, чтобы начать жить так, как хочется, а не так, как велят?
  Блаженно улыбаясь, Слон покинул тупичок, исполненный самых радужных надежд.
  Он не мог даже предположить, что тугая петля вокруг его шеи уже начала стягиваться и что десятки самых разных людей спустя лишь каких-то пару часов ринутся по его стопам, жадно втягивая возбужденными ноздрями запах следов новой жертвы.
  
  3
  
  Пригородная электричка "Зеньково – Н-ск", идущая в половине девятого вечера в это время года как обычно была заполнена до отказа. "Счастливые" безлошадные обладатели загородных участков и фазенд везли в город выращенные своими руками овощи и фрукты. Иные возвращались после выходных, разжившись у живущих в селе родственников куском мяса, десятком-другим яиц или иной снедью, с коей у малообеспеченных особ с городской пропиской и сельскими корнями почти всегда наблюдается напряженка.
  Поскольку давка в вагонах обычно нешуточная – то и дело слышалось что-нибудь веселенькое типа: "Женщина! Осторожно! У меня же яйца!" или: "Мужчина, а не могли бы вы…" и практически мгновенный хамоватый ответ: "Могу!". После чего вагон, напоминающий большую набитую селедкой бочку, вздрагивал, сотрясаемый мощным хохотом. Случались и иные казусы, рожденные неумным народным интеллектом и смекалкой. В общем, ехали шумно, дружно и весело.
  Занятые своими проблемами пассажиры почти не обращали внимания на могучей стати человека с бледным как мел лицом. У него не было никакой поклажи, но, тем не менее, его прижало к дверному косяку чьими-то неподъемными баулами. Каждая неровность дороги, каждый толчок проклятых баулов или везущих их попутчиков дикой болью отзывались в его теле. В вагоне стояла духота. Гиперборей знал, что потерял много крови и из последних сил стремился не грохнуться в обморок. В домике нашлись тряпки и водка. Он обработал рану и извлек пулю. Ничего серьезного вроде бы быть не должно: жизненно важные органы не задеты. Пару дней отлежаться – и все будет в норме. Вот только слабость и потеря крови волновали его всерьез потому, что не было у него в запасе этой пары дней. Дел-то было – всего ничего: забрать фрагмент, похоронить сотрудничков, а то и вовсе – облить дом с двумя трупами бензином и поджечь. И, как назло, совершенно непредвиденно и по-идиотски положение усложнялось там, где проблем вообще не должно было случиться. Но вмешалась она, и все пошло на перекос. Вместо двух трупов в доме в конечном итоге оказался один, фрагмент из тайника исчез, а в боку зияла небольшая, но чрезвычайно неприятная дыра. Но с ней, черт побери, не так все страшно. Хуже, что исчез фрагмент. Если он уже у Немезиды – это еще куда ни шло. Паскуднее будет раненым бегать по городу за перепуганным идиотом, невесть что с этим фрагментом сделавшим.
  Последняя перед вокзалом остановка, была новым микрорайоном, построенным десять лет назад на отшибе. Именно здесь проживали те, что, выбравшись из сел, устроились на заводах и фабриках и осели в городе. В вагоне стало просторнее. Увидев бледность Гиперборея, какая-то старушка протянула ему флакон с валидолом.
  – Что, сынок, сердце?
  – Спасибо, маманя! – слабо улыбнувшись, отказался он. – Это бывает, сейчас все пройдет.
  – Ты присядь, сынок! Так скорей полегчает.
  Гиперборей опустился на жесткое кресло и, откинувшись на спинку, устало закрыл глаза. В розовых кругах, плывущих перед взором, виделось ему лазурно-голубое море и такого же цвета небо. Яркое ласковое солнце приято грело, а приветливые открытые лица людей улыбались ему. Вокруг слышалась незнакомая речь. Чьи-то нежные руки ласкали его волосы, а губы целовали шею и грудь. Легкий ветерок приятно освежал, в душе было покойно, и мир казался ему похожим на сказку.
  – Конечная, – услышал он над ухом чей-то нервный голос и открыл глаза. – Алкаши чертовы! Спасу от вас нет, – резюмировала толстая баба в железнодорожной форме.
  Серая тоска окружающей его повседневной реальности возвращалась вместе с раздраженной кондукторшей и слабостью, навалившейся на тело с удвоенной силой.
  Покидая вагон, Гиперборей проверил пистолет за ремнем брюк и деньги в боковом кармане. В той реальности, где он пребывал, запросто могли и обобрать, пользуясь давкой и его теперешним состоянием. Но на этот раз вроде обошлось, все было на месте.
  Он взял такси и назвал адрес. Таксист резво тронул. Унылые улицы, умытые дождем и слегка украшенные светом неоновых реклам над дверями магазинов и питейных заведений всех рангов, быстро заскользили за окном.
  
  4
  
  Семен Матвеев попал в плен к полевому командиру Ахмаду Джумарову в начале тысяча девятьсот девяносто шестого года. Их БТР подорвался на мине близ Аргунского ущелья, и с того момента жизнь круто натянула удила.
  Очнулся Семен в каком-то подвале грязном и выложенном глиной. Нестерпимо воняло гнилью и разложением. Рядом зло фыркал командир отделения, прапорщик Сахно. Прапорщик был слегка контужен и ранен в ногу. Семен, кроме нечеловеческой головной боли и нескольких ссадин на лице, иных увечий на себе вроде бы не нашел. Впрочем, никто из них медицинскими познаниями не обладал. Удовлетворились лишь внешним осмотром и ощупыванием друг друга, насколько это позволяли цепи, сковывающие пленников.
  – Чё, мля, делать-то будем? – проорал контуженый прапорщик.
  – Выживать! – твердо заметил Семен.
  И он выживал всеми доступными способами.
  Прапорщик оказался хоть веком и старше, но глупее. Неделю спустя его отрезанная голова валялась в грязи возле их подвала. В небольшое окно над самой землей Семен видел пустые глазницы и вывалившийся наружу язык. После – местные мальчишки играли этой головой в футбол, а потом стреляли в нее из лука. Лучшего примера тому, что делают здесь с зарвавшимися чужаками, – было и не придумать. Терпением и покорностью Семен вскоре заслужил себе некоторое доверие со стороны пожилых аксакалов. Молодые по-прежнему смотрели на него с презрением, как на чужака и врага.
  Все изменилось, когда Семен сам изъявил желание принять Ислам. Еще какое-то время он, правда, доказывал свою искренность, но после свершения обряда обрезания и активного участия в двух-трех вылазках небольшого отряда Ахмада Джумарова – стал своим. Особое же расположение своих новых единоверцев Семен заслужил совсем недавно, уже после начала второй чеченской кампании, когда на российском блокпосту лично снял со снайперки полковника Степанова. Полковник возглавлял батальон спецназа, особо отличившегося при зачистках некоторых занятых боевиками селений, за что и стал личным врагом самого Шамиля Басаева.
  То, что рука, покаравшая полковника, была славянского происхождения, – особо польстило многим чеченцам. Вот, дескать, даже если вы всех нас уничтожите – мы все равно будем сражаться с вами руками ваших же земляков, и победим.
  Сейчас Иса (таково было его новое мусульманское имя) сидел за баранкой бортового КрАЗа, везущего согласно документам в Н-ск для местного ликероводочного завода двадцать бочек с коньяком из столицы Дагестана – Махачкалы. Рядом с ним сидел рыжий Ильяс и напевал какую-то заунывно-бесконечную арабскую песню о молодом парне безответно влюбленном в Гюльчатай – прекрасную и гордую красавицу.
  В крытом тентом кузове за бочками сидели еще двое: Батыр и Мансур. Оба, вопреки наставлениям Аллаха, всю дорогу были здорово пьяны, а в одной из бочек, где и в самом деле был дагестанский коньяк, за время поездки заметно поубавилось.
  Крайние же к охранникам бочки содержали нечто иное, чем ароматный нектар, запрещенный своим детям Аллахом. Именно их содержимое заставляло Семена нервно подпрыгивать на каждом ухабе, крепче держась за руль. Восемь бочек с гексогеном кого угодно заставили бы нервничать. Но дело – есть дело! Чтобы не вызывать сомнений именно Исе в силу его славянского происхождения надлежало отвезти взрывчатку в Н-ск. С ее помощью правоверные братья отомстят презренным гауярам за все те страдания, что выпали на долю маленького, но гордого горного народа. Никаких страхов, никаких сомнений! Он просто должен сделать это, и точка. Какое имеет значение, что среди этих самых гауяров он вырос? Теперь эти люди для него чужие, потому никаких угрызений совести Семен сейчас не испытывал.
  Последний гаишный пост, как и большинство дороги, рассчитывали миновать без проблем, но те, как назло, случились. Молоденький сержант то ли телевизора насмотрелся, то ли газет начитался, то ли не понимал еще особенностей своей простой, но доходной работы, – а только машину с непонятными номерами тормознул и попросил предъявить документы и путевой лист. Семен спокойно показал. И тут началось непредвиденное:
  – Мне нужно взглянуть на груз, – заявил гаишник.
  Но и это вряд ли испугало бы Семена. Когда же сержант пожелал проверить, что находится в бочках, он лишь слегка занервничал. Но после того как настырный мент указал на тент, за которым прятались Батыр и Мансур – струхнул всерьез. На выручку как всегда пришел Ильяс.
  – Что случилось, командир?
  – Ничего, – огрызнулся сержант. – Хочу взглянуть, что у вас там?
  – Там тоже бочки! Ты что, не грамотный, читать не умеешь?
  – Здесь написано: двадцать штук! А тут только восемь. Где остальные?
  – Остальные там, за брезентом…
  – А почему отдельно? – с подозрением поинтересовался постовой.
  – А потому, дорогой, что сорт другой, чтобы не перепутать…
  – Я хочу взглянуть, – твердо заявил он.
  – Послушай, командир! Нас так даже на границе не прессовали, – с возмущением заметил Ильяс и тут же понял, что сморозил глупость.
  – На какой границе? – спохватился мент.
  – Известно на какой: с Дагестаном, – как можно спокойнее заметил Ильяс.
  – Я должен посмотреть, что в тех бочках? – повторил сержант.
  – Послушай, командир! Ну что ты к нам пристал? Вот тебе сто долларов, отпусти ты нас. Мы тебе еще и коньячку набулькаем. Ну, на кой тебе это нужно: бочки двигать, тент снимать? Нас люди в Н-ске ждут, волнуются. Мы и так на два дня опаздываем.
  Сержант с сомнением посмотрел на деньги и замотал головой.
  – А вдруг там оружие или наркотики? – хитро прищурившись, заметил он. – Я же, можно сказать, последняя линия обороны?
  – Возьми две сотни, – расщедрился Ильяс. – Некогда нам, понимаешь?
  – Я все равно посмотрю! – упорствовал тот.
  – Раз так – смотри! – махнул рукой Ильяс и тревожно огляделся по сторонам.
  В небольшой стеклянной коморке, из которой выполз мент, никого вроде бы больше не наблюдалось. Вокруг – ни души, да и машин проезжих не видно.
  – Жаль, что с нами нет моего брата Мансура, – обронил Ильяс.
  Это был условный сигнал притаившемуся за тентом брату. Сержант полез в кузов пробираясь среди бочек. Вот он достиг тента и отодвинул его в сторону. Ильяс отвернулся. Что произойдет дальше – можно было и не смотреть. Тысячу раз видел, ничего интересного. А за окружающей обстановкой понаблюдать как раз стоило – навстречу шли два грузовика и легковушка.
  Из кузова раздался удивленный вскрик, глухой звук удара и противное бульканье. Мансур не удержался и вскрыл тупому гаишнику глотку. Что в этом интересного? Теперь вся машина в крови, но осуждать брата Ильяс не мог.
  Когда их селение заняли русские и узнали, что там живет семья самого Мансура Галясова, бывшего правой рукой Ахмада Джумарова, – радости их не было предела. Обкурившиеся изверги избили и изнасиловали жену и старшую дочь Мансура, пытая у них, где он? Но и этого им показалось мало. Когда уходили – кинули в окно его дома гранату. Знай, мол, бандюга, кто здесь хозяин.
  Вернувшийся ночью Мансур обнаружил развороченный дом и изуродованные тела всех, включая престарелую мать и младшего сына. Тогда он на Коране поклялся отомстить. Что ж, это его право! Как мог осуждать брата Ильяс?
  Водитель встречного ГАЗ-54 подозрительно оглядел их, но не остановился. На дороге снова было пустынно. Ильяс постучал по борту:
  – Ну что там, порядок?
  – Полный, – ответил Мансур. – Как барана, одним ударом…
  – Выгрузим здесь или повезем в город?
  – Конечно здесь! Вдруг еще один такой ишак попадется? Зачем нам лишние проблемы?
  Семен с Ильясом достали тело и, отнеся его в стеклянную будку, с размаху бросили на пол.
  – Поехали, Лечо ждет.
  Семен завел мотор, и минутой позже они снова мирно двигались по направлению к городу.
  5
  
  Саша стояла напротив яркой девицы, ревниво оглядывающей ее с головы до ног.
  – Вы, собственно, по какому делу?
  – По служебному! Я журналистка, Козлова моя фамилия, может быть, слышали?
  – Может быть, слышали, а может – нет! – уклончиво ответила девица. – Вам назначено?
  – А что, нужно непременно назначать? – вопросом на вопрос ответила Саша.
  – Видите ли, девушка! Журналист вы или нет – значения не имеет. Роман Викторович очень занятой человек. А я получаю зарплату именно за то, что помогаю организовывать его время и работу.
  "Досуг, похоже, тоже!" – зло подумала Саша, но промолчала. Спорить с этой самовлюбленной курицей не хотелось. Да и настроения не было.
  Утро совершенно неожиданно началось с головной боли. Саша объяснила это плохой погодой и перепадом давления. Пришлось пить аспирин. Боль ушла, но тяжесть осталась. Она вообще хотела отложить на сегодня все дела, но бездействие казалось много страшнее головной боли. Поэтому пришлось собираться и переться через полгорода, чтобы какая-то там секретутка фыркала на нее, словно взбесившаяся фурия. Может быть, у нее тоже с утра болела голова или выдалась плохая ночь? Для женщины это достаточно веская причина весь день быть стервой.
  Дверь барского кабинета отворилась, и на пороге показался он: крохотный царь и безраздельный властелин столь же маленькой фирмочки, занимающейся не то куплей-продажей, не то еще какой-то ерундой, – Зуев Роман Викторович.
  Был он как раз таким, каким Саша его себе представляла: небольшого роста, полненький и непременно с крупной плешью на макушке. Без труда можно было узнать в нем рьяного и непримиримого борца за идеи коммунизма в недалеком прошлом, равно как и ревностного поборника демократии ныне. Люди зуевской породы не пропадали ни при одной власти потому, что всегда эту власть поддерживали. Неприятное ощущение дополняли маленькие поросячьи глазки, привыкшие похотливо разглядывать женские прелести раньше всего остального.
  Именно этим Роман Викторович Зуев был занят сейчас, выбрав в качестве объекта исследования длинные Сашины ноги.
  – Вы ко мне? – наконец, оторвавшись от ног, справился он.
  – Если вы – господин Зуев, то к вам, – делая ударение на слове "господин", ответила Саша.
  Новоиспеченный господин такому обращению ничуть не смутился – видать уже успел привыкнуть:
  – Так что же вы ждете?.. Заходите, прошу вас!
  Саша заметила брошенный в спину злобный взгляд секретарши. Кое в чем ей поспособствовал и сам Зуев, небрежно заметивши, закрывая за собой дверь:
  – Свари нам кофе, Светочка!
  Саша вошла в кабинет больше напоминавший любовное гнездышко. По стенам респектабельного помещения были безвкусно развешаны полотна неизвестных творцов: обнаженные женщины и девочки-подростки, сексуальные сцены, порою весьма откровенные. Разве что только предметов для удовлетворения извращенных сексуальных утех здесь не было. Впрочем, и без них Саша была уверена, что Зуев – отпетый извращенец. Она почувствовала на своей спине его тяжелый жадный до плотских наслаждений взгляд. Хотелось просто развернуться и уйти.
  – Что же вы стоите? Присаживайтесь! Удивлены, увидев в моем офисе такое? Что ж, в наше безумное время каждый сходит с ума по-своему. Кто-то собирает капитал, чтобы иметь силу и власть, кто-то – чтобы просто жить так, как хочется, а вот я… а мне не дает покоя слава графа Третьякова, вкладываю в это… Шучу, конечно, но к эротизму в изобразительном искусстве отношусь весьма и весьма серьезно. Кстати, у вас чудесные формы! Могу посоветовать одного чрезвычайно талантливого молодого человека. Он увековечит вашу красоту во всем, так сказать, ее естественном великолепии.
  – А вы, разумеется, купите "шедевр" и повесите в своем кабинете, а после будете за стаканом вина рассказывать друзьям о любовных приключениях, случившихся у вас с этой натурщицей?
  – А вы что, против?
  В его глазах появился профессиональный азарт рыбака заметившего хоть и слабую, но все же поклевку.
  – Против чего: рассказов или приключений? – уточнила Саша.
  – Что вы предпочитаете: коньяк, шампанское, вино? – на миг ослабил удила Зуев.
  – Спасибо, ничего.
  – А я, пожалуй, коньячку! Для тонуса, так сказать…
  "Все правильно делает" – отметила Саша. Отвечать на ее вопрос прямо и сейчас было бы глупо. Он ничего о ней не знает. Рыбка может сорваться. В такой ситуации нужно выпить, пообщаться по душам, а уж потом без труда подсечь ослабевшую от спиртного и горячих мужских комплиментов жертву. А ведь он даже не спросил ее имени? Впрочем, инстинкт – страшная сила. Если к нему пришли с просьбой или с проблемой – это только упростит дело. Тогда можно открыто заявить о своих претензиях, а если с чем другим – то, как потом бедной женщине причинить вред милому человеку, который только что так любезно тебя соблазнил? И вовсе ни к чему ему знать ее имя – спросит потом, если возникнет нужда. Саша вспомнила анекдот:
  Поп-наставник естествует послушницу и в порыве страсти говорит:
  – Хорошо-то как, Стеша!
  – Да не Стеша я, батюшка, не Стеша!
  – Все ровно хорошо!
  Раз он так упорно не желает знать, кто она – самое время представиться самой.
  – Меня зовут Александра Козлова. Я корреспондент криминальной хроники "Ведомостей". Может быть, слышали обо мне или даже что-нибудь читали?
  Рука его на миг застыла в воздухе. Он с интересом, по-новому взглянул на нее.
  – Да, кое-что из вашего творчества читал. И что же вас привело ко мне? Моя фирма ничем таким не занимается, что могло бы вас заинтересовать.
  – Я пришла поговорить с вами об одном человеке. Много лет назад вы были знакомы и даже, кажется, немного дружили, – Саша выдержала многозначительную паузу.
  Зуев это заметил. Напряжение его несколько ослабло, и он завершил начатое – налил себе в рюмку на два пальца коньяка. Интересовались не его делишками – этого было достаточно, чтобы вновь обрести уверенность прожженного ловеласа.
  – И что же это за человек? – поинтересовался он, вальяжно поднося рюмку ко рту.
  – Академик Чернышев!..
  Капли коньяка из рюмки в дрогнувшей руке Зуева пролились на дорогой пиджак.
  – Кто? – неумело изобразил непонимание он.
  – Академик Чернышев. По имени-отчеству – Андрей Евгеньевич. Он пару лет работал в лаборатории завода "Электросила", которую вы имели честь возглавлять. Было это с семьдесят восьмого по восьмидесятый год.
  – Нигде я не работал, ничего не возглавлял, никакого Чернухова не знаю! – визгливо заорал он. – Уходите, я не желаю больше с вами разговаривать.
  Саша поняла, что душевный разговор, скорее всего не получится. Стоило рискнуть и попробовать сыграть ва-банк.
  – Чернышева, – спокойно поправила она. – Вы прекрасно знаете, о ком речь. Я уйду, но только вот, что вам скажу напоследок: напрасно вы скрыли от органов, что у вас остались его бумаги. Если бы вы тогда их отдали – максимум, что вам светило, – лет пять по какой-нибудь смехотворной статье, да и то, чтобы изолировать вас на время, пока с этими бумагами будут разбираться компетентные люди. Теперь все изменилось. Нынче не те люди у власти, да и ценности у них другие. Ваша жизнь, Зуев, теперь не стоит и ломаного гроша. Прощайте!
  Саша поднялась.
  – По-постойте! Кто вы? Когда я читал ваши… ваши опусы, уже тогда заподозрил, что с вами что-то не так. Обычную журналистку закопали бы сразу после первого же вашего "сенсационного разоблачения". Вы – шило в заднице у многих серьезных людей. И если до сих пор живы – значит, представляете чьи-то интересы. Я хочу знать, чьи? Вы должны меня понять: мне эти бумаги абсолютно не нужны. Я… я готов отдать их вам в обмен на гарантии… Гарантии своей безопасности и небольшую сумму.
  – Никаких "и"! Бумаги в обмен на гарантии – только так!
  – Но они ведь стоят миллионы? – захныкал Зуев.
  – Даже если бы вам удалось получить эти деньги – забрать их с собой в могилу вы вряд ли сумеете. И дорогой гроб едва ли послужит вам достойным утешением. Впрочем, думаю, что ваши родственники вряд ли будут по-настоящему щедры. Вам купят самый обыкновенный. Желаю всего хорошего.
  – Постойте! Я согласен, черт бы вас побрал, согласен! Но какие гарантии?
  – Мое слово!
  Увидев разочарование в поросячьих глазках Зуева, Саша добавила:
  – Слово майора контрразведки!
  – А что, контрразведка тоже этим занимается?
  Саша кивнула.
  – С ума сойти можно! А я думал, что только ФСБ…
  – Когда они в последний раз были у вас? – попавшая в струю Саша, перла буром.
  – Месяца два или три тому назад… Но они не знали, что бумаги у меня. Откуда об этом знаете вы?
  – Последняя оперативная информация, – многозначительно ответила Саша. – Не имею права разглашать. Где бумаги?
  – Здесь, в сейфе. Я очень боялся хранить их дома.
  – Давайте.
  – С-сейчас?.. А гарантии?
  Вошедшая в роль Саша поднесла к щеке сумочку, прямо как в том фильме про шпионов, что недавно показывали по "ящику".
  – Третий, третий, я первый. Обеспечьте надежное прикрытие объекту "Сотрудник". Конец связи. – И дальше к Зуеву: – Все, теперь можете расслабиться. За вами будут наблюдать, и если что – непременно прикроют.
  – Спасибо, спасибо! Какой груз с плеч?! Все эти годы я жил как на вулкане. Вы меня понимаете? Я боялся тогда в восьмидесятом. Меня бы не посадили, а просто тихо ухлопали или несчастный случай организовали. Теперь – дело другое, когда ведомства разные и интересы у каждого свои – шанс есть. Я очень надеюсь на вас… на ваше слово.
  – И мы умеем его держать. Смотрите, о моем визите, чтобы никому – целее будете.
  – Я нем, как рыба! Будьте уверены: если столько лет молчал и столько пережил, то и теперь почем зазря трепаться не стану.
  Саша, не разворачивая, чтобы не вызвать подозрений, засунула стопку пожелтевших от времени листков в сумочку.
  – Желаю всего хорошего! – сухо заметила она и направилась к двери.
  Та распахнулась. В проеме стояла секретарша с подносом, на котором ароматно попахивал кофейник. Отношение ее к незваной гостье, похоже, успело измениться. Сексапильная журналистка-шпионка в ее глазах конкуренткой больше не была.
  "Торчала ведь под дверью, сучка! – зло подумала Саша. Ожидала, небось, услышать ахи-вздохи, а услышала такое!.. Впрочем, это уже проблема Зуева, как накинуть на нее узду и заставить молчать, о том, что узнала".
  – Оставляю вам, милочка, вашего кабальеро несколько обескураженным и озадаченным, но целым и вполне невредимым. А это в нашей жизни все же главное… – многозначительно заметила Саша, покидая кабинет.
  Она спиной чувствовала его тяжелый провожающий взгляд. Только теперь в нем не было и тени сексуальности – только уважение и неприкрытый страх.
  
  6
  
  Оператор сидящий за мудреными приборами наблюдения подпрыгнул на стуле, когда разговор зашел о бумагах. Техника исправно фиксировала каждое сказанное там слово, каждый вздох в кабинете директора малого предприятия "Пирантел" Романа Викторовича Зуева. Оператор нажал кнопку экстренного вызова дежурного офицера и дал сигнал тревоги группе наблюдения за объектом.
  Где-то там, далеко-далеко, сильные умелые ребята прыгали в автомобили и мчались к дверям того самого малого предприятия, откуда неожиданно уплывали в неведомое плавание важные для конторы документы. Без приказа начальства они и пальцем не шевельнут – слишком хорошо вышколены, но вести объект будут по всем правилам, профессионально и не жалея сил. И упакуют так же, если возникнет хотя бы малейшее подозрение, что документы окончательно уходят.
  К моменту прибытия дежурного офицера разговор был уже закончен. Тот забрал пленки и поспешил в кабинет начальства. Через полчаса там собрались эксперты и аналитики конторы, которые надлежало дать заключения и определиться в дальнейших шагах. Они трижды прослушали запись беседы.
  – Она! Точно она, я уверен! – заявил седой мужчина в очках. – Только что за чушь она несет насчет слова майора контрразведки?
  – Нужно проверить. Вполне возможно, что они тоже в деле…
  – Им-то чего сюда лезть?
  – А предложение к продаже в Эмиратах части рукописи, сделанное чеченцами, вы что, уважаемый коллега, так легко можете сбросить со счетов? Это ведь их компетенция, если я не ошибаюсь? К тому же агент "Глаз" сообщал своим о вероятном участии в деле третьих лиц. Возможно, что именно контрразведку он имел в виду. Вопрос лишь вот в чем: почему девчонка стала работать на них? По нашим сведениям ее больше прельщала заграница. Впрочем, женская логика, как и пути Господни, – неисповедима. Сегодня – заграница, завтра – контрразведка, а послезавтра еще что-нибудь, что ни в какие ворота не лезет. Что будем делать: брать или отслеживать контакты?
  – Если бы у нее были все бумаги – двух мнений быть бы не могло, – сказал невысокий человек в штатском, под которым угадывалась строевая выправка. – А так – только дичь спугнем. За девчонкой нужно установить круглосуточное наблюдение, а вот Зуева нужно брать немедленно. Он, похоже, знает гораздо больше, чем сказал нам тогда, когда его по-хорошему спрашивали.
  – Другие мнения имеются? – обведя присутствующих тяжелым взглядом, спросил генерал-лейтенант.
  Других мнений не было.
  
  7
  
  Ресторан "Санта-Венеция" располагался на окраине небольшого Подмосковного городка в пятидесяти километрах от Кольцевой дороги. Каждый раз задолго до назначенной встречи хмурые торпеды известнейших московских авторитетов посещали это заведение с целью проверки его на безопасность и надежность. Ресторан был небольшим и уютным, как раз таким, где можно было без лишней огласки и вдали от любопытных глаз поговорить по душам. Он принадлежал одному старому и отошедшему от дел вору, по кличке Самсон. Самсон с радостью принимал своих, когда им хотелось "покалякать за жизнь" в спокойной обстановке, но сам в этих беседах участия никогда не принимал. Его не осуждали. Самсону было семьдесят два года. Он "чалился" еще при "отце всех времен и народов" и, в некотором смысле, был живой легендой криминального мира. Поэтому его решение отойти от дел и завести небольшой ресторанчик не вызвало ни у кого недоумения. В таком возрасте каждый должен жить так, как хочет, а уж тем более – человек, отдавший тюрьмам годков больше, чем прожило на свете большинство из тех, кто должен был здесь сегодня собраться. За гостеприимство и угощения старику щедро платили хоть, впрочем, он и так бы с удовольствием принимал бывших коллег из одного только чувства воровской солидарности. Люди всегда приезжали серьезные, не шантрапа. Самсон, встречая, улыбался каждому и довольный бормотал:
  – Рад, очень рад, что не забываете старика!
  Может быть, именно благодаря этому сходняки у Самсона приобрели больше вид деловых встреч, нежели собственно сходняков. Все наиболее серьезные вопросы, где решалась чья-то жизнь или судьба предпочитали обкашлять вне этих стен, чтоб ненароком не обидеть хозяина. Здесь же обсуждали лишь то, что могло, и должно было быть разрешимо миром. Прецедентов, тьфу-тьфу, пока что не случалось.
  Самого Самсона волновало лишь одно: слишком многие из тех людей, что в последнее время посещали его ресторан, к блатному миру отношение имели весьма далекое, параши, как говорится, не нюхали, о сути воровских законов представление имеют смутное. И, тем не менее, среди настоящих воров, в подлинности которых Самсон ни секунды не сомневался, этих людей принимают как равных. Старик после этих встреч долго и сокрушенно качал головой:
  – Куда, едри его в качель, катятся воровские традиции?
  Лет двадцать назад большинство из них, тех, что сегодня наравне с действительно достойными людьми сидит за его столом – окажись на зоне – стали бы заурядными парашниками, а то и еще чего похуже. Но сейчас все изменилось. Корону вора можно запросто купить. Самсон даже знал тому пару примеров.
  Зорок был старик до людей, ох зорок! А одного парнишку таки проглядел.
  Пришел к нему тот как-то, голодный и обшарпанный, но весь в правильных наколках. Шуриком представился, ксиву приличную принес. Вот старик и сжалился – взял к себе. И не ведал Самсон, что Шурик этот – самый, что ни на есть настоящий мент, рубоповец, специально к нему засланный. И подготовка у Шурика была превосходная – спецшкола КГБ, а не какие-то там воровские университеты. Именно благодаря Шурику через каких-то час-полтора после окончания сходняка на столе у большого милицейского чина лежал детальный отчет о том, кто и что сказал на сходняке, кого поддержал, против кого выступил. Хитрые ментовские аналитики по слогам разбирали каждое сказанное ворами слово, составляя детальные схемы состояния дел в воровской среде.
  Так было и на этот раз. Умело расставленные Шуриком "жучки" простоватыми и спецшкол КГБ не закончившими торпедами собирающихся авторитетов найдены не были, и оператор сложной подслушивающей техники где-то на другом краю Москвы в нужный час надел наушники и включил запись.
  Разноголосое застолье продолжалось чуть более часа. Было выпито за традиционные воровские тосты, помянуты те, кто до этой встречи не дожил (были и такие!). Кто-то сподобился рассказать пару курьезов из воровской жизни, суть которых непременно сводилась к тому, как мудрые бандиты обставляли дураков ментов. Наконец, настало время переходить к главному.
  – Господа воры! – обратился к присутствующим председательствующий на сходняках старый и уважаемый вор по кличке Крест. – Сегодня мы собрались здесь, чтобы перетереть одну тему. Между Сандалом и Абреком возникла непонятка, разрешить которую предстоит нам. Все в курсах, что там произошло?
  Неосведомленных не оказалось, и это встревожило Папу. Если никто из них не пожелал ничего уточнить – значит, кто-то "заботливый" уже ввел большинство воров, обычно занятых по горло своими проблемами в курс дела. Кто и как ввел – это уже вопрос другой. Папа хорошо знал этот прием: ложь, повторенная многократно, в конце концов, становится правдой. Об этом неоднократно упоминал в своих речах некий лекаришка, что был одним из главных идеологов третьего Рейха. И хотя дураков в этом зале кажись не было и каждый вроде бы понимал, что правда, как и некий языческий божок – многолика, – то, что кто-то обосновал свою точку зрения не здесь, на сходняке, а где-то там, в личной беседе – было плохо. Впрочем, Папа был готов к тому, что решение может быть не в его пользу. Это раньше, когда воровской закон чтили больше, чем мать и отца, – любое упоминание о крысятничестве решило бы спор в его пользу сразу, без всяких там гнилых обсуждений. И даже больше того, наглеца, дерзнувшего оправдывать крысятника, уже вряд ли кто встретил бы среди живых. Но все изменилось, воровские традиции трещали по швам с каждым днем сильнее и сильнее. Никто вроде бы и не замечал – или старался не замечать – как "бакланские понятия" стали разбавлять незыблемые воровские традиции, словно вода из унитаза разбавляла дорогое вино, превращая последнее в помои. К тому же чеченская воровская диаспора, несмотря на особо пристальное к ней внимание со стороны ментов и спецслужб, продолжала расти и крепнуть. Их влияние усиливалось прямо пропорционально неудачам российской армии в Чечне.
  "Черт бы их побрал! – возмутился в сердцах Папа. Кто в этой стране хозяева: мы или они?".
  – Пусть говорит Сандал, – сказал Резо, один из самых уважаемых воров столицы. – Мнение Абрека я уже слышал.
  Подтверждались наихудшие Папины опасения – чеченец побывал у всех и первым нарисовал им свою точку зрения. Хороший ход, сильный. Впрочем, этого и нужно было ожидать. Абрек – вор московский, как и большинство здесь присутствующих. И все же тот, кто первый, – всегда в более выигрышной позиции. Но партия еще не проиграна. Неизвестно, как распределятся мнения. Старые воры, скорее всего, поддержат его. А вот молодняк ссорится с чеченцами, наверное, не станет – слишком уж лакомый кусочек эта их война, на которой зарабатывают дивиденды не только политики и военные верхи. Многое, очень многое поставлено этими выскочками на карту, и таких здесь большинство.
  "И что же тогда, война?" – подумал Папа.
  У него хватит сил, чтобы воевать с одним Абреком, ослабленным ментовскими облавами, но если тот объединится с кем-то еще – Папе не устоять. А искушение будет велико. Слишком многим может показаться привлекательной перспектива: разделить с Абреком Н-ск и получить часть Папиного наследства с этого раздела.
  Папа поднялся и обвел присутствующих тяжелым многозначительным взглядом человека на все сто процентов уверенного в своей правоте.
  – Я красиво говорить не умею, так, как человек простой, можно сказать – от сохи…
  Папа безбожно врал. Красноречием он обладал нешуточным, не раз выручавшим его в сложные моменты. А вот излюбленный образ эдакого человека "от сохи" – знали уже почти все, кроме, разве что, парочки новичков. У каждого свои странности, от сохи – так от сохи! Они все не министерские дети. Какая разница, какой социальный статус приписывает себе вор? Лишь бы не из ментов.
   – Хочу сказать лишь то, что всегда чтил, и буду чтить воровские традиции. Никто не может упрекнуть меня в том, что я когда-либо нарушал их. Надеюсь, что ваше решение будет таким же справедливым, как и репутации в воровском мире. Всем вам известно, как презираемо крысятничество. Многие уважаемые в прошлом люди пострадали из-за того, что ставили свои интересы выше интересов общака. Меня в этом никто обвинить не может. Моими скромными усилиями было налажено поступление в общак немалых средств, на которые мы греем пять зон, помогаем откинувшимся не потеряться в этом мире и не отойти от святых принципов воровского братства. И что я узнаю? Что какой-то там сукин сын, не имеющий к нам никакого отношения и осевший в городе лишь благодаря моему согласию на просьбу уважаемого мною Абрека – "помочь" – на самом деле занимается сбытом дури через мои каналы и за моей же спиной? Как я должен на это отреагировать?
  Воры одобрительно загудели.
  – Я посылаю к нему своих людей, – продолжал Папа, – и они находят его жмуром. Тут появляются менты и в капусту крошат моих пацанов. Потом приезжает Абрек и предлагает мне отдать деньги, которых я и в глаза не видел. Мол, они принадлежат чеченскому народу! Да пусть они принадлежат хоть Папе Римскому – как я могу отдать ему то, чего не брал? Но даже если бы взял, то эти деньги по праву принадлежали бы мне. Сандал никогда терпилой не был, и не будет.
  Старые воры согласно кивали, молодые молчали, и лишь Абрек зло метал очами молнии в сторону "простого, как три копейки" Папы, "совершенно не умеющего красиво говорить".
  С чувством победителя Папа сел.
  – Что молчишь, Абрек? Скажи ты! – вмешался Леша Зуб.
  – Мочканул их ты, Сандал! Другие люди работали, не те, что потом с ментами стрелялись. Тех ты специально под пули ментовские послал. И бабки, и наркота сейчас у тебя, я знаю. А признаться не хочешь только потому, что ты сам крыса и решил мимо общака кусок в свой карман умыкнуть! И нам втираешь про какие-то воровские традиции?
  – Что…? – вскакивая, едва вымолвил Папа.
  Это было страшное оскорбление, смыть которое можно было только кровью.
  "Значит, все же война" – подумал Папа. Другого выбора у него теперь не было.
  – Ты можешь это доказать? – спокойно спросил Резо.
  – Могу, – без заминки ответил Абрек.
  – Как? – теряя самообладание, взвизгнул Папа.
  – У меня есть свидетели, которые видели убийцу. Это – человек Сандала.
  – Кто он? – страшно зарычал Папа, в мыслях почему-то представляя Мальца или Рваного. – Кто, говори? Или будешь очком отвечать за гнилой базар!
  Тоже страшное оскорбление. Чем бы ни закончился сегодняшний вечер – война была неизбежной. Для Папы – главное сейчас было нагнать на присутствующих побольше страху, чтобы никто не рискнул подписаться за чеченца. Иначе – конец. Впрочем, похоже, что и верные сторонники Абрека открыто это сейчас вряд ли сделают. Слишком уж страшными оскорблениями обменялись воры. Кто бы ни был прав – один из них должен теперь умереть. Чеченец этого, похоже, ничуть не боялся, в отличие от Папы…
  – Его зовут Слоном. Это сделал он вместе с другим твоим человеком – Мухой. С ними был еще один, мент. Он работал на вокзале, где убили Магомеда и, похоже, должен был пойти паровозом за это дело. Но что-то не получилось – Муху кончил Слон, из нашей, между прочим, дуры! Потом пришла очередь мента. Его завалил другой мент, которому, кстати, за семьдесят кусков зеленых подогнали лучшего в городе адвоката, твоего адвоката, Сандал!
  К слову нужно сказать, что нанял этого адвоката через подставных лиц по поручению Абрека муфтий. Сильный получился ход, своевременный, в елочку! Как раз к моменту, когда по этому убийству стало кое-что проясняться. Жалеть о потраченных деньгах не стоило – они обещали вернуться сторицей. Вдобавок вполне мог выгореть в виде главного приза и весь Н-ск, часть наркорынка которого терялась со смертью Магомеда.
  – Что? – поразился Папа. – Слон? Муха? Ты что нас всех, за фраеров имеешь, Абрек? Слон – дешевый гопстопник, Муха – медвежатник. Ни тот, ни другой никогда "по-мокрому" не выступали, а уж твой дешевка-мент – и тем более. Это подстава, обычная подстава. К тому же, ни тот, ни другой никогда на меня не работали. Я готов за свои слова ответить.
  – Да? Как же? Предоставишь нам живого Слона? Так он уже, наверное, давным-давно кормит рыб в реке или удобряет собой чей-нибудь участок. А бабки заханырил ты – больше некому!
  – Чем докажешь, что это сделал Слон? – адский огонь горел в глазах Папы.
  Бывшие поначалу на его стороне воры смотрели теперь с недоверием и укором. Они готовы были поверить Абреку, ибо хорошо знали, что просто так, с кондачка, такими обвинениями не бросаются.
  "Значит, у Абрека был таки козырный туз в рукаве? Ах, он, сука! Как же он мог раньше него, Папы, влезть в это дело так глубоко? Почему он на шаг впереди, когда должен отставать? Ох, и придется кому-то за это ответить!" – зло подумал Папа, представляя себе майора.
  Похоже, что в их тихом и благополучном раньше городке и впрямь поселилась нечистая сила. Телевизор, не умолкая, твердил о новых и новых жмуриках. И Папа чувствовал, что это только начало! Что же, черт возьми, происходит? Почему он перестал держать руку на пульсе города? Неужели стареет?
  Краем уха Папа слышал, как Абрек говорил, что двое свидетелей видели Слона в тот день на вокзале, что эти свидетели сейчас здесь и ожидают в машине.
  Будто со стороны видел он свою отмашку – мол, не надо, верю! Похоже, и действительно – Абрек откопал что-то, что ему было неизвестно. Как во сне слушал Папа решение сходняка. Говорил Крест:
  – Дело тут путанное. Сандалу неделя на то, чтобы найти того Слона вместе с бабками и дурью. Все: и деньги, и наркоту – в общак. Разумеется, в общак наш, Московский. Если Сандал до назначенного срока не управится или ударится в бега – считать его вину доказанной и поставить "на правило". Это обозначало, что любой, кто сумеет добраться до Папы, – может убить его как дикую собаку. До этого времени открытое выяснение отношений между Сандалом и Абреком запретить. Нарушивший запрет – считается виновным. Если Сандал докажет свою невиновность и преданность воровскому делу – поставить "на правило" Абрека. Причем Сандал будет иметь право первым потребовать с него сатисфакцию.
  Ничего неожиданного, все в духе воровских традиций. Окажись Папа в роли третейского судьи – он целиком и полностью поддержал бы такое решение. Более того, он должен быть благодарен сходняку, за то, что ему предоставили этот шанс. Иным, бывало, везло и меньше…
  Разъезжались молча, каждый окруженный своей охраной. Самсон затормозил Креста.
  – Василек! На пару слов…
  Они поднялись в кабинет Самсона.
  – Ты приглянь за чеченом. Не доверяю я ему. А про эмиссаров ихних, что собирают деньги с земляков, которые в свой черед у нашего брата кусок хлеба отбивают, – я уже слышал. В этом Сандал прав. На деньги эти они потом наших ребят там бьют. Нехорошо! Хотя, я не исключаю, что и Сандал здесь свой интерес поиметь удумал. Так что лучше всего знаешь чего: пригляни-ка ты за ними обоими…
  
  8
  
  Два дня, два долгих дня Жук искал ее. Домой возвращаться было нельзя, звонить в контору, похоже, тоже. Ночевал на чердаках, ел все, что придется. Деньги кончились сразу же, как только вернулся в город. Жук помнил, что просадил их в каком-то дешевом кафе, где угощал всех, кто соглашался выпить за погибшего друга. Таких нашлось – хоть отбавляй. Жук снова наклюкался по самое "не хочу", а перед глазами все стоял Михей, пикирующий с крыши. А еще – фонтанчик крови, ударивший из головы несчастного, когда в него попал Гиперборей.
  В том, что шеф окончательно спятил, – Жук убедился еще на даче, когда все предсказанное Немезидой начало сбываться. Потом был сложный разговор с Михеем наотрез отказавшимся пить Немезидину дрянь. Потом стало совсем худо, и пить пришлось. И все прошло – Неми не обманула. Затем был еще один веселый разговорчик, результатом которого стал фингал под глазом у Михея и ноющие ребра у Жука, но консенсус все же достигнуть удалось. Просто им необходимо было разрядиться, сбросить напряжение вместе с тем непомерным ужасом, который охватывает после всего происшедшего человека, чудом избежавшего смерти. А затем, случилось это. Ведь он говорил Михею, что стрелять нужно одновременно и с двух сторон, чтобы наверняка. Но Михей настоял на своем: мол, ты его во двор впусти и стреляй. Ежели промажешь, то спрятаться ему, кроме как за бревно, будет некуда. Тут то я его с крыши и сниму, тепленького. План, вообще-то, был совсем не плохой. Но вот что из этого всего получилось? Эх, была бы у него там граната?! Но ее-то, проклятой, как назло и не было. Да и вообще все глупо получилось. Когда все прояснилось, нужно было брать ноги в руки и драпать куда-нибудь подальше от этих придурков, от конторы, ото всех. Документы можно купить. Можно было даже попытаться рвануть за границу. Вдвоем они бы не пропали. А теперь, когда Жук остался один, он совершенно не знал, что делать. Единственной стоящей казалась ему сейчас мысль найти Немезиду и отдать ей тот злополучный фрагмент, что нашел Михей в тайнике Гиперборея на даче. А взамен попросить помощи. Но чем могла помочь ему Неми – он не знал. Надеялся – что ему еще оставалось? Тем и жил. Но Неми как назло нигде не было. В клубе она не появлялась, "труба" упорно молчала, и на квартире ее не было уже, наверное, недели две. Словом, найти не представлялось никакой возможности. Оставалось только одно – ждать. И Жук ждал, упорно накручивая номер ее мобильника.
  С трудом, вырвавшись из собственной западни, он обнаружил, что мчится невесть куда на машине Гиперборея. Та завелась без проблем – благо шеф всегда оставлял ключи в замке зажигания. Идиотская, конечно, привычка! Но Жуку она очень помогла. Несмотря на огромный опыт, он вряд ли тогда трясущимися руками завел бы проводами зажигания тачку Гиперборея. Под сидением нашелся новенький "Кедр".
  "Очень кстати, – подумал Жук. С ним будет много спокойнее".
  Машину бросил в каком-то переулке – без документов она была только обузой. А в его ситуации рисковать не стоило. Сумку с автоматом спрятал на чердаке многоэтажки, где последних две ночи ночевал, и отправился искать Немезиду. Если она не поможет – не поможет никто. Опасность исходила ото всех, включая контору, на которую они работали. Почему – Жук сказать не мог, просто знал это и все тут.
  Отчаявшись, он в очередной раз набирал ее номер, когда "труба" неожиданно ожила. Он даже слегка опешил. Голос на том конце, несомненно, принадлежал ей.
  – Але, Неми? Это я, Жук!
  Ответом ему было молчание.
  – Это я, Жук! Неми, ты меня слышишь?
  – Что дальше? – иронично поинтересовались на том конце.
  – Мы его упустили, Неми! Михей… он убил Михея…
  – Поздравляю! – в трубке раздались короткие гудки.
  Жук набрал вновь. Трубку подняли, но ответом было все то же молчание.
  – Неми! Не бросай трубку. Мне нужна твоя помощь. Нет, нет, не то! У меня для тебя кое-что есть! Важное – слышишь? Я готов отдать его тебе, если ты поможешь мне.
  Опять тишина. Жук уже было, подумал, что она снова бросила трубку.
  – Через час возле кабака, – едва расслышал он ее ответ.
  – Какого кабака? – кричал Жук, но ответом ему были лишь короткие гудки.
  Впрочем, ответ он, похоже, знал: того самого, где они с Михеем искали ее. Иные Неми вряд ли посещала. Хотя, кто ее знает? Во всяком случае, о других местах, где бы она бывала, – Жук ничего не ведал.
  Накрапывал дождик. До клуба-ресторана "Седьмой паладин" – ресторана с комплексными обедами днем и весьма фешенебельного клуба со стриптизом ночью – было полчаса неторопливой ходьбы. Жук решил пройтись. Исторический центр города в предобеденные часы был весьма многолюден. Ему же именно это сейчас было и нужно: раствориться в толпе, стать маленьким и незаметным. Он шел и радовался прохожим, толкавшим со всех сторон, задевавших зонтиками, и в то же время создающих идеальный живой щит от всех врагов, как мнимых, так и реальных. На какое-то время Жук даже расслабился. Словно бы и не случилось ничего, и Михей лихо вывернет сейчас из-за угла на их видавшем виды красном "Опеле" или в простонародье – "Мустанге Джейране" – театрально откроет дверь и заявит:
  – Садитесь, ваше степенство! Их превосходительство, монсеньер Гиперборей Первый и Единственный ждут-с. Так что резвенько запрыгнули и не извольте-с опаздывать.
  На секунду Жук даже закрыл глаза, предаваясь воспоминаниям, а когда открыл – перед ним стояла она. Жук опешил. Слишком уж неожиданным было ее появление. Ощутимой опасности от Немезиды вроде бы не исходило, вот только одета она была как-то странно, не как обычно.
  – Черт! Ты? Мы же договорились…
  Договорить Жук не успел. Продираясь сквозь толпу, к ним спешил здоровяк. Коротко стриженый, лишенный особых примет, с холодными глазами прирожденного убийцы, – он-то как раз всем своим видом и олицетворял угрозу. Жук знал его. Гюрзу из тринадцатой группы их ведомства знали все. Самую грязную работу для конторы выполнял именно этот тип. Не было никаких сомнений, что сейчас Гюрза, словно кегли сшибающий со своего пути прохожих, добирается до них совсем не для того, чтобы пожать руку или предложить выпить по бутылочке пива. Сам тот факт, что он здесь, в Н-ске, уже говорил о многом. Значит, прав был Жук, что не обратился за помощью в ведомство. Там его ждал Гюрза или другие, такие, как Гюрза.
  "Что же, черт возьми, происходит? – думал Жук. Почему я должен стать слепой жертвой чьих-то интересов и умереть за что-то, чего даже не понимаю?".
  Все эти мысли за секунду пронеслись в его голове вместе с твердым решением: выжить, во что бы то ни стало.
  – За тобой хвост! – заорал он и, схватив ее за руку, ринулся в толпу.
  Ничего не ведающая Саша краем глаза увидела здоровяка, словно брата-близнеца похожего на тех двоих, что встретили ее в подъезде. Неописуемый ужас охватил ее и она не думая, бросилась вслед за увлекающим ее незнакомцем – обычным парнем, встретив которого на улице, пройдешь мимо и даже не заметишь. Но он почему-то внушал доверие, а тот, что преследовал их, казался могучим, как скала и опасным, как сама смерть. Вряд ли незнакомец мог оказать громиле серьезное сопротивление, но с ним все же было безопаснее, чем самой. И Саша побежала.
  А потом и вовсе случилось что-то неописуемое. Перед здоровяком, преграждая путь, словно черти из табакерки, вдруг появились двое. Громко вскрикнула женщина, невесть каким образом, оказавшаяся обрызганной горячей кровью. Глухо ударилось, падая на мостовую, тело одного из преграждавших Гюрзе дорогу. Второй отступил в толпу. Гюрза же словно ледокол широкой грудью продолжал прокладывать себе путь в достаточно поредевшей вокруг него толпе. За спиной его, наконец-то кто-то разглядел, что у упавшего человека напрочь отсутствует половина головы. Началась ужасная паника, давка. Но все это уже было за спиной Гюрзы, перешедшего на легкий бег. Объекты его внимания выбрались на открытый участок возле перекрестка и бросились бежать. Понимая, что они уходят, Гюрза рванул следом, сшибая с ног старуху с необъятными баулами и какого-то школьника с ранцем, вылетел на перекресток и по краю проезжей части свободной от транспорта и пешеходов стал догонять.
  Визг вгрызающихся в асфальт автомобильных шин неожиданно раздался за его спиной. По мокрой дороге, виляя задними колесами и нарушая все мыслимые и немыслимые правила дорожного движения, летел белый "Фольксваген-Пассат". Из открытого заднего окна в прыгающий прицел короткоствольного израильского малыша "Узи" Гюрзу пытался поймать невесть откуда взявшийся второй преследователь.
  Тот мгновенно оценил ситуацию. Прыгнув к пешеходной дорожке, Гюрза одной рукой вырвал из толпы какого-то ничего не подозревающего прохожего. Резко развернув его, он прикрылся от "Фольксвагена" этим живым щитом, принявшим на себя короткую очередь смертоносного свинца. В другой руке Гюрзы уже был пистолет, и из-за обмякшего тела, сливаясь в один, прозвучало два громких хлопка. Человека с автоматом отбросило вглубь машины. Послышался звон разбитого стекла. Невидимый за тонированными стелами водитель резко вывернул влево, на полосу встречного движения. На его счастье, там никого не было. Развернувшись задними колесами, он вдавил педаль газа и разом стал вне пределов досягаемости для пистолета Гюрзы.
  Завыли сирены милицейских машин. Гюрза откинул с дороги истекающее кровью тело, которым только что прикрывался от нападающих, бросил молниеносный взгляд в сторону окончательно оторвавшихся от него беглецов и, сплюнув, нырнул в ближайшую подворотню.
  
  ГЛАВА 6.
  ПРОЭКТ "НЬЮТОН"
  
  1
  
  Новоназначенный начальник Отдела Внутренних Дел полковник Коваль прибыл из Москвы в Н-ск вместе с небольшой следственно-оперативной бригадой Генеральной прокуратуры. То, что из тихого и спокойного Н-ск вдруг невесть почему превратился в шумный и криминальный, – знала, благодаря паразитам журналюгам, уже почти вся страна. Активизировался криминальный элемент, хотя на передел сфер влияния в городе все это было непохоже. Загадочные убийства без видимых следов и мотивов наводили на мысль, что за простой, на первый взгляд, конфетной оберткой скрывается нечто иное, чем заурядный "Сникерс". Что – это и предстояло выяснить полковнику и тем матерым следакам, на счету которых числилась добрая сотня сложнейших дел.
  А тут еще эти чеченцы! Снова наводя на обывателя дикий страх, поползли слухи о возможных взрывах на вокзалах и рынках, о разрушенных домах, о погибших под завалами и оставшихся без крова людях. Не иначе – кому-то там, наверху, выгодна дестабилизация обстановки в стране. Или все же угроза новых терактов – объективная реальность? Попробуй-ка тут разберись! А разбираться придется. Иначе ждет его печальная участь предшественника. Взлетая на такую высоту, падать особенно болезненно, тем более осознавая, что это падение в никуда. Поднявшись волею случая с должности хронического зама можно сделать либо головокружительную карьеру, либо в одночасье стать никем. Второе случается чаще. Именно так большинство "подающих надежды" специалистов в один миг вдруг становятся отработанным материалом не стоящим и ломаного гроша. Лишь единицы движутся наверх, и среди них мечтал оказаться полковник, присматривающийся сообразно своей новой должности к мундиру генерала.
  Говорят, новичкам везет! Прибыв в город, полковник Коваль узнал, что наметился сдвиг по ряду дел, что некто Величков Сергей Игоревич, он же Слон, подозревается в совершении большинства убийств, всколыхнувших город. Сразу несколько нитей вывело на него. Имелись свидетельские показания, подтверждающие его причастность к убийству следователя прокуратуры Павла Царева и покушавшегося на следователя Василия Палеева, по кличке Штопор. Почти доказанным можно было считать, что это именно Величков расстрелял чеченского торговца на автовокзале, где его видело трое свидетелей. Он же убил и своего подельника, Вячеслава Мухина, возле квартиры которого его видел и опознал сосед погибшего. Имелись так же отпечатки на бутылке водки, подтверждающие пребывание Величкова в квартире Мухина. Не все было ясно с гибелью сержанта Петренко и его убийцей, нашедшим деньги на самого известного в городе адвоката. Много безответных вопросов оставалось и по поводу блондинки, совершившей двойное убийство, с которого собственно все и началось. Не было и ответов на вопрос: кому понадобилось убивать сержанта ГАИ на южном КПП? И совсем уж не лезло ни в какие ворота полученное только что сообщение о двух жертвах перестрелки в самом центре города.
  Что-то подсказывало полковнику, что это только начало. Где-то глубоко в сознании засела противная мыслишка, что если так пойдет и дальше, то генеральских погон он может и не дождаться. И не помогут ему хваленые спецы из Генпрокуратуры, тем более что их ему навязали почти насильно. Полковник семнадцать лет проработал в МВД. Из них пять – в центральном аппарате этого ведомства. Но никого из тех людей, что ехали с ним в одном вагоне, он никогда в глаза не видел, и уж тем более не слышал об их громких делах. Но министр утверждал, что это именно так. Что же, ему виднее…
  Коваль всегда был "членом команды", а у каждой команды есть свой тренер. Тренером их команды был министр или еще кто-то, кто стоял за ним. Так вот, им виднее! Если они говорят, что это отличные специалисты – значит, так оно и есть.
  – Разрешите, товарищ полковник? – постучал дежуривший по управлению капитан. – Вы просили материалы по сегодняшнему инциденту?
  Коваль утвердительно кивнул.
  – Вот, – капитан положил на стол папку. – Здесь все: рапорта, заключение медиков и фотографии. Их только что забрали из лаборатории.
  – Можете идти, – полковник открыл папку.
  Первое, что бросилось в глаза, – нелепо распростертые на тротуаре тела. Полковник надел очки.
  Средних лет мужчина, явно случайный прохожий. Оказался не в том месте и не в то время. В рапорте сказано, что им преступник закрылся от нападавших из автомобиля неизвестных. А вот тот, которого он убил собственноручно.
  – Боже правый! – едва смог вымолвить Коваль.
  Несмотря на смертельную маску, застывшую на лице человека, за последние три дня он ничуть не изменился. Игорек! Так кажется, называли генпрокурорские спецы своего младшего коллегу. Вот только помнил его полковник несколько другим: улыбающимся и всю дорогу от Москвы травящим в соседнем купе анекдоты.
  
  2
  
  – Нет, ты это видела? Ну, скажи мне, ты такое видела? – Жук перешел с бега на шаг. – Нас списали в утиль, Неми! И что, что мы теперь будем делать, а? Скажи мне, дьявол бы их всех побрал, что? Они же достанут нас везде!
  – Неми? – удивилась Саша. – Почему ты так меня назвал?
  – Кончай валять дурака! Сейчас не самое подходящее время. Ты видела, кто это был? Гюрза! Собственной персоной! Они натравили на нас тринадцатую группу. Неми, ты хоть знаешь, что их посылают только на зачистки? Объясни же мне, что вы там, блин, начудили? Почему Гиперборей решил нас убить, почему ты помогла, почему вдруг контора открыла на нас сезон охоты?
  – Наверное, ты сам во всем виноват, – уклончиво ответила ничего не понимающая Саша.
  – Я? – возмутился Жук. – Черта с два я виноват! Мы с Михеем жрем водку, трахаем баб и пребываем в полном неведении относительно ваших с Гипербореем делишек. Или ты хочешь сказать, что мы по ошибке зацепили дочку кого-то из наших боссов и поэтому они решили зачистить всю группу? Неми, это же смешно! Кстати, вот то, что я тебе обещал.
  Жук достал свернутую вчетверо бумагу.
  – Гиперборей, гад, ныкал на даче, а Михей про тайник знал. Он и нашел.
  С воспоминанием о Михее настроение сразу испортилось.
  – А где он? – осторожно спросила Саша.
  – Я же тебе говорил, Гиперборей его завалил, с одного выстрела, прямо в лоб. Я до сих пор не забуду, как бедняга пикировал с крыши. И кровь… Ты мне лучше скажи, что будем делать теперь: рвать когти или ляжем на дно?
  – Сушить сухари будем, вот что! – раздраженно ответила Саша на его нытье.
  – Чего? – не понял Жук. – Какие сухари?
  – Обыкновенные, – неожиданно раздалось за спиной.
  Обернулись на голос почти мгновенно. Жук по привычке потянулся куда-то под куртку, но, ничего там не обнаружив, осекся. Перед ним стояла она, и рядом тоже стояла она. Жук потряс головой, отгоняя наваждение. Его спутница, похоже, тоже была в растерянности.
  – Ты – Неми? – удивленно спросил он, вглядываясь в глаза стоящей напротив женщины.
  – Я Неми, а ты, Жук, болван.
  – А кто это? – он указал на свою спутницу.
  – Потом, Жук, потом. Вечер вопросов и ответов будут потом. А сейчас нужно побыстрее сматываться, если вы, конечно, не хотите встретить сегодняшний вечер в центральном городском морге.
  
  3
  
  Цветов и шампанского от "благодарных коллег" и поклонниц у ворот СИЗО Малец не ждал. Более того, осознавая, что провалил дело, он не очень-то и стремился на свободу. Правда, пораскинув мозгами, все же пришел к выводу, что если бы с ним хотели посчитаться за ту кладовку, то лучшего места, чем тюремная камера, найти было бы трудно. Но там к нему отнеслись со всем почтением, несмотря на то, что очень быстро стало известно, как вел он себя во время перестрелки с бойцами ОМОНа. На допросах Мальца особо не напрягали, следователь и адвокат были сама любезность, а через неделю вынужденного отдыха ему сообщили, что выпускают под залог в полтора миллиона рублей. Кто внес за него эту сумму – Малец не знал, но предполагал, что, скорее всего, это была часть тех самых денег, что предназначались ему и его пацанам за работу, которую они так и не сделали. А это в свою очередь обозначало, что "аванс" придется отрабатывать. То, что братуху похоронили чинно, со священником и поминками, ему сказал адвокат, и о том, что бабу, убившую брата пока не нашли, – тоже упомянул. Но это было уже не важно. Малец помнил ту бабу, что встретил утром у арки. Вынужденное бездействие помогло в мельчайших подробностях воскресить в голове ее образ. Был еще и фоторобот. Какими правдами-неправдами оказался он у адвоката – Малец не ведал, а только это действительно была она. Малец мог поклясться, что именно эту бабу видел тем утром. Он найдет ее, найдет, чего бы это ему не стоило.
  Его джип ждал у ворот. За рулем сидел Рваный. Хмуро и неспешно приветствовали друг друга рукопожатием. Рваный натянуто улыбнулся и, не говоря ни слова, тронулся прямо со второй скорости. Ласковый ветерок приятно освежал лицо. После душной, пропахшей испражнениями и потом камеры, окружающий мир казался чем-то необычным, настоящим чудом. Малец подумал, что для полного счастья ему сейчас не хватает разве что обыкновенной бутылки пива, но начинать с этого непростой разговор с Рваным все же не решился. Будет еще и пиво, и к пиву… Главное, утрясти дела, вот тогда можно и оттянуться.
  – Как проводили Жмана? – нарушил он, наконец, тягостное молчание.
  – Все ништяк, – кивнул Рваный. – Освободимся – свожу на могилу.
  – Чё, много дел?
  – Как всегда, – отмахнулся Рваный.
  – Что там Папа? На меня, небось, буром прет?
  – У него сейчас есть дела поважнее. Потому тебя и вытягивали.
  – Я-то тут при чем?
  – Слона помнишь?
  – Слона? Ну, помню! Так… баклан… ничего серьезного. А в чем дело-то?
  – Вы с этим бакланом на вокзале парой минут разошлись. Это он чеченов пошмалял.
  – Че, в натуре? Не может быть!
  – Он Папе децал малину пересрал, у того на сходняке из-за этого козла головняк был нехилый. Сейчас его ищут все: и братва, и менты, а еще – чечены. Только нам до него первыми добраться нужно. Папе он позарез нужен живым и с грузом.
  – Достанем, не впервой.
  – Папе утром из уголовки маляву принесли. Я так понял, что в тех чемоданах кроме наркоты и бабок еще кое-что было. Похоже, что именно из-за этого чечены всю бучу и затеяли. Мент, которого Папа кормит, намедни малость быков напорол. В общем, малява его про Слона на десять минут позже пришла. Папа на сходняке расклада не знал, и его из-за этого чуть на пику не поставили. Неделю дали. Вот такие вот у нас дела. Сегодня третий день пошел, а Слона как не было, так и нет. Папа, кажись, уже на шуге, так что ищут гада все не покладая рук, днем и ночью. Кстати, насчет этого я тебе ничего не говорил. Вякнешь кому – урою…
  – Не фраер, законы знаю, – зло огрызнулся Малец.
  – Знаешь? Так думай, где этот козел может быть? Вы же с ним вроде в девяносто третьем вместе на зоне парились?
  – Было дело. Только не корефанились мы никогда. Он среди мужиков ходил. Вкалывал, полторы нормы давал. Под амнистию попал, хоть и за "гоп стоп" срок тянул. Нам это уже тогда странным показалось.
  – Стучал он и у хозяина, и на воле. Только видать не в кайф ему все это было. Завалил он кума своего сразу после той кладовочки, вот так просто взял и завалил. Видать совсем с тормозов сорвался. Впрочем, если в душе хоть что-то осталось – так и должен был сделать. Я его, конечно, не отмазываю, просто так, к слову…
  – Не знал, не знал! Мы бы его тогда…
  – Сейчас, у тебя есть возможность сделать это сейчас.
  – Сделаю, – жестко ответил Малец. – Сделаю!
  
  4
  
  Роман Викторович Зуев принял этим вечером лишнего. Девица, разделившая с ним мягкий диван в его кабинете, была поистине ненасытной. Но годы, проклятые годы, неудержимо брали свое. Лет эдак десять-пятнадцать назад он бы показал ей, малолетней соске, что такое настоящий мужик. Но теперь…
  Но теперь его почему-то развезло буквально с третьей рюмки. Да и в делах амурных все было не так, как хотелось. Его хватило всего на пару фантазий протяженностью несколько минут. Все остальное время девица безуспешно пыталась разными женскими хитростями вернуть ему остатки былой мужской гордости. Она, конечно, старалась, как могла. Но в этот вечер он, наверное, действительно хватил лишку. Заплатив и отправив девицу восвояси, Роман Викторович добавил еще пару рюмочек и вызвал свою машину. По селектору ему доложили, что та прибыла. Нетвердой походкой он направился к выходу.
  Земля почему-то стремилась ему навстречу, но он стойко держал равновесие и все же добрался до выхода. Его "Вольво" стоял на привычном месте у самого входа. Услужливо распахнутая дверь, мягкий приглушенный свет, легкая музыка из салона – все как обычно. Зуев плюхнулся на заднее сидение и закрыл глаза.
  – Домой, – вяло распорядился он.
  – Шутник ты, дядя! – иронично и нагловато заявил чей-то незнакомый голос.
  От неожиданности Зуев вздрогнул и громко икнул. Что-то острое впилось ему в ногу и директор малого предприятия "Пирантел" провалился в пустоту.
  
  Очнулся он в каком-то подвале сыром и холодном. Где-то капала вода. Кроме этого звука вокруг стояла пугающая тишина. Его руки были привязаны к ручкам кресла, в боку саднило, а сердце от страха упало в пятки. Ко всему тому она еще и адски болела. Малейшее движение вызывало приступ тошноты. Сколько прошло времени с момента его похищения – он не знал. Зуев подумал, что его здесь попросту бросили, и попытался сперва робко, а потом громче и громче позвать на помощь. Но никто не внял его жалобным стенаниям. Зуев попробовал ослабить узлы на запястьях, но те были завязаны добротно, и от идеи освободиться без посторонней помощи пришлось отказаться. Тогда он решил ждать. Рано или поздно за ним должны были прийти. Иначе, зачем вообще было его похищать?
  Оператор, следивший за каждым движением узника, не без удовольствия отметил, что тот напуган и сломлен. Еще часок-другой, и торгаш сам будет умолять об общении.
  Так и случилось. Минуты складывались в часы, но никто не приходил. Несчастному начали видеться сцены голодной смерти и иных ужасов. Он, не переставая, звал на помощь и, увлеченный этим занятием, кажется, даже не заметил, как сорвал голос. Вместо криков слышались лишь хрипы и всхлипывания. Стоящий за спиной оператора психолог согласно кивнул человеку, следящему вместе с ним за экраном монитора: "Пора, клиент созрел!".
  – Бог мой, Роман Викторович! Что это с вами? – ехидно поинтересовался все тот же, что и в машине, противный голос.
  Только Зуеву он сейчас показался самым мелодичным и желанным на свете. Голос – это люди; голос – это спасение; голос – это шанс получить помощь.
  – Помогите! – прохрипел Зуев.
  – А с какой стати мне вам помогать? – спокойно вопрошал невидимый собеседник.
  – Помогите! – повторил пленник.
  – Помогу, если честно ответите на некоторые наши вопросы.
  Ослепительно яркий свет ударил в глаза. Зуев зажмурился и попытался отвернуться. Голова ответила нестерпимой пульсирующей болью. Но просто посидеть какое-то время с закрытыми глазами не удалось.
  – Смотреть! – рявкнул над самым ухом все тот же голос.
  Зуев медленно поднял веки. Кроме яркого ослепительного света он ничего не видел, лишь показалось, что за плечом промелькнула чья-то тень.
  – Что, что вы хотите узнать? – едва слышно промолвил он.
  – Что? Да мало ли что? Ну, например, зачем ты сегодня трахал в зад мою сестру?
  – Ва-вашу сестру? О, простите! Я не знал, я… нечаянно, я… заплачу…
  – Заплатишь? Да кому нужны твои вонючие деньги?
  – Что же вам нужно? – Зуева трясла мелкая дрожь.
  – Хороший вопрос. А что, собственно говоря, нужно мне? Мне нужна справедливость! Может поступить с тобой так же, как ты поступил с моей бедной сестренкой?
  – Не-ет! Прошу вас! Я дам вам столько, сколько захотите.
  – Да все деньги мира не смоют с бедняжки нанесенного тобой позора, – гаркнул на ухо оскорбленный братец.
  – Тогда что же вам от меня нужно?
  – Информация.
  – Ка-ка-какая информация?
  – Ну, например, почему двадцать лет назад ты забыл кое-что компетентным органам рассказать и отдать? Или: что за документы ты передал сегодня одной девице?
  – А… я… какие документы?
  Удар сотряс все естество Романа Викторовича Зуева. Казалось, голова раскололась надвое. Яркая россыпь огней замерцала пред инстинктивно закрытыми глазами.
  – Смотреть! – снова заорал палач.
  Зуев открыл глаза. Слепящий свет на этот раз обрадовал его. Он видит. Значит, глаза не повреждены, значит – еще жив и шанс на спасение у него пока что есть.
  – Вопрос повторить? – поинтересовался голос.
  Зуев отрицательно закачал головой.
  – Тогда рассказывай…
  – С чего начать? – глуповато поинтересовался Зуев.
  – С начала, с самого начала.
  И он начал рассказывать обо всем что знал и о чем догадывался, что слышал и что делал. Голос иногда перебивал его, уточняя детали, но никогда не требовал продолжать – Роман Викторович делал это безо всяких напоминаний. Наконец, он умолк.
  – Все? – спросил голос, ставший почему-то совершенно блеклым и бесцветным.
  – Все! – устало прохрипел Зуев. – Теперь вы меня отпустите?
  – Разумеется, дружище, разумеется! Сейчас мы сделаем тебе укол, а утром ты, как ни в чем не бывало, проснешься в своей теплой кроватке и обо всем забудешь.
  На этот раз шприц кольнул чуть пониже левого плеча. Прибывающий в радужном заблуждении относительно столь удачного для него исхода допроса директор малого предприятия "Пирантел" Зуев Роман Викторович снова провалился в небытие. Только на этот раз навсегда.
  Двое дюжих молодчиков облаченных в белые халаты санитаров упаковали безжизненное тело в прозрачный полиэтиленовый пакет и привязали к нему громадный камень. А часом позже страшный груз покоился на дне реки буквально в ста метрах от пляжа, где по иронии судьбы покойный ныне Роман Викторович Зуев любил загорать и купаться в пригожий летний денек с очередной своей длинноногой пассией.
  
  5
  
  Ляля Лушина работала официанткой в баре "Новость". Бар находился на отшибе города и представлял собой третьесортную и грязную забегаловку с самопальной водкой, заплесневевшей колбасой на бутербродах и вездесущими тараканами. Клиенты – алкашня и наркоманы – вызывали у Ляли брезгливое раздражение. А нормальные люди сюда не заходили.
  Когда-то она работала в приличных местах, и ее окружали галантные мужчины. Она сама выбирала себе на ночь самого достойного парня и претенденты, как правило, мирились с ее выбором. Когда-то Ляля была красива и молода. Как же давно это было?
  Сейчас Ляле стукнуло тридцать восемь. Мужем за эти годы она так и не обзавелась, детьми – тоже. Былая красота пожухла и увяла, но молодая и горячая душа в Лялиной груди третьего размера никак не желала мириться с нынешним положением вещей. Выброшенная на обочину молодыми и наглыми конкурентками, она продолжала верить в прекрасного принца, который подъедет однажды к их убогой забегаловке если не на белом коне, то уж на белом "Мерседесе" – это точно. Подъедет, достанет огромный букет роз и отворит стеклянную дверь их бара.
  Еще в те времена, когда весь Советский народ в едином и благородном порыве боролся за урожаи и пятилетние планы, а секса в СССР не было – была большая и чистая любовь – Ляля поняла, что в мужчине должно наличествовать как главное. Красивых и желанных самцов вокруг было валом; не было лишь того единственного, кто способен сделать ее жизнь счастливой.
  Сексуальных радостей обычно хватало ненадолго. Потом начинались серо-черные будни, так сказать – проза жизни. Вот тут-то и выяснялось: "ху из ху"? Остроумные и галантные вчерашние донжуаны словно по мановению волшебной палочки становились вдруг скучнейшими снобами, а их дома и виллы у теплых южных морей на поверку оказывались слепленными из песка и их смывало первым же приливом. Мало того, у донжуанов за душой, точнее – душонкой не оказывалось ничего, даже ломаного гроша. И большинство из них, сильных и уверенных в себе еще вчера – сегодня нагло и бесцеремонно стремилось просто жить за ее счет. Когда все прояснялось, Ляля безжалостно рвала такие отношения, рубила хвосты, находя нового принца и…
  И все повторялось снова.
  Последний кавалер съехал чуть больше месяца назад. Все это время Ляля была одна. Тело успело соскучиться по крепким мужским объятиям, но воспоминания об иждивенцах и приживалах, с маниакальным упорством встречавшихся на ее пути до сих пор – останавливало, а желание броситься в очередное сомнительное приключение в поисках сказочного принца проходило.
  Этим утром она проснулась в приподнятом настроении. Солнышко ярко светило в окно, и она улыбнулась ему в ответ. После трех дней сплошных дождей и месяца без мужчины ясное утро и иссини голубое небо выглядели как знак, знак перемен к лучшему.
  Ляля умылась, позавтракала и накрасилась. Все было чудесно, хотелось петь и танцевать. Она заглянула в гороскоп. Так и есть: день благоприятный для путешествий и романтических связей. Шут с ними, с путешествиями! Ей бы мужика сильного и надежного, пусть даже и не очень богатого. Лишь бы голова была на месте, да руки из того места росли. Впрочем, не только руки, но с этим Ляля уж как-нибудь бы управилась.
  Открывая дверь, она чувствовала, что счастье должно встретиться ей сегодня, вот только никак не предполагала, что это случится так быстро. Оно, счастье, буквально лежало у нее под дверью, так что Ляля чуть было об него не споткнулась.
  Мужчина был могуч, как Геракл. Огромная грудь тяжело вздымалась, сопла-ноздри выдували воздух с силой кузнечных мехов. Лицо его было смертельно бледным. Казалось, он вот-вот потеряет сознание. Сперва Ляля подумала, что человек пьян, но спиртным от него вроде бы не разило. Зато пахло какими-то медикаментами.
  "Хлипкий нынче мужик пошел, – подумала Ляля. А с виду и не скажешь!". Затем, приглядевшись, заметила, что человек странно держит под курткой руку, прижимая ее к боку. И рубаха в том месте выпачкана чем-то темным, похожим на кровь. Она поняла, человек ранен.
  Все же насколько удивительна сама по себе женская натура? Умирала бы под ее дверью другая баба или скажем незнакомый мужик, но от водки или от наркотиков, – она бы, конечно, пожалела, но самоотверженно бросаться спасать вряд ли бы стала. Вид же раненного, залитого кровью мужика сам по себе вызывает в большинстве наших женщинах инстинктивное стремление спасать, без вопросов, сию минуту, во что бы то ни стало, как родное дитя.
  Достойное, разумеется, похвал стремление, нужно признать. Если бы не одно малозначительное, на первый взгляд, обстоятельство: раненный незнакомый человек лежащий под вашей дверью может оказаться кем угодно, и общение с ним при определенных обстоятельствах может стать смертельно опасным.
  Ляля ничего этого не знала, но природной осторожности все же лишена не была. Потому низко склонившись над находящимся в полубессознательном состоянии Гиперборем лишь глуповато спросила:
  – Гражданин, вам плохо?
  – Мне чудесно, леди, просто чудесно!
  Не было в его голосе ни иронии, ни сарказма, просто боль и усталость, а еще – сила, громадная внутренняя сила, настоящая, мужская… Ляля это почувствовала сразу. И то, как он сказал это свое: "Леди!", – решило все.
  Глаза ее застлал туман, внизу живота сладко закололо и, сменяя друг друга, виделись картинки: она в больнице возле его кровати сжимает своими маленькими ручонками его лапищу; бессонные ночи; мокрые от пота полотенца; плохо заживающая рана. И вот, наконец, выздоровление. Они выходят из больницы. Он – счастливый и благодарный, держит ее за талию, такой сильный и ласковый, ее настоящий мужчина!
  Что же она стоит? Он же может умереть, и тогда все ее мечты развеются как дым. Она бросилась назад в квартиру.
  – Я вызову "скорую", – засуетилась она.
  – Нет! – властно остановил ее он. – "Скорую" не нужно.
  Она замерла в нерешительности.
  "Почему не нужно? Ему же плохо. Врачи помогут, спасут. А она будет ухаживать за ним. Почему он отказывается от помощи врачей? Значит, на то есть свои причины" – ответила она сама себе.
  – Тогда ко мне?
  Ляля попыталась приподнять его, но при ее шестидесяти килограммах сделать это было весьма затруднительно. Мужчина весил далеко за сотню. Снова приятно похолодело внутри и почему-то пересохло в горле.
  Дотащив до своей кровати, Ляля бережно уложила его.
  – Пить! – попросил он.
  – Сейчас.
  На кухне был лирический беспорядок, но гость похоже туда пока не собирался. Ничего страшного, еще успеет убраться. По своей натуре Ляля неряхой не была. Просто не для кого было. Теперь есть. Она знала, она верила, что есть.
  В холодильнике нашлись сок и компот. Сок выглядел предпочтительнее.
  – Вот! – Ляля протянула ему стакан.
  – Благодарю, – сдержанно ответил Гиперборей. – Как тебя зовут?
  – Ляля… Алина, то есть!
  – Хорошо, Ляля! Я причиняю тебе беспокойство, понимаю. Ты уж прости.
  – Ничего, – осторожно ответила она. – А вас… тебя… как зовут?
  – Иннокентий, – ляпнул Гиперборей первое, что пришло в голову. – Кешей не называй, не люблю! – строго добавил он.
  – Как же звать-то? – удивилась Ляля. – Иноком вроде неудобно, по церковному как-то?
  – Так и зови – Иннокентием!
  – Хорошо, – согласилась она. – Рану твою перевязать нужно, и чтобы врач глянул…
  – Врачей не надо. Я сам врач. Бинт и перекись водорода есть?
  – Найдем.
  Рана была тяжелая и начинала гноиться. Ляля это определила с первого взгляда, даже не будучи медиком. Иннокентию она, похоже, тоже не понравилась.
  – Нужны антибиотики: гентомицин или пенициллин хотя бы. У тебя деньги есть?
  Старое и уже порядком подзабытое ею: "Дорогая, не выручишь? С первой же получки сразу отдам!" – похоже, начиналось сначала. Однако скорых выводов, пожалуй, делать не стоило. Этот человек не выглядел альфонсом. Впрочем, внешность бывает так обманчива.
  – Конечно! Я сбегаю в аптеку. Потерпи немного, хорошо?
  Он ничего не ответил, просто закрыл глаза. Принял ее заботу, как само собой разумеющееся. Никаких там: "Спасибо!", "Я ваш должник!", "Мое сердце – ваше навеки!" или иной интеллигентной бредятины. Сердечко ее громко застучало под тугим лифчиком. Нет, на этот раз ей, похоже, действительно попалось что-то весьма и весьма необычное.
  Но природной осторожности Ляля все-таки лишена не была. Поэтому закрыла дверь на замок снаружи, чтобы не убег и квартиру не очистил. Был с ней и такой случай. Хоть брать там сейчас вроде и нечего – кто знает, что за человека она впустила к себе в дом?
  Прижимая к бедру сумочку, где находились все ее сбережения – двести пятьдесят пять рублей и сорок копеек – Ляля спешила в аптеку, движимая гуманным побуждением: спасти этого сильного и гордого мужчину, которого, как только он поправится, она почти наверняка сумеет сделать своим.
  
  Гиперборею, словно волку, не раз приходилось что называется – зализывать раны на бегу. Но тогда за его спиной была контора с аналитиками, врачами, специалистами и реабилитологами. А еще, было время. Сейчас он был один и его положение вряд ли бы кто осмелился назвать выигрышным. Возле квартиры его ждала засада. Гиперборей скорее почувствовал это, нежели увидел, наблюдая за своим подъездом из соседнего дома. Внешне все было как обычно. Выходили и входили в основном знакомые лица. Окна его логова оставались плотно зашторенными так, как он оставил, но Гиперборей знал, чувствовал – его там ждут. Пришлось уходить. Перспектива попасть в руки кому-нибудь из конторских мясников его совсем не прельщала.
  Подскочила температура и рана начала отвратительно ныть. Денег с собой практически не было, друзей в этом отвратительном городишке – тоже. Только враги. Положение становилось критическим. Можно, конечно, было попытаться обобрать поздно вечером какого-нибудь прохожего в подворотне. Но что бы это дало? Ко всем проблемам добавился бы еще и интерес милиции. А убивать сегодня ему почему-то не хотелось.
  "Просто ужас, какой размазней можно стать в результате обыкновенного ранения", – укорял себя Гиперборей. Но тут же находилось и оправдание, что вовсе не страх, а предусмотрительная осторожность движет им сейчас.
  Всегда при себе в кармане куртки находилась записная книжка с самой ценной информацией. После того, как Неми начала отдаляться, туда были скрупулезно занесены и все возможные места неведомые конторе, где та может укрыться. Гиперборей тщательно – права на ошибку он не имел – проанализировал весь материал и остановился на двух вариантах. Первая квартира оказалась пустой уже много месяцев. Если Немезида и собиралась воспользоваться ею, то пока ничем не обнаружила этих своих намерений. А вот во второй… Во второй следы недавнего пребывания молодой особы женского пола наличествовали в огромном множестве. Гиперборей навестил эту квартиру ранним утром, в час, когда даже бдительные и многоопытные агенты расслабляются, сморенные сном. Это гнездышко выглядело вполне обитаемым. Похоже, что именно здесь Немезида скрывалась ото всех. За подъездом и окнами квартиры лучше всего было наблюдать с крыши соседней девятиэтажки.
  Лифт как назло не работал. Пришлось подниматься пешком. На шестом этаже силы окончательно покинули его. В глазах запрыгали разноцветные огни, и крепкое тренированное тело отчего-то перестав подчиняться, завалилось набок возле чьей-то двери.
  А потом появилась она, вполне еще привлекательная и сексапильная бабенка. Обычная разведенка, а то и вовсе незамужняя. С первого же взгляда Гиперборей составил психологический портрет: в меру страстная, в меру обидчивая, приземленная и недалекая, одним словом – курица, насмотревшаяся сериалов и начитавшаяся дамских "романов про любовь". То, что особа, встретившаяся ему таким вот странным образом одинока, романтична и глупа не вызывало никаких сомнений. Ее глаза заблестели, разглядывая его могучую стать. Это Гиперборей заметил сразу. А еще, что окна квартиры, в которой она живет, аккурат должны выходить на тот подъезд, за которым ему предстояло понаблюдать. Решение созрело само собой.
  Едва не наступив на него, она всплеснула ручками и глуповато поинтересовалась:
  – Гражданин! Вам плохо?
  Гиперборей готов был поставить сто к одному, что мимо такого мужика она пройти не сможет, и что через пять, максимум – через десять минут будет в ее доме. И выиграл бы.
  Она возилась над его раной, а он равнодушно взирал под ее декольте. То, что открывалось его взору, выглядело недурственно, но сейчас почему-то совсем не тревожило Гиперборея. Причиной тому была не только рана, с которой похоже начинались проблемы, но и то жуткое напряжение, что пришлось пережить за последние дни. Ему нужно было время, но его-то как раз и не было.
  Дамочка отправилась в аптеку, а он встал и подошел к окну. Его предположения подтверждались. Подъезд соседнего дома был как на ладони. Да и окна квартирки, которую облюбовала Неми – вот они, не нужно даже вставать с дивана. Что ж, значит, так тому и быть! Придется на некоторое время задержаться у гостеприимной хозяйки, тем более что она совсем не против. На всякий случай Гиперборей переложил пистолет, в котором оставалось еще четыре патрона под подушку. Немезида должна объявиться здесь – это лишь вопрос времени. И тогда?! Впрочем, загадывать наперед, что будет тогда, не хотелось. Оставалось самое банальное – просто ждать…
  
  6
  
  Встреча была назначена на пять вечера на загородной вилле Ивана Ивановича.
  Скромный домишко в три этажа был обнесен трехметровым кирпичным забором и имел четыре линии обороны. Сложнейшая техника для контроля и наблюдения за прилегающей территорией стоившая сотни тысяч долларов на первый взгляд причудливо соседствовала с "простенькими" запорами и засовами, "ленивыми" овчарками и "заспанными" сторожами. Но так было только на первый взгляд. Ибо охраняли дом Ивана Ивановича отборнейшие профессионалы, способные незначительным количеством целую неделю отражать здесь натиск среднестатистической мотострелковой дивизии.
  Иван Иванович был человеком тихим и малозаметным. Одевался прилично, как подобает народному депутату, но без роскоши, как мог бы позволить себе господин, многие годы возглавляющий крупнейший транснациональный концерн. В быту Иван Иванович был по-сталински скромен, показухи и кича не любил, хоть на простой вопрос: "Чья это страна?" без ложной скромности мог ответить: "Моя!". Знали его в лицо, пожалуй, многие, но не как настоящего хозяина жизни, а как скромного председателя какой-то там депутатской фракции, занимающейся не то налогами, не то бюджетом. И ух совсем мало кто знал, кем на самом деле был этот человек, чем занимался и о чем переживал.
  А переживал Иван Иванович о многом. Например, о том, что цены на нефть на мировом рынке снова начали падать. А это обозначало, что вслед за сверхприбылями и сверхвозможностями неизбежно наступит период депрессии, когда кто-то другой сможет влиять на основные процессы в этой стране. Кто-то другой, а не он. И этот кто-то у кого дела окажутся лучше, чем у него, вполне может завтра стать на пути Ивана Ивановича непреодолимой преградой. Тогда начнутся осложнения и проблемы. Капризная же власть проблем не любит. Пока звонкие золотые монеты падают в "закрома Родины", а на деле – чьи-то широкие карманы – можно быть спокойным: проблем не будет. Когда же родник иссякает или становится ручейком – кое-кто начинает нервничать. Вот тогда и появляются все эти громкие дела с негодяями олигархами, разворовавшими любимую Отчизну. Начинает шевелиться голодная прокуратура и судебные власти. Голодные же чиновники разных мастей в кругах околоправительственных заводят сперва робко, а потом громче и громче чрезвычайно опасную песню о национальных интересах и народном благе.
  А все из-за чего? Из-за того, что кто-то не смог подарить дочери на рождество колье с бриллиантами или на сочельник жене новый "Мерседес", а чей-то сынок поехал учиться не в Оксфорд, а в заведение рангом попроще. "Меркантильные и продажные твари" – думал на приемах и банкетах Иван Иванович, созерцая напыщенных чиновников и их расфуфыренных женушек и вежливо улыбался в ответ на их приветствия.
  То, что происходило в последнее время, грозило уничтожить его, раздавить все, чего он добивался столько лет. Иван Иванович прекрасно знал подоплеку этой истории и не переставал удивляться, что такое вообще возможно. Но угроза была столь реальной, что проигнорировать ее стало бы чистейшей воды глупостью. Случись худшее – еще лет пять-семь все бы оставалось по-старому, но потом крах, падение, небытие. Если это произойдет – экономика страны просто развалится как карточный домик. Кризис девяносто восьмого года по сравнению с этим покажется чуть ли не безобидной шуткой. Такое заключение дали его аналитики, после детального исследования возможных сценариев развития событий.
  К сожалению, мнения этого не разделял Петр Петрович, который и должен был приехать сегодня на встречу к Ивану Ивановичу. Более того, Петр Петрович решил, что окажись у него в руках эти злополучные бумаги, он сумеет извлечь из них столько политических и экономических дивидендов, что это с лихвой покроет все возможные убытки. Тем более что убытки эти предполагались не из его, Петра Петровича, кармана, а как раз наоборот – из кармана Ивана Ивановича. Очень недальновидное и опасное заблуждение.
  Петр Петрович тоже представлял могущественный энергетический клан. Сферы их интересов до сих пор не пересекались. Раньше они часто встречались в высоких кабинетах, бывали на одних и тех же приемах и согласно голосовали по многим вопросам в парламенте. Но времена изменились. За каждым из них теперь стояла своя партия, интересы лоббировали свои депутаты, защищали свои прокуроры и свои же спецслужбы. У каждого из них была своя империя, свои города и даже целые свои регионы. Каждый из них был некоронованным царем и всемогущим богом для миллионов людей обслуживающих, сиречь – служивших интересам их империй. И все бы так и продолжалось, не появись на горизонте те злополучные бумаги чокнутого профессора, грозящие крупными, катастрофическими потрясениями.
  Когда об их существовании стало известно, Иван Иванович лишь рассмеялся. Мыслимо ли такое вообще? Оказалось, что мыслимо. В далеком семьдесят пятом англичане имели возможность ознакомиться с кое-какими выкладками профессора Чернышева, и нашли их очень и очень интересными. Профессору предложили кафедру в закрытом секретном институте и месячную зарплату, равную его десятилетней здесь, в Союзе. На что ученый ответил: "Я Родиной не торгую!". В этом он, правда, впоследствии все же успел раскаяться. Но вот хрестоматийную фразу, насчет того, что его открытие принадлежит человечеству, говорят – повторял до последних своих дней. Вообще же, интересный был человечище!
  Иван Иванович слушал записи его последних допросов. Так, в частности, на справедливое возмущение следователя относительно того, что в этой стране все принадлежит родной коммунистической партии и великому советскому народу, Чернышев ответил: "Вам принадлежит лишь оболочка, бренное страдающее тело. Душа и мысли каждого отдельно взятого человека не принадлежат никому, только Богу!". Никакой, мол, суд, кроме Господнего, не вправе наказывать за свободолюбие и инакомыслие и что вообще – их рассудит история.
  Вот она и рассудила. Ему, Ивану Ивановичу, уважаемому и занятому человеку приходится тайно, словно бандиту с большой дороги, "забивать стрелку" неприятелю, чтобы договориться. Потому, что в свете последних событий шанс остаться с носом у них обоих кажется, оказался необычайно высоким. Вместо того чтобы к всеобщему благу решить вопрос тихо и мирно, не вынося сор из избы, они похоже готовы сцепились меж собой, что может стать на руку только их противникам, преследующим свои и уж никак не "на пользу Отечеству" интересы.
  Петр Петрович прибыл в десять минут шестого. Опаздывать на десять минут – стало его визитной карточкой. Единственным в отношении кого это правило не действовало никогда, был президент. Всем остальным, похоже, приходилось с этим мириться.
   Разговаривали в библиотеке. Иван Иванович был спокоен и рассудителен. Петр Петрович наоборот – импульсивен и взвинчен.
  – Милейший Петр Петрович! Ну, зачем нам с вами эта война? Вы же должны понимать, что при нынешнем состоянии экономики в нашей стране осилить этот проект просто некому. Но даже если кто-то и рискнет сделать невозможное, то где гарантии, что детали проекта не продадут западным спецслужбам? Более того, я практически уверен, что так и случится. Не спасут вас никакие патенты и лицензии. Если эта штука работает – нас ждет революция в энергетике. Я понимаю, что прогресс остановить нельзя, что какой-нибудь подающий надежды практикант там у них вполне может изобрести и сам что-нибудь подобное – результат будет аналогичным. Но мы же с вами люди уже немолодые и должны понимать, что если за двадцать с лишним лет ничего подобного не произошло, то возможно вскорости и не случится. Да и ситуация в стране нынче такая, что откажись Запад от моей нефти или вашего газа – где тогда будет Россия? Вы же патриот, Петр Петрович? На прошлых выборах за собой, рьяным демократом, все прогрессивные силы отечества звали?! Неужели же вы не понимаете, что лишись сейчас Россия наших с вами денег – горлопаны и выскочки повылазят изо всех щелей и начнут рвать страну и нас с вами на куски? Что вы сможете противопоставить им? Свое честное слово? Да это же будет похлеще, чем в семнадцатом! И виноваты во всем будете только вы.
  – Кое в чем, уважаемый Иван Иванович вы возможно и правы. Например, в том, что прогресс остановить нельзя. И в том, что их практикант может изобрести что-нибудь подобное – тоже возражений не имею. Но во всем остальном – увольте. Чего добиваетесь вы: уничтожить бумаги, даже не будучи уверенным в том, что все, что там есть, работает? Вы вот мне прошлые выборы вспомнили, демократическими принципами попрекнули. Не хорошо, не хорошо! Придется и мне кое-что вам вспомнить. Когда мой отец с Солженицыным дружбу водил и по лагерям за правду сидел, ваш – в НКВД кровью врагов народа стены марал. В то время, когда мы, молодые и зеленые, протестовали против танков на улицах Праги, вы по проторенной дорожке поднимались к вершинам власти. Я ведь глядел ваш послужной список: комсорг студенческой группы; второй секретарь райкома комсомола; непримиримый партиец в первых рядах строителей коммунизма. Как вы-то не утонули в водовороте перемен? Впрочем, кажется, знаю! Такие как вы никогда не тонут! То, что кэгэбешники хотели сделать с работой Чернышева – думаю, вы тоже знаете. В те годы мы ведь также жили исключительно за счет нефти и газа. Только тогда доллары энергетические по большей части на бездельников Африки, Азии и Южной Америки тратились, на братьев наших черножопых, которые якобы тоже за торжество идей "Маркса-Энгельса-Ленина" во всем мире боролись. Теперь на эти деньги мы покупаем себе сторонников и сподвижников здесь, внутри страны, и в Европе повышая тем самым благосостояние своего народа. Что же в этом плохого?
  Иван Иванович рассеянно хлопал глазами.
  – Боюсь, что вы не совсем правильно поняли смысл моих слов. Я вовсе не призывал вас ворошить прошлое. Наоборот, я хотел обсудить с вами будущее…
  – Отчего же не понял? Все я прекрасно понимаю! Вами движет вполне естественное стремление обезопасить себя и свою империю в будущем. Очень похвальное должен я вам сказать стремление. Во всяком случае, в этом я с вами, пожалуй, даже что и солидарен на все сто. Вот только сделать это можно разными путями. А пути у нас с вами, как и прошлое, действительно разные. Можно называться демократом, анархистом или даже чертом с хвостом, но мылить-то будешь по-старому, так, как привык с детства: идеологическими шаблонами и примитивными штампами. Вы же деловой человек, Иван Иванович! Когда же вы научитесь думать шире примитивных совковых схем? Боюсь, что никогда. Мне вас искренне жаль.
  Волком из-под бровей глядящий Иван Иванович зло заметил:
  – Думаю, вам стоит объясниться, Петр Петрович!
  – А чего тут объяснять? Для вас бумаги Чернышева – проблема, которую нужно решать радикально и немедленно. Для меня – способ легко заработать десять миллиардов долларов. И при этом получить почти стопроцентную гарантию того, что мои, да и ваши, между прочим, тоже, интересы в ближайшие годы не будут ущемлены ни на йоту.
  – Бог мой! Да как такое возможно?
  – А вот это уже мой маленький секрет! Впрочем, разгадка лежит на самой поверхности. У вас ведь есть прекрасные аналитики? Задайте им эту задачку из программы третьего класса общеобразовательной школы, и они вмиг найдут вам верный ответ.
  Гость ушел, а Иван Иванович все ломал голову над словами Петра Петровича. Что же он просмотрел? Где допустил ошибку? Возможно, конечно, что все это и блеф. Но уж больно уверенно Петр Петрович говорил. Да и чутье, пока не подводившее его в жизни ни разу подсказывало, что что-то упущено. Что же?
  Набрав номер телефона, он властно распорядился:
  – Скворцова, Семынина и Дрязнова ко мне! Срочно!
  
  Петр Петрович садился в свой бронированный лимузин и улыбнулся в густые усы. Может, он конечно и напрасно наговорил лишнего, но как приятен, как чертовски сладок был тот миг? Миг его торжества! Каким убогим и растерянным выглядел напыщенный и самовлюбленный индюк – Иван Иванович? Ради такого стоило рискнуть. Хоть, по существу, чем он рисковал? С Иваном Ивановичем арабы дел иметь не станут. Слишком часто тому приходилось цапаться с ними из-за цен на нефть и за рынки сбыта. А где еще, как ни у арабов – главных поставщиков нефти на мировой рынок, можно спрятать технологию, грозящую полным отказом от использования традиционных энергоносителей? И за это те готовы заплатить не много ни мало – десять миллиардов долларов! Вот что называется нынче "по-настоящему большим бизнесом!". Но тупице, привыкшему к казарменно-тюремной логике его идейных вождей и, волею случая, всплывшему к вершинам нынешней власти – этого, кажется, не понять никогда…
  
  7
  
  – Батька Махно смотрит в окно, на дворе темным темно… – напевал Семен-Иса совсем не мусульманскую песню, сгружая бочки с "ароматным дагестанским коньячком" в сарай одного местного битюга, которого спешно нашел Абрек.
  Битюг работал где-то в администрации и проворовался по самые уши. Каким образом Абрек раздобыл на него компру – неизвестно. Видать и в самом деле в милиции Н-ска у вора был толковый человек. Впрочем, проблемы Абрека Семена волновали меньше всего. Ему велели оставаться в распоряжении вора до тех пор, пока будет необходимо – он и оставался. Здесь было безопаснее, чем в чеченских горах, и одно это уже должно было радовать, хотя страх за свою жизнь был и не к лицу мстителю Аллаха. Впрочем, безгрешных людей нет. А такой маленький порок Всевышний наверняка простит ему. Коль уж позволил родиться русским, а стать правоверным – то и к некоторым слабостям, оставшимися от прежней жизни, наверняка сильно строг не будет.
  Абрек ни Семену, ни чеченцам не понравился. Слишком тот ославянился, пока жил в Москве, считал Мансур. К тому же от него за километр пахло тюрьмой. А блатных Семен не любил еще с той жизни. Причиною тому была давняя история, когда много лет назад один вот такой же урка из ревности порезал девчонку, которая имела неосторожность ходить с ним, но очень нравилась Семену. Девочка осталась жива, но ужасные шрамы на лице каждое утро напоминали ей и боготворившему ее Семену о той печальной истории. Уркагана посадили, а Семен ушел в армию. Что стало с ней потом – он не знал. Но воспоминания задели какую-то слабую струнку его новой мусульманской души и с тех пор не давали покоя. Семен пробовал загасить воспоминания крепким коньяком или доброй Чуйской травкой, но помогало слабо.
   Мансур уехал в Москву по делам Абрека. Ильяс с Батыром зацепили каких-то девиц и сейчас наверняка кувыркались с ними по полной программе. Помогал Семену сам битюг. Полный, лет пятидесяти мужик, пыхтел как паровоз, подтаскивая к краю борта тяжелые бочки. Семен принимал внизу и заносил в сарай.
  – Слышь, браток! А тебя зовут-то как?
  – Иса. А раньше Семеном кликали. А чё?
  – Да вот гляжу на тебя и не пойму, вроде – наш, славянин! Дай, думаю, спрошу. Интересно же! На кавказца ты совсем непохож, а с ними? Мало ли как судьба сложилась! Может, помощь тебе нужна какая или еще чего? Так ты скажи. Чем, как говорится, смогу! Нешто же мы, великороссы, хуже этих?.. – мужик кивнул в сторону дороги.
  – Все путем, дядя! – нагловато ответил Семен.
  Не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять, чьими устами говорит "участливый великоросс". Абрек проверяет, сука! Рекомендации из Чечни Семену дали хорошие, это правда. Но то было в Чечне. А здесь – Россия. Вольный запах свободы делает с людьми всякое. Потому Абрек и сомневается. Ему-то опыта и осторожности не занимать. То, что дядя был фальшивым, как стодолларовая купюра, нарисованная в подвальной типографии тети Сони с Малой Арнаутской, – не вызывало сомнений. А вот то, что Абрек его проверяет, вызвало у Семена нешуточное раздражение. Да и вообще, вся его роль в этом мероприятии выглядела очень сомнительной. Зная хитрость чеченцев, он мог предположить все, что угодно. Ему объяснили, что славянин за рулем грузовика будет вызывать меньше подозрений во время дороги. Но все возникшие проблемы все равно решал Ильяс. Сиди за рулем чеченец, так похожий на дагестанца, откуда собственно и шел груз, – вряд ли бы что изменилось. И потом, когда выяснилось, что одной доставкой груза их миссия не ограничена, – сомнения начали терзать Семена еще сильнее. Для чего Абреку нужен был гексоген – Семен знал: будут взрывать дома, как в год назад в Москве. Волновало ли это Семена? Да, в общем – не особо. Война – есть война! Каждый воюет так, как умеет. Его соотечественники в Чечню тоже не с розами пришли. Но что-то тревожило Семена, что-то, чему он пока не мог дать разумного объяснения.
  – А этот ваш коньяк… Он что: отравленный? – прервал его размышления битюг.
  – Почему отравленный? – удивился Семен.
  – Ну, прячете его у меня… все так скрытно.
  Семен откупорил начатую Мансуром и Батыром бочку и, грязным стаканом зачерпнув до самых краев, протянул мужику.
  – Испробуй.
  Битюг отшатнулся от стакана как от гремучей змеи.
  – Как хочешь, тогда я сам. Твое здоровье! – и выпил до дна.
  Коньяк и в самом деле был прекрасным. Закусить, правда, было нечем. Чисто по-русски Семен утерся рукавом и приложился плечом к очередной бочке.
  – Контрабанда, дядя, обычная контрабанда! Про налоги, небось, слышал? Ну, так вот: все из-за них. Давай грузить, работы еще много.
  
  8
  
  – Светлана Юрьевна! Вспомните, пожалуйста, точно: в котором часу вы видели эту женщину выходящей из квартиры гражданки Смирновой? – Дима положил перед свидетельницей составленный с ее же слов фоторобот.
  – В три с четвертью, я так думаю! Или в половину четвертого, не позже...
  – Позже – это несущественно! Не раньше ли?
  – Нет, не раньше. В два часа по РТР сериал шел про Эсмеральду. В этой серии Рикардо с ней шибко поругался, ну и она вся в слезах побежала к приемной матери. А та ей говорит: "Дочь моя! Не пара он тебе, не пара! Ты…".
  – Прошу прощения, Светлана Юрьевна, вы точно уверены, что это было после сериала?
  – Ну, уверена же! Мы после него с соседками на лавочке у подъезда собираемся, поговорить. А в пять – снова по домам. По ТНТ еще один хороший фильм идет.
  – И что же вы видели?
  – Да ничего особенного. Девица эта, – Светлана Юрьевна указала на изображение, – из квартиры Гавриловны выходила, дверь закрывала сама – Гавриловны я не видала. В дверях она еще попрощалась: до свиданьица, мол, Мария Гавриловна!
  – И что, ответ гражданки Смирновой слышали?
  – Нет, ответа не слыхала. Дверь уж закрылась и гражданочка эта раньше меня по ступенечкам вниз спустилась. А я вроде как следом, только медленнее. Годы-то ведь уже не те…
  – И что же было потом?
  – Как что? Я же вам говорила, что спустилась вниз, там меня старушки наши ждали. Посидели, погуторили и к пяти часам снова по домам разошлись.
  – Значит, вы хотите сказать, что когда спустились к подъезду, ваши гм… собеседницы уже там были, ждали вас у подъезда?
  – Ну, да! Я обычно последней выхожу. Они-то живут ниже и лифтом пользуются…
  – Лифтом? А вы что же не пользуетесь?
  – Упаси Боже! – перекрестилась старушка. – С тех пор, как застряла ни разу! Таких ужасов натерпелась, что вам и не передать. Два часа просидела, уже и с жизнью простилась. С тех пор лифты эти десятой дорогой обхожу. Лучше уж потихоньку да помаленьку, чем снова как тогда…
  – Скажите, Светлана Юрьевна! Как вы можете объяснить, что подруги ваши в тот день никого возле подъезда не видели? Никто до вашего появления из дома не выходил. Куда же делась эта ваша особа?
  Старушка, ничего не понимая, захлопала глазами.
  – Да вы не волнуйтесь так! Вас никто ни в чем не подозревает. Просто может быть, у вас есть какие-нибудь соображения? Может, в подвал она спустилась или на лифте наверх поехала? Ничего такого не припомните?
  – Лифт вроде не гудел. А подвал у нас на ключ закрыт. Даже не знаю, пользовалась ли им когда Гавриловна? По моему со времен Андрея Евгеньевича из них там никто и не бывал.
  – Андрея Евгеньевича? Это ее муж бывший?
  – Нет, что вы! К тому времени муж Гавриловны уже лет десять как представился. Они тогда еще в другом месте жили. Андрей Евгеньевич площадь у Гавриловны снимал. Она с дочерью жила, а квартирка-то пустовала. Вот и сдавали квартиранту. Человек он был степенный, профессор. Вроде как даже из самой Москвы. А потом в Н-ск вернулся. Родом он из нашего города был, а жилья своего не имел. Вот и сдавала ему Гавриловна квартирку. Да только не долго он у нее поквартировал. Забрали его соответствующие органы – шпиёном вроде оказался. С тех пор Гавриловна никому больше не сдавала. Сама перебралась, здесь и жила.
  – Когда это было? – спросил Дима.
  – Да лет уж эдак двадцать, наверное. Вот только не припомню: до олимпиады Московской было или после? Да вы в ЖЭКе уточнить можете. В те времена без прописки сдавать нельзя было. У них там книги ведутся, так что все и выясните.
  – Спасибо вам, Светлана Юрьевна! Давайте, я подпишу ваш пропуск.
  Старушка ушла, а Дима начертил нехитрую схему, пытаясь сложить воедино куски мозаики, и все больше убеждаясь, что и в этом будто бы несложном деле не все так просто, как казалось на первый взгляд.
  Так, например, точно установлено, что покойная Смирнова Мария Гавриловна звонила дочери в начале первого и сказала, что к ней приходила некая женщина, принесшая подарок. По заключению судмедэкспертов смерть гражданки Смирновой наступила где-то приблизительно между часом и тремя дня. А свидетельница утверждает, что видела выходящую из ее квартиры женщину в пятнадцать минут – половине четвертого. К тому времени хозяйка квартиры, скорее всего, должна была быть уже мертва. Что понадобилось особе очень похожей на Сашу в квартире покойницы? Да и как она вообще туда попала, если хозяйки к тому времени уже не было в живых? Следов взлома на замках обнаружить не удалось. Выходило одно из двух: или Смирнова сама открыла ей двери, а потом умерла, или у женщины были ключи.
  Если предположить, что работница несуществующего фонда и эта женщина, которую видела свидетельница – одно и то же лицо, то все легко объяснялось. Во время первого посещения преступница вполне могла прихватить оставшиеся на время без присмотра ключи от квартиры. Но зачем тогда было возвращаться, если речь шла о простом устранении свидетеля преступления? Похоже, что эти два дела все же связаны между собой не были. Или были? Но он, Дима, пока не может найти этой связи? И еще одно: куда делась неизвестная особа, покинув квартиру старухи? Уж, не в воздухе ли растворилась? В квартире ничего не пропало, ничего ценного. Но мог ли быть ценным ключ от подвала, которым не пользовались двадцать лет? И кто такой этот профессор Чернышев? Может ли он каким-то образом быть причастным к этому преступлению? Вопросов было намного больше, чем ответов. Но сдвиг с мертвой точки, несомненно, был.
  После закрытия дела о перестрелке на автовокзале и освобождения под залог Григорьева-младшего у Димы остались лишь дело об убийстве его старшего братца и еще это по гражданке Смирновой. Начать он решил с него, на первый взгляд – простого убийства. Но и здесь понятно было далеко не все. Предстояло многое выяснить. Дима собрал в папку бумаги и закрыл кабинет, намереваясь успеть сделать сегодня еще два визита: к дочери покойной Смирновой Марии Гавриловны и к Саше.
  
  9
  
  Киевский вокзал как всегда был заполнен людьми до отказа и жил своей особой, отличной от жизни других мест столицы жизнью. Людское многоголосье под высокими сводами старинного здания причудливо сливалось в единый гул и казалось, что из уютного спального вагона попадаешь в громадный наполненный низменными страстями и пороками улей. И страсти эти кипели буквально на каждом шагу. Перли неподъемные баулы торгаши с Украины и Молдовы. Карманники облегчали зазевавшихся пассажиров с ловкостью Девида Копперфилда. Менты выискивали глазами тех, кто мог бы, по их мнению, быть нарушителем паспортного режима. Нарушителей, как правило, штрафовали тут же. Некоторые даже выписывали квитанции о получении штрафа. Нужно ли говорить, что точно такие же лет пять назад выдавали в ручной камере хранения сдавшим багаж? Услугам наивных пассажиров предлагались и другие почти бесплатные прелести: от шанса выиграть в "безвыигрышную" лотерею или попытать счастья у наперсточников до девочки на час. На вокзале можно было купить все: от спичек и булавок до поддельных документов, оружия и наркотиков. Главное, знать, где искать.
  Наркотиками обычно торговали цыгане, а точнее цыганки – одетые в лохмотья беременные молодки или едва передвигающиеся без посторонней помощи старухи, а то и вовсе несовершеннолетние дети. При себе у них было две-три дозы, остальное – у шустрых гонцов. Отследить передвижение цыганской "дури" по вокзалу было делом немыслимым. Даже если кого-то из продавцов и арестовывали, то в силу вышеназванных причин отпускали через неделю, максимум – две. Жесткой родовой организованности и дисциплине цыган могли позавидовать даже сицилийские мафиозные семейные синдикаты.
  Первыми добро на этот вид деятельности цыганам дали бандиты. Не забесплатно, конечно! Просто вникнув в суть цыганской организации, поняли, что свое лучше иметь в виде регулярной и постоянной дани, чем в путем потерь в длительной и безвыигрышной войне с конкурентами. Со временем поумнели и менты. Низшие чины, дежурящие на вокзале, получали свое скромное дневное жалование в конце рабочего дня. Те же, кто по роду своей службы должен был, но не давал приказа трогать цыган – в конце месяца в пухлых конвертах из рук самих цыганских баронов или людей к ним приближенных.
  Одного из таких людей и искал сейчас Слон бесцельно вроде бы шляясь по старинному зданию вокзала. В дорогом костюме и при галстуке выглядел он спокойным и уверенным в себе бизнесменом "из новых". Татуированные руки были спрятаны под легкие перчатки что, в общем-то, не вполне соответствовало времени года. Но у каждого, в конце концов, могут быть свои заморочки, а у людей с деньгами – Слон сейчас выглядел именно так – и подавно. Наконец на глаза ему попалась цыганочка с огромным пузом. "Месяце на восьмом" – подумал Слон и поспешил к ней. Цыганка, заметив на себе его изучающий взгляд, расплылась в улыбке.
  – Давай погадаю, барин! Всю правду скажу, что было, что есть и что будет!
  Слон протянул руку.
  – Жизнь твоя, барин, будет счастливой, если оставишь, что на сердце у тебя и уедешь в дальние страны. Сердечное пристрастие тебе, барин, завести надобно. Да вот такое… – она кивнула на свой живот. – Хватит по свету одному бегать.
  Слон дал ей пять рублей и, низко наклонившись к ее уху, процедил:
  – Хорошо ты гадаешь, цыганка. Да вот главного пока не сказала: где мне Яшу Грозного найти?
  – Какого такого Яшу? – отпрянула она. – Не знаю я никакого Яши.
  – Грозного, детка, Грозного! Я тебя не тороплю. Найди своих, передай, что Яшу Грозного Слон ищет. Ежели не вспомнит о ком речь – скажи так: с восемьдесят седьмого по девяностый год, лагерь под Челябинском. А чтобы ты шустрее передвигалась – вот тебе еще десяточка. Яше передашь, что Слон не просто так, а по делу пожаловал.
  Цыганка исчезла и появилась через десять минут.
  – Яша будет ждать тебя через час на станции метро "Багратионовская". Как электричка придет, так выходи направо по ходу движения состава. Станешь у входа у стеклянных дверей, там ларьки еще, а через дорогу – рынок начинается. Жди, Яша подойдет.
  Слон направился к метро, удивляясь. Не иначе как под грязными лохмотьями, обтягивающими живот, цыганка прятала мобильник! Уж больно шустро она обо всем договорилась.
  Путь занял двадцать пять минут. У Слона оставалось еще больше получаса, чтобы изучить местность и окрестные достопримечательности.
  Рынок телевизионной и радиоаппаратуры назвать большим и запоминающимся было нельзя. Зато Слон узнал, что где-то рядом есть еще один, и что располагается он возле ДК Горбунова – места, где в годы застоя пели все его любимые исполнители от "Машины Времени" до "Кино". Хотелось, конечно, посмотреть, но времени уже не было.
  Он вернулся к стеклянным дверям метро и тут же почувствовал, что за ним наблюдают. Страшного в этом ничего вроде бы пока не было. Яшу вполне можно понять. Десять годков прошло с того самого момента, как пути их разошлись.
  Цыгана увозили куда-то на север, а Слон через год благополучно откинулся на волю. Несмотря на столь долгий срок, Слон отлично помнил его. Невысокий и коренастый – Яша слыл непревзойденным бойцом на ножах. На памяти Слона никто так ни разу и не рискнул это проверить. Цыган никогда под блатными не ходил, но и с мужиками не вкалывал. Как ему это удавалось – для всех оставалось тайной за семью печатями. Разумеется, Яша был частым гостем карцера, но гордый цыганский дух лагерным волкодавам так сломать и не удалось. За это и отправили его дальше тогда, в далеком девяностом, когда свобода и демократия только начинали прокладывать себе путь в жизнь, а бытовали лишь перестройка, гласность и ускорение.
  – Здравствуй, Слон! – услышал он за своей спиной и неожиданно обернулся.
  – Таки прозевал, – с горечью заметил Слон. – Видать – старею!
  – Все мы не молодеем, – философски заметил Яша. – Что тебя привело ко мне?
  – Дело, Яша, исключительно только дело.
  – Ну, пойдем, поговорим.
  Они сели за свободный столик возле киоска, торговавшего шашлыками.
  – Что за дело? – снова поинтересовался Яша.
  – Мы что, будем говорить здесь? – удивился Слон.
  – А почему бы и нет? Это мой киоск. Так что говори свободно.
  – Есть товар как раз по твоей части высшего качества и много. Что скажешь?
  – А что сказать? Если такой хороший, как говоришь – возьмем. Что за товар, сколько?
  – Героин, пятнадцать килограмм.
  Яша присвистнул и одобрительно закачал головой.
  – Где он сейчас, в Москве или везти нужно?
  – Часть здесь, а часть привезу, как только с первой партией дело уладим. Вот, – Слон положил на стол газету. – Там пробник. Посмотри, подумай, только недолго.
  – Партия большая – большие и деньги. Сам решать не могу, нужно с нашими поговорить. Встретимся здесь завтра в это же время. Сколько у тебя при себе?
  – Пять кило…
  – Прилично! Как с деньгами?
  – Наличными. Только так – других не признаю.
  – Рискуешь ведь сильно! С такими деньгами по Москве ходить опасно.
  – Ничего, я привычный.
  – Ну, тогда завтра здесь в двенадцать.
  – Завтра в двенадцать, – согласился Слон.
  На том и расстались. Яша забрал газету и сел в подкативший "бумер". Машина тронулась. Слон проводил ее взглядом и спустился в метро. Он даже не заметил, как шустрый пацаненок увязался за ним следом. Другой для подстраховки держался на приличной дистанции, но в любой момент был готов принять эстафету у своего менее опытного дружка.
  Яшина машина катила на юг. Он долго и задумчиво смотрел в окно. За рулем сидел его младший брат Роман. Он то и дело поглядывал на старшого, но ничего спросить не решался. А Яша с откровениями не спешил.
  – Будешь звонить? – наконец не выдержал Роман.
  – А у меня что, есть другой выбор? – хмуро поинтересовался Яша.
  – У цыгана всегда есть выбор. Если он, конечно, цыган.
  Яша достал трубку и набрал номер.
  – Алё, Крест? Яша тебя беспокоит. Объявился ваш голубь. Да. Понял. Да понял я! Завтра в двенадцать. На дачу? Он же все поймет. Не поймет? Ну ладно! Присылай твоего человека, обмозгуем. Присылай, говорю, обкашляем… Все.
  
  Часом позже и в иной обстановке состоялся другой разговор. На этот раз звонил Роман.
  – Абрек? Привет! Роман! Да, цыган. Ты объявлял пятьдесят штук за одного фраера? Да, нарисовался. Мои ребятишки его ведут. Присылай вечерком человека с бабками, да, часам к семи, будет тебе его нора. Да, только так! Сначала бабки – потом стулья. Да нет, про стулья – это я просто так, к слову. Кинуть тебя? Да что ж я идиот? Конечно, понимаю.
  
  ГЛАВА 7.
  ЭХО БЫЛОЙ ВОЙНЫ
  1
  
  – Татьяна Сергеевна? Оперуполномоченный Ершов, – Дима показал удостоверение. – У меня к вам есть несколько вопросов. Думаю, ответы на них помогут разобраться в убийстве вашей матери. Мы можем поговорить?
  – Да конечно, заходите. Только я не понимаю, чем еще могу вам помочь? Все, что знала, я уже рассказала тогда вашим коллегам.
  Усталая, убитая жизнью и бытом баба, явно еще не старая, но на вид – далеко за пятьдесят. "Впрочем, современная жизнь простой женщины, наполненная до краев заботами, проблемами и болезнями вряд ли способствует сохранению молодости и красоты", – отметил Дима.
  – Кем вы работаете? – поинтересовался он.
  – Штукатуром на стройке. А что?
  – Нет, нет, ничего! Я хотел спросить вас вот о чем: когда вы последний раз были в квартире матери, случайно не видели там ключа от подвала?
  – От подвала? Да нет. Мама им никогда и не пользовалась. Там уже много лет хранятся вещи Андрея Евгеньевича. Нам говорили, что его нет в живых, но мама не верила и все ждала, что он придет. Поэтому в целости и сохранности содержала там все его имущество.
  – А что он за человек был?
  – Андрей Евгеньевич? Хороший был человек: вежливый, культурный, грамотный. Академик даже вроде… Квартировал он у нас всего пару лет. А потом его забрали. Нас на допросы в КГБ вызывали, чего-то искали. Да только откуда же нам было знать, чем он там занимался и где да что хранил? Обыск делали, но ничего не нашли. После мы узнали, что умер он. А чего это вы все им вдруг заинтересовались? Уж сколько лет прошло, а все забыть не можете?
  – Все? Вас еще кто-то о нем спрашивал? – оживился Дима.
  – Ну да, приходили какие-то… Корочки показывали и тоже пытали, что да как? Потом еще одни были и у меня, и у мамы. А сразу следом за ними – журналисты…
  – Журналисты? Женщина? Белокурая такая…?
  – Нет, мужики только… здоровые такие… коротко стриженые. Совсем на журналистов не похожи. Один с микрофоном, а другой с камерой. Тот все снимал и вопросов не задавал. Говорили, что по местному каналу этот репортаж покажут, но мы так и не дождались. Видать – запретили. Андрей Евгеньевич, нам говорили, вроде шпионом был? Чего же про шпионов показывать?
  – Скажите, Татьяна Сергеевна! А мы могли бы с вами посмотреть тот подвал?
  – Посмотреть? Можно! Отчего же нельзя? Вот только соберусь, погодите…
  Дом покойной Марии Гавриловны Смирновой располагался всего в двух кварталах. Шли молча. Дима наслаждался пригожим прохладным вечерком после по-летнему жаркого дня.
  – За ключом нужно зайти, – сказала она.
  Сказано – сделано. Зашли. Только, как и предполагал Дима, ключа на месте не оказалось.
  – Ничего! Я знаю, где лежит запасной.
  Среди бумаг в серванте Татьяна Сергеевна нашла второй ключ.
  – Пойдемте!
  В подвале не было ни одной лампочки. Пахло сыростью, плесенью и еще чем-то. Дима предусмотрительно захватил с собой фонарь.
  – Вот, – указала на дверь женщина. – Этот – наш.
  Дима осветил дверь и удивленно спросил:
  – Вы ничего не путаете? Здесь на двери написано "35". А у вас ведь тридцать седьмая?
  – Нет, молодой человек, не путаю! Когда дом заселяли, тогда действительно напутали. Потом приходили из планирования и из ЖЭКа – и все прояснилось. Но вот номер перебивать не стали. Зачем? Ведь каждый и так знает, где на самом деле его…
  Ключ подошел сразу. Дверь слабо скрипнула и открылась. Глазам их предстал полный разгром. На полу валялись разбитые колбы, в клочья разорванные старые газеты и какие-то бумаги. Стол едва держался на невысоких ножках. Его ящики, вывернув, бросили в стороне. Полированную поверхность стола изрубали топором и зачем-то оторвали от каркаса. Стекла серванта остались целы, но внутренности были безжалостно перевернуты, а дверки оторваны и так же порублены.
  – Ой! – едва смогла произнести Татьяна Сергеевна. – Да что же это за напасть такая! Третий раз, и почему-то только наш.
  – Третий?
  – Ну да! Первый раз еще при Андрее Евгеньевиче было. Второй – год назад, и вот – снова. Только тогда ничего не рубали, просто переворачивали. Ну что, что скажите мне, эти хулиганы могут тут искать? Ведь знают же, что никто ничего не оставляет здесь уже двадцать лет?
  – Значит, ищут то, что оставили двадцать лет назад, – заметил Дима.
  – Что?
  – Да так, ничего! Размышляю вслух. Что ж, пойдемте. Я, кажется, увидел то, что хотел.
  
  2
  
  – Я ни черта не понимаю! – возмущался Жук. – Кто-нибудь блин может объяснить мне, что, черт побери, здесь происходит?
  Они ехали невесть куда в неизвестно откуда взявшемся у Немезиды стареньком "Форде". Всю дорогу девица чрезвычайно похожая на Неми молчала. На все попытки Жука прояснить хоть что-то она отвечала гробовым молчанием. В конце концов, он сделал вывод, что та и сама ничего не знает, и перестал к ней приставать. Теперь его вопросы были направлены непосредственно к Немезиде. Чувствовался в них страх от неизвестности больший, нежели при встрече со смертельно опасным, но вполне предсказуемым в своих поступках Гюрзой. Но Неми тоже безмолвствовала. А Жук закипал как чайник со свистком. Казалось еще немного – и пар, распирающий его, вырвется наружу воплями и стонами окончательно свихнувшегося индивида. Но Неми, похоже, его жалко не было ничуть. Она зло глянула в зеркало заднего вида, и Жук осекся, наткнувшись на ледяной холод в подернутых наркотической дымкой глазах.
  "Как же он мог ошибиться и сразу этого не заметить?" – размышлял он. Несмотря на то, что та, которою он принял за Неми, была похожа на нее как две капли воды – глаза у них были совершенно разными. Свою ошибку он оправдал пережитым нервным потрясением и тем, что с Неми последний раз лицом к лицу ему доводилось видеться довольно давно. Впрочем, и так он не должен был ошибаться. Но что это все значит?
  – Что все это значит? – на этот раз спокойнее поинтересовался он.
  Они свернули с Новозаводской на Советскую. Движение здесь было не столь интенсивным, но Неми заметно сбавила скорость. Возле поворота на адмирала Нахимова она перестроилась в крайний ряд, прижалась к обочине и, остановившись, заглушила мотор.
  – Ждите здесь, – скомандовала она.
  Прохожих в этом месте было мало – раз-два и обчелся. Именно поэтому человек в костюме и при галстуке, несомненно, обращал на себя внимание. Он стоял на перекрестке и, оглядываясь по сторонам, нервно курил. Неми подошла к нему. Они обменялись парой фраз и направились к машине. Только оглядываться теперь почему-то стали оба. Это страшно не понравилось Жуку. Каждый посторонний человек появляющийся на сцене в подобной ситуации кажется как минимум крайне не надежным, а то и вовсе – коварно маскирующимся под друга врагом. А того щеголя, что шел рядом с Неми, он не знал. На всякий пожарный Жук незаметно для сидящей рядом с ним девицы достал нож и засунул его в рукав куртки. Утешение, конечно же, слабое, но все же хоть что-то. Встречать потенциальную опасность с голыми руками в тесном автомобильном салоне было невыносимо.
  Щеголь сел за руль, Неми – рядом с ним и машина тронулась. Вел он уверенно и на пассажиров на заднем сидении внимания не обращал. Даже в зеркало заднего вида ни разу не глянул. От него пахло дорогим парфюмом и это Жуку тоже не понравилось. В его представлении от настоящего мужика должно нести свежим перегаром и добрым табачком, что собственно и ценятся бабами как мужской дух. А духи и разные там всякие одеколоны – это только для педиков и размалеванных попзвезд, которые, в сущности, этими самыми педиками поголовно и являются.
  – Вроде бы чисто, – с легким акцентом заметил щеголь. – Куда теперь?
  – За перекрестком налево, а потом третий поворот направо в арку…
  – Музычку бы, что ли включили…? – сварливо вставил в несколько затянувшееся молчание свое словцо Жук. Но и на этот раз никто ему ответить не удосужился.
  Свернули меж домами и остановились на стоянке у подъезда.
  – Жук! Шестой этаж, двадцать вторая квартира… Присмотрись хорошенько, принюхайся. Там только наши "фирменные" заморочки должны быть. Все как всегда, ничего необычного – волосок в левом нижнем углу. Но сигнал подай наоборот: если все чисто – два длинных и один короткий, если нет – три коротких и два длинных. Вообще-то я сюрпризов не ожидаю, но, как говорится, береженого Бог бережет!
  – Неми! Я… я не могу!
  – Жук, буду с тобой откровенна! – жестко заметила Неми. – Тебя списали все. Ты понимаешь меня? Абсолютно все! Ты вообще уже давно должен был быть жмуриком. Не знаю уж почему, но я пожалела тебя. Так что смело можешь называть меня своей второй мамой! Это твой последний шанс, Жук! Ты сейчас выходишь из машины и идешь… Либо в подъезд, либо от него. Во втором случае все свои проблемы дальше будешь решать сам. Выбор за тобой. Выходи…
  Жук нехотя выбрался наружу и обречено заковылял к подъезду. На его согбенную страхом спину было жалко смотреть, и Саша отвернулась. В сущности, он ей казался совсем неплохим парнем, и если с ним что-то случится – ей будет его искренне жаль. Но сейчас здесь всем распоряжалась эта жуткая женщина, ее двойник, от которой исходила такая властная сила и неприкрытая угроза, что Саша боялась даже громко вздохнуть дабы не вызвать ее гнева.
  Минуты тянулись в мучительном ожидании, а сигнала все не было. Саша с ужасом слушала набатный бой своего сердца и с содроганием думала над тем, в какую историю вляпалась на этот раз. В какой-то момент ей казалось, что страх парализовал все ее существо, но затем попускало, и тогда в сердце просыпался чисто журналистский инстинкт – спуститься в преисподнюю и взять интервью у самого дьявола. Потом снова появлялся страх, но был он теперь другим, каким-то притупленным, неестественным. Просто не верилось Саше, что эта женщина назвавшая ее в письме так, как называла мать – может причинить вред. И все же Саша знала, на что та способна. Она ничуточки не сомневалась, что белокурая стерва, сидящая сейчас на переднем сидении и укутанная сизым облаком табачного дыма, безо всяких угрызений совести убила крутого бандита и престарелую женщину-свидетельницу. Именно ее, сбившись с ног, искал по всему городу Дима.
  С мыслью о нем накатила тоска. Что-то большое и важное исчезло из ее жизни с его уходом. Но так было нужно – нельзя постоянно жить иллюзиями. Он никогда, никогда бы не стал по-настоящему ее. Так о чем же теперь сожалеть? И сама себе отвечала: лишь о том, что тот о ком она грезила, принимая Димины объятья, так и не появился пока в ее жизни. Значит, еще не время. Но почему же так мучительно сладко замирает сердце в каком-то неясном предчувствии? Почему? Ведь кроме реальной угрозы ее жизни и здоровью с ней ничего вроде бы больше не случилось? "Пока нет, но что-то должно произойти", – подсказывало ей сердце. Что-то случится совсем скоро – женская интуиция не подводила ее еще никогда. Значит, нужно ждать. Ждать и верить! И она ждала.
  Ждали и ее спутники. Сидевший за рулем человек в костюме нервно барабанил дробь по панели управления. Та, что звалась Немезидой, подкуривала третью сигарету подряд. Саше тоже ужасно хотелось курить, но попросить разрешения сделать это она пока не решалась.
  Наконец в окне лестничного пролета появился свет – два длинных и один короткий сигнал. В обычном понимании это обозначало: "Угроза", "Опасность", "Засада"! Если бы Жука схватили и пытались таким вот образом заманить в засаду ее, Немезиду, – ему ни за что бы ни дали подать такой сигнал. Как раз наоборот, просто заставили бы подать обычный обозначавший: "Чисто", "Безопасно", "Проход свободен" – три коротких и два длинных. Неми переглянулась со щеголем, и в ее руках характерно щелкнул металл – тугая пружина дослала патрон в ствол невидимого пока оружия.
  – Держи, – она протянула ему пистолет. – Я пойду первой, вы следом за мной.
  И выскользнула из машины. Очертания ее исчезли в темном, как черная дыра проеме подъезда. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем Том, наконец, решился отправиться следом.
  Все эти долгие мгновения он думал над тем, что же на самом деле заставило его согласиться на это задание. Его, перспективного аналитика и без пяти минут титулованного ученого буквально выдернули из теплого кресла в уютном кабинете и предложили опасную оперативную работу. Месяцы напряженной переподготовки, сотни ушибов, синяков и ссадин и при этом – огромное количество теоретического и технического материала по всем мыслимым и немыслимым направлениям диверсионно-разведывательной деятельности. Плюс ко всему – продолжение основной работы! Все это выматывало до изнеможения. Поэтому предложение отправиться на настоящее задание в Россию – Том воспринял чуть ли ни как развлекательное турне. Иллюзия "экзотического приключения" длилась недолго, до эпизода в лифте гостиницы. После него Том понял, что шутки закончились, и что теперь все всерьез. В него стреляли, и что-то подсказывало Тому, что это не в последний раз. Очередной – мог быть там, на грязной лестнице темного подъезда многоэтажки. Потому Том медлил. Несмотря на неплохое знание этой страны, ее культуры и традиций, русские по-прежнему оставались для него загадкой. Там, где нормальный человек поступил бы "так", русский наверняка сделает иначе. Не всегда глупо, но то, что своим поступком он удивит весь мир – это точно.
  – Пора, – наконец решился он. – Пойдемте, мисс…
  – Александра. Можно просто – Саша!
  Он галантно открыл ее дверь. Саша выбралась наружу. Свет от фонаря осветил ее.
  – Щет! – услышала она чисто английское ругательство.
  Том уставился на нее так, словно прогуливаясь теплым летним вечерком по улицам провинциального Старозадрюпинска вдруг встретил саму Маргарет Тетчер или королеву Елизавету. Это, конечно, польстило Саше. В приятных голубых глазах англа стояло такое неподдельное изумление, что Саша кажется, даже слегка смутилась.
   – Мисс Александра?! Вы тоже здесь? Но этого просто не может быть! Черт возьми!
  Приятный мягкий голос, сильное тренированное тело в дорогом костюме, красивое мужественное лицо и обходительные манеры – все это приятно удивило и Сашу. Даже легкий акцент не казался лишним. Кто этот человек? Что он делает вместе с этой ужасной женщиной? Вопросов было больше чем ответов. Поборов природное желание Саша не стала задавать их. Просто следовала за ним и отметила, что страх прошел. Осталось одно любопытство. Чего бы ей это ни стоило, она получит ответы на все свои вопросы.
  Поднимались пешком. На четвертом этаже их встретил Жук и сопровождал до квартиры. Лишь оказавшись за стальной пуленепробиваемой дверью, они несколько расслабились. В квартире было уютно: мягкие ковры, шторы жалюзи и дорогая итальянская мебель. Интерьер дополняли телевизор, музыкальный центр и компьютер.
  – Жук, кофе варить тебе, – устало заметила Немезида.
  – Я здесь в первый раз, – захныкал Жук, – ничего не знаю. Почему бы это ни сделать ей? – он кивнул на Сашу. – Хотя бы в знак благодарности за свое спасение.
  – Жук! – нахмурилась Неми.
  – Я сварю, – вызвался Том. – У меня есть парочка прекрасных рецептов.
  Кофе и в самом деле получился отменным. Пили с удовольствием, даже, несмотря на то, что Жук заявил, что без коньяка он отдает веником.
  – Мне нужны ответы, – наконец решилась Саша. – Я хочу знать, что происходит, и во что я оказалась втянутой?
  – И я тоже хочу, – подпрягся Жук. – Мы с Михеем оттягиваемся, ни о чем таком и слухом духом не знаем, и вдруг все как с ума посходили, всем мы поперек горла стали. Я хочу знать – почему? Почему меня хочет убить добрая половина этого сраного городишки?
  – Потому что ты, Жук, болтун и дурак! Был бы поумнее – давно бы настучал на нас с Гипербореем в контору и себе индульгенцию выхлопотал. А так черт тебя знает: при делах ты или нет? Вроде бы в группе, значит должен быть, а вроде и нет, потому что при делах оказываемся только мы с Гипербореем. А вы с Михеем в это время водку жрете. Потому и попали под раздачу вместе с нами. Так что не плачь, группа – есть группа. Если отвечать, так всем вместе…
  – За что отвечать? Могу я хотя бы знать, за что должен отвечать?
  – За проект "Ньютон". За тот самый проект, разрабатывать который тебя отправили вместе с нами два месяца назад. Думаю, ты еще не забыл, чего мы здесь торчим?
  – А чё его разрабатывать? Глухарь это натуральный. Времени-то сколько уже прошло? А, кроме того клочка карты, что у Гиперборея был, и что Михей в схроне на дачке откопал – ни хрена. Чё я, умнее КГБ что ли? Мы с Михеем говорили Гиперборею, что херня это все! Чего нам здесь торчать? Звони, мол, в центр и мотаем отсюда. А он: тебе зарплату платят регулярно? Платят, говорю. Так вот, говорит, сиди и не вякай. Нам-то чё? Мы сидели и не вякали, все по субординации, как командир приказал, так и делали.
  – Тем приятнее мне тебя разочаровать, Жук! То, что не смогло в свое время сделать всесильное КГБ, вполне мог бы сделать ты. Вот только с водкой пришлось бы повременить. А для тебя это стало бы страшным ударом. В общем, начали выплывать на свет божий профессоровы опусы. Да еще как выплывать! Вот Том говорит, что в Эмиратах некие кавказские джигиты предлагали купить часть нашего труда. Значит, они откопали, а ты, профессионал, не смог. Как после этого можно тебя назвать?
  – А чё только меня? Я чё, крайний?
  – Ну, нас всех?
  – Это другое дело, – расслабился Жук, – если всех…
  – А теперь, дорогуша, – обратилась к Саше Неми, – я бы хотела взглянуть на то, что передал тебе уже покойный ныне гражданин Зуев.
  – Покойный? – встрепенулась Саша.
  – Ну, разумеется! Я же кажется, говорила тебе, что люди, замешанные в этой темной истории долго не живут? Его упаковали еще вчера вечером, сразу после твоего визита. Тот чертов офис, где он обитал, словно клоповник напичкан "жучками". С аппаратурой обнаружения лучше не входи – уши отваливаются. Не удивлюсь, если скромного российского бизнесмена, Зуева Романа Викторовича, слушали не только у нас, но и далеко за пределами Родины! Впрочем, это значения уже не имеет. А вот, что тебя вели, – обратилась она к Саше, забирая бумаги, – это плохо! Причем делали это не только наши и конкуренты, но и еще кто-то. Том, ты случайно не знаешь, кто бы это мог быть?
  Том отрицательно покачал головой.
  – Я так и думала.
  – Ах, вот как на меня вышел Гюрза! – удивился Жук. – А я все ломал голову, чего это он среди улицы к нам бросился? Если выследили, то могли бы тихонечко пришить и на чердаке, где я ночевал. А тут – прет, что тот танк! Впрочем, Гюрза никогда сообразительностью и тактом не отличался. Напором и силой – да, а умом – никогда.
  – Увидев нас, точнее – вас вместе они, наверное, решили, что лучшего случая накрыть разом половину "приговоренной" группы не представится. На наше счастье конкуренты этого допустить не могли никак. Возможно, что им тоже в голову пришла такая же идея. Тем более что и те, и другие знали, что у меня, точнее у тебя, – легкий кивок в сторону Саши, – при себе есть кое-что интересное. Вот и получилось, что волки меж собой передрались и потеряли из виду овец. Очень кстати, должна я вам сказать, получилось, а то я уже порядком измоталась, придумывая, как ваши хвосты обрубить.
  – Откуда вы… ты все это знаешь? Ты… вы следили за мной? – удивленно возмутилась Саша. – Это незаконно, нечестно. Я… Кто вы?
  Немезида лишь тихо рассмеялась.
  – И, правда, Неми! Кто она? – вмешался Жук. – Где ты отыскала себе такого двойничка? Слушай, а мне что-нибудь подобное сообразить не поможешь?
  Немезида окинула всех проницательным взглядом и остановилась на Томе.
  – Думаю, что мистер Бойл лучше меня осведомлен обо всех перипетиях этой истории. Том, мне бы тоже хотелось послушать тебя. В этой истории я знаю далеко не все, а задавать вопросы до сего момента как-то случая не предоставлялось. Кстати, я, как особа напрочь лишенная даже зачаточных понятий об этикете, забыла вас друг другу представить. Итак, дамы и господа! В левом углу вы имеете честь лицезреть мистера Тома Бойла. Он представляет английскую сторону очень заинтересованную в поисках, воссоединении в единое целое и благополучной доставке труда профессора Чернышева на берега туманного Альбиона и пока что находится на нашей стороне. В правом углу – Жук. Он же бабник и алкаш, он же член нашей небольшой группы, посланной два месяца назад сюда в Н-ск в поисках вышеупомянутого труда вышеназванного профессора.
  – Это почему же алкаш? – тут же возмутился Жук. – Неми, не делай из меня идиота! Что они подумают после такой твоей рекомендации?
  – Расслабься, Жук! Все всё поймут правильно. А если в чем и ошибутся, так разберутся и без моих подсказок, сами. И, наконец, главная героиня сегодняшнего вечера, – Немезида подняла вверх принесенные Сашей бумаги, – мисс Александра Климова! Она же красавица, она же комсомолка, она же талантливая журналистка, она же – просто моя родная сестра…
  
  3
  
  Василий Иванович Крестецкий, больше известный в простонародье как Вася Крест – пятидесятилетний вор в законе со стажем – потирал виски в надежде избавиться от разыгравшейся головной боли. Таблеток он не признавал, а традиционные воровские методы почему-то не помогали.
  Крест слыл вором культурным, потому открыл начатую намедни книгу про родной воровской мир. Недоумок, писавший ее, о настоящей зоне представления, похоже, не имел никакого. А вот глядишь – туда же. Лезет со своими убогими мыслишками в то, чего не понимает, в глаза никогда не видел, да и слышал-то, небось, только краем уха от петухов или чушков. И все же интересно, как простому народу преподносят воровскую жизнь там, у хозяина. Прочитав пяток страниц, Вася понял, что напрасно себя обманывает. Мысли возвращались к реальности, к тем самым повседневным воровским делам, которые в "художественном свете" пытался изобразить горе-писака.
  Тянуть мазу за Сандала Васе не хотелось, но и к Абреку особой любви он не испытывал. Тем более что Н-ский вор, похоже, говорил правду. Будь виновен – не в жисть бы Сандал так не лохонулся – отпустить баклана с наркотой. Да не куда-нибудь, а в саму столицу! Абрек давил на то, что люди Сандала баклана давно уже "отправили в Сочи". Однако тот жив-живёхонек гуляет себе по столице. Мало того, он с собой еще и "дурь" притаранил. Не всю, разумеется, но много, очень много. То, что баклана нужно паковать – сомнений не вызывало. Но и Цыган лохонулся конкретно. Вместо того чтобы встретить "дорогого гостя" как брата, приютить – отправил шляться одного по Москве. Черт его знает, куда он теперь может за эти сутки деться. Вася, конечно, меры принял и малявы своим людям разослал. Мол, если еще где появится – брать немедля. Но, похоже, все же придется обождать до завтра.
  Мобила в кармане забренчала как обычно неожиданно. Уже доставая трубу, Крест знал, что звонок важный. Отличительная особенность у него такая была еще с далекой юности – чуять проблему до того, как она, собственно, проблемой становятся. Может, благодаря этой своей способности настоящим правильным вором и стал. А ведь как крутила-то им в свое время судьба-злодейка нелегкая…!
  – Привет Крест! – звонил Жора Лысый, наблюдавший за Абреком. – Тут у чеченов движуха намечается. Стволами гремят, "маслята" пакуют… Не нравится мне все это. Похоже – на разборку намылились. Чего делать-то будем?
  – А чего тут поделаешь? Паси дальше.
  – Как? Они же сейчас отвалят, и я останусь не при делах.
  – Ты чего, на ногах что ли?
  – Ну да!
  – А где Плесень?
  – Похавать отвалил. Мы же с ним в обед по очереди вроде как…
  – По очереди, бля! – перекривил Крест. – Ладно! Зырь дальше, сейчас кого-нибудь пошлю. На чем, говоришь, выдвигаются?
  – Красная "Паджера" и белый "Черокки"! Номера сказать?
  – Не нужно, знаю…
  Крест отключился и набрал номер.
  – Алё, Синяк? Бери своих пацанов и живо дуй в Сокольники. Где чечены обитают – знаешь? Тихо сопроводи красную "Паджеру" и белый "Черокки". Да, глазу с них не спускай. Отвечаешь лично. Да! Своей башкой! Пиши номера…
  
  4
  
  Генерал-полковник прочел сводную информацию. Похоже, все сходилось. Зашевелился криминальный мирок, зашевелился, и не только Н-ский. Интересно, многие ли из них ведают, за чем на самом деле охотятся? Вряд ли. Впрочем, чечен знает – это точно. А вот остальные? Тех, кто в курсе, придется пускать в расход. Лучше бы конечно всех – так и проще и надежней. Поднял голову криминал бандитский, поднял. Безо всякой опаски вторгаются в сферы государственных интересов, суют свой нос твари в святая святых – дела спецслужб! Развели в стране бардак, вот им вольготно и стало. Творят, что хотят! И не тронь их, гадов, потому что демократия нонче!
   Генерал с ненавистью вспомнил далекий уже теперь девяносто первый. Толпы орущих идиотов у трибуны с Ельциным и бело-сине-красные знамена, развевающиеся над их головами. Демократии они, видите ли, захотели! Чтобы как на Западе было: и жрать сладко, и спать мягко, и иметь до хрена, и при этом ничего не делать. Не бывает так. Менталитет у нашего народа не тот. Нам сразу и все подай на блюдечке с голубой каемочкой. Не приучены мы к труду тяжкому и каторжному. Впрочем, к каторжному-то как раз и приучены. Только к нему родному одному! А вот чтобы добровольно, как китайцы или те же японцы – нет, так русский человек работать не станет никогда. И даже не хроническая лень или пресловутое наше "авось" тому виной. Другие мы. Распиздяйство у нашего человека в крови, с молоком матери всасывается. Кто практичнее – так и норовит, чтоб под себя подгрести. Только бы кусок пожирнее и поувесистее сейчас урвать. Что им будущее державы, что им благосостояние тех, кому жить в этой стране? Их детки на украденные здесь папочками миллионы будут ходить там в дорогие университеты, а потом возглавлять престижные фирмы и банки на те же деньги обустроенные. Они может быть даже, станут приличными людьми с достойной репутацией. Кто сможет упрекнуть их, что все жизненные блага, которые у них есть, получены исключительно оттого, что какая-то там старушка лет двадцать назад в далекой-далекой России платила за квартиру на десять-пятнадцать процентов больше чем положено? Или что детдомовские сироты, для которых их героические папашки организовывали благотворительные аукционы, так никогда и не увидели собранных теми денег? Кто сможет упрекнуть вполне законопослушных граждан далекой Мумба-Юмбии криминальным происхождением денег, на которые состоялось благополучие их отцов и дедов? А в это время здесь, в России, уже новые папашки и мамашки, возможно даже из тех самых детдомовских, будут изобретать хитроумные комбинации: как урвать кусок пожирнее и поувесистее, чтобы обеспечить будущее уже своих отпрысков. И конца и края этому не видно, потому что расклад у нас нынче такой.
  Сегодня на обширных территориях бывшего СССР продается все: честь, совесть, национальные секреты, спецвооружение некогда могущественной страны, природные ресурсы и богатства, интеллектуальный потенциал. Все, что еще хоть кому-то нужно и за что согласны заплатить звонкой свободно-конвертируемой монетой. Страну спускают оптом и в розницу, как залежалый товар. Нет никаких сомнений, что все, что еще не украли и не продали – украдут и продадут в самое ближайшее время. Разделят, как праздничный торт и растянут по своим норам, по заграничным счетам, а то и просто – по трехлитровым консервным банкам и матрацам. Но и на этом вряд ли остановятся. Неизбежно начнется передел. По сути дела он и так уже начался годков эдак пять или шесть назад, но пока еще есть что украсть – усилия предпочитают направлять именно туда. Так что за массовым разворовыванием страны нас ждут еще и события типа тех, что будоражили Чикаго тридцатых годов. Только с учетом опять таки того же нашего национального менталитета – пресловутые американские бандиты тридцатых покажутся сопливыми сосунками в сравнении с теми, кто рано или поздно придет на смену сегодняшнему политическому и экономическому беспределу.
  Такие мысли генерала мало кто слышал из его уст. Да, жизнь научила его быть осторожным – не мальчик уже, чтобы с политической номенклатурой в кошки-мышки играть. Жить-то ведь хочется всем, а престижная школа, в которой учится дочь, – ей очень нравится. И отцом она гордится, перед одноклассниками даже хвастает: "У меня папочка генерал!". Вот и мальчики положительные на нее заглядываются. Чего не сделаешь для счастья единственного чада? Чем осчастливит он своих близких, если станет отставным генералом с собственным мнением и амбициями?
  Скрипя зубами, генерал углубился в бумаги. Из них следовало, что некий Н-ский Рембо шутки ради или от злобы своей бандитской решил на исконно Российской территории подсобить вооруженным силам страны в борьбе с чеченскими бандформированиями. Начать решил с осевшего в городе торговца наркотиками – Магомеда Джолаева и эмиссаров, прибывших к нему на встречу. И надо же такому случиться, что именно в тот день, когда Джолаев вместе с обычными деньгами должен был передавать еще и ценные бумаги – нагрянул этот самый Рембо? Или все же все это было не случайно? Впрочем, значения не имеет. Только благодаря этому самому блатному терминатору неизвестно каким образом добытые чеченом бумаги профессора Чернышева Родину не покинули. И за то ему большое спецслужбовское "спасибо". Когда все закончится, нужно будет попросить Гюрзу, чтобы кончил его быстро и безболезненно. Если, конечно, дружки его криминальные до него первыми не доберутся. О том, что этот самый Слон сейчас в Москве, – генералу доложили часом раньше. Необходимо было принимать срочные меры.
  Генерал вызвал дежурного офицера.
  Бравый полковник – не чета той размазне, что давеча благодаря своей нерасторопности в петлю полез из-за какой-то там звездочки – стоял на пороге.
  – Слушаю вас, товарищ генерал!
  – В связи с незначительным изменением оперативной обстановки – несколько изменились и наши с вами цели. Записывайте. Силами оперативных групп: пятой, седьмой, девятой и десятой организовать постоянное наблюдение и контроль за всеми передвижениями и действиями вот этих господ, – генерал положил на стол две пухлые папки, – и их ближайшего окружения. Поставить на прослушивание все телефоны всех известных лиц, принадлежащих к возглавляемым этими людьми группировкам. В случае контакта кого-нибудь из них вот с этим человеком, – на столе появилось еще одно дело, – провести операцию "Захват". Взять этого гражданина нужно без единой царапины и переправить на седьмую базу. Те, что будут пытаться вступить с ним в контакт, нас не интересуют – можете поступать с ними сообразно ситуации…
  Генерал сделал емкую, многозначительную паузу. Но это было излишне. Стоящий перед ним полковник гипертрофированным чувством социальной справедливости никогда не страдал. До дверей этого кабинета он преодолел долгий и тернистый путь от рядового оперативника, что называется – из самых низов. Поэтому ничему не удивлялся и прекрасно понимал, что обозначает это словосочетание: "сообразно ситуации". Он лишь слабо кивнул в ответ на испытующий взгляд генерала.
  – Теперь по Н-ску, – продолжал генерал. – Совместными с МВД силами провести операции "Путина" и "Перехват". Обоснование – обострение криминальной ситуации в городе. С министром я согласую. Наша главная здесь задача – найти и собрать рукопись профессора и нейтрализовать "Группу-11" в полном ее составе. Все материалы по проекту, которые могут находиться в их распоряжении должны быть доставлены в Центр. Уничтожение материалов нежелательно. Повторяю, уничтожение крайне нежелательно, но допустимо, если возникнет угроза попадания их в чужие руки. Установлено, что часть бумаг находится у первого или у третьего номера "Группы-11". Если при них ничего не окажется – зачистка отменяется. В целости и сохранности переправить на седьмую базу. Второго и четвертого номера вышеназванной группы зачищать сразу же по обнаружению. И еще, там есть один человек издалёка, – генерал положил на стол фото Тома. – Он должен просто исчезнуть раз и навсегда. Так, чтобы никто и никогда не смог его обнаружить или идентифицировать. Да и вот еще что: этим делом занимаются наши конкуренты. Будьте максимально осторожны. Гюрза уже наломал там дров. Никаких уличных боев чтобы больше не было. Открытой межведомственной войны нам не нужно. Можете идти.
  5
  
  Адреса многоэтажных домов, под которые нужно закладывать бочки с гексогеном, привез из Москвы Мансур. Помещения находились на нижних этажах и идеально подходили для задуманного. Их сняли на подставных лиц под склад и магазин. Оба дома располагались в густонаселенных районах города. Потирая руки Мансур говорил, что эффект будет колоссальным.
  – Лучше, чем в Москве будет! – согласился его Ильяс. – Громыхнет так, что нас надолго здесь запомнят. А на Родине героями станем. Хотя какой из меня герой? – самовлюбленно говорил он, выпячивая перед зеркалом вперед впалую, но волосатую грудь.
  – Героями становятся не за внешность, а за поступки, – не соглашался с ним Батыр, также, вопреки своему имени, богатырской статью не отличавшийся.
  Семен молчал. Что он мог им сказать? Что на самом деле ему абсолютно наплевать на то, как там громыхнет, и за какие такие заслуги становятся в Чечне героями? Ему хотелось лишь одного – чтобы все поскорее закончилось: и это задание, и та война. Чтобы наступил, наконец, мир, чтобы можно было успокоиться и осесть хоть где-нибудь. Чтобы не строчил по ночам пулемет и чтобы не пришлось больше хоронить развороченные до неузнаваемости тела в братские могилы. Чтобы зажили на земле раны, нанесенные войной, и чтобы ее можно было просто вспахивать, не опасаясь остаться без ног. Чтобы поутру посидеть с удочкой возле речного затона не думая, что твоя спина может показаться необычайно привлекательной в прицеле чьей-то снайперки. Чтобы теплые женские руки, неважно какой национальности, дарили ласку и тепло, а не подавали снаряды и патроны. Что необычного было в его мечтах? Чего такого недостижимо-далекого он желал?
  В этом мирном городке Семен, наконец, осознал, как на самом деле устал от войны. Хотелось простого человеческого счастья и покоя. Хотя бы ненадолго.
   Но жестокая реальность войны снова и снова врывалась в его мечты своими извечно-неотложными делами. Сегодня нужно было закладывать взрывчатку. Вся грязная работа как обычно ложилась на его плечи. Только сейчас помощником ему должен был стать Батыр, являвшийся неплохим специалистом по взрывному делу. Ильяс и Мансур будут прикрывать подходы и отходы. А Абрека, у которого были важные дела в Москве, последних три дня в Н-ске и вовсе не было.
  Первым был дом номер десять по улице Белинского.
  Цокольный этаж – помещение площадью в сто двадцать квадратных метров – занимал раньше детский клуб юных натуралистов. В пыльной подсобке до сих пор валялись старые плакаты и наглядные пособия, призывавшие пионеров-ленинцев любить и охранять природу родного края. Плакаты эти использовали вместо подстилок для стола въехавшие в помещение после пионеров инженеры и техники коммунального лифтового хозяйства. Эти оставили после себя обрывки тросов, ржавые металлические барабаны и разнокалиберные железки не установленного предназначения, коих было тут количество несчетное, и валялись они повсюду, где только можно было ступить.
  Сейчас помещение не принадлежало никому, и жадный чиновник из местного отдела по надзору за коммунальным добром и приватизацией безо всяких проблем согласился сдать его в аренду приятному на вид, а главное – щедрому восточному бизнесмену.
  Бочки расположили по три под две несущие стены – всего шесть штук. Этого должно было хватить, чтобы здание собралось как карточный домик. Соседние многоэтажки так же ожидал "приятный сюрприз". Предполагаемой взрывной волной вполне могло снести еще парочку домов. Во всяком случае – про окна и рамы и говорить было нечего. Их не станет, наверное, во всем квартале.
  "Лучше бы конечно во всем городе, а то и во всей стране…", – говорил Ильяс. Но их миссия так далеко не распространялась. Всего два взрыва – этого вполне хватит, чтобы заставить русских задуматься над тем, что дороже: жизнь своих граждан или чеченская нефть и транзиты, контроль над которыми они потеряли с приходом к власти Дудаева.
  Война всегда была и всегда будет самым действенным методом разрешения экономических проблем. Особенно – в период первоначального накопления капитала. Ибо зарабатывать на войне гораздо проще и прибыльнее чем на самом крутом вираже экономического подъема. Потом, конечно, все это обрастает моральными и этическими обоснованиями и мотивировками, как то: восстановление конституционного строя, защита чести и свободы граждан, торжество демократических или наоборот – коммунистических идей. Любое злодейство может быть оправдано пресловутыми национальными интересами той или иной державы и даже: "стремлением к недопущению возникновения посылок к появлению чего-либо!". На самом же деле со времен человека пещерного истинные причины войн оставались неизменными. Да и сама схема их раздувания, как и все гениальное – была и остается простой и незатейливой вот уже несколько тысяч лет:
  – А не сходить ли нам за зипунами? – вопрошает кто-то из власть имущих.
  Клич этот при определенных условиях получает высокое "одобрям!" правителя и заставляет "человеков" сана купеческого или, как ныне модно говорить, – людей делового круга – вооружиться калькуляторами или иными счетными приборами, доступными своему времени, дабы весьма и весьма приблизительно подбить предполагаемые барыши. Если военные заказы или прямые выгоды с завоёванных наций и покоренных территорий обещают быть значительными – вопрос решен.
  Тогда на сцену выступает идеологическая элита, которая обосновывает, упаковывает, подгоняет под нормы морали и существующего права новое мероприятие. Потом наступает период психологической обработки тех, кто собственно должен идти на эту войну и умирать. А поскольку делать это добровольно, от нечего делать и за просто так – мало кто хочет – начинается массовая промывка мозгов. Из-за того, что экономические стимулы к "пушечному мясу" применяют в последнее время все реже и реже по причине опять таки того же первоначального накопления капитала (и самим мало!) – приходится раскошеливаться на агитацию.
  Начиная с этого момента, идею войны со всех концов обсасывают политологи и социологи. Не исключено, конечно, что в прениях повозмущаются некоторые – разные там всякие социалисты, анархисты, пацифисты и наркоманы-хиппари – но патриотически-подкованные идеологи "от власти" быстро заткнут им рты убийственными доводами и как дважды два докажут, что война – есть благо. Причем – благо всеобщее! Не понимать это могут разве что абсолютно убогие и ограниченные ублюдки и трусы. И все, война готова!
  Со временем народу по телевидению и в прессе станут показывать различные ужасы войны. Душераздирающие сюжеты расскажут нации про "героев" с оторванными руками и ногами, развороченные дома и машины, горе и слезы, боль и кровь. Но все это будет потом, когда в закрома людишек торговых упадут запланированные капиталы, когда политики наберут вес (в прямом и переносном смысле!) и популярность у электората, а военные чины из министерств и штабов – в большинстве своем войны не нюхавшие – и то, и другое. Плюс ко всему – привинтят к погонам новые звездочки и прочно осядут в новых креслах.
  Вот тогда-то все это неизбежно и случится, как, впрочем, и то, что лет через десять уже новые политики и идеологи признают, что война та была на самом деле не такой уж и справедливой. Возможно, даже появится серия разоблачительных статей о некоторых из тех негодяев, что нагрели на руки на чужом горе. Оторванные члены бывших героев нации со временем превратятся в культи и обрастут мясом, а душевных ран простым глазом будет и не разглядеть. Значит, и нет их вовсе. Да и были ли они вообще? Подумаешь – воевали!
  Инвалидов и ветеранов "чужой" войны как обычно забудут, а если и будут помнить, то исключительно благодаря появляющимся то там, то здесь акциям стихийного протеста этих самых инвалидов против нищенского своего существования. И все! Так тоже будет.
  И многим уже станет невдомек: почему вдруг одинокая престарелая женщина каждый день заливается слезами, глядя на портрет не пришедшего с той войны сына? Как? Неужели такое было? Да этого просто не может быть!
  А потом пройдет время и уже новый правитель – то ли плохо учившийся в школе, то ли и вовсе учебников по истории не читавший – как когда-то в старину его дикий предшественник поставит под неказистой с виду, но украшенной государственным гербом бумаге свое всесильное "одобрям!". А то и вовсе – сам кинет в народ клич:
  – А не сходить ли нам за зипунами?
  И все повторится. Одни достанут счеты, другие заточат перья, а третьи расчехлят пушки. И снова боль, и снова смерть, и снова горе и страдание! Снова изломанные людские судьбы окажутся совсем рядом, бок обок с миллионами на чьих-то счетах, а новые блестящие погоны на плечах зажравшегося генералитета – со слезами матерей над могилами их погибших детей.
  Детонатор устанавливал Батыр. Он неспешно пристроил его к одной из бочек и с умилением, словно художник на мольберт, посмотрел на плоды труда своего.
  – Аллах сейчас с нами, я это знаю! Он нам поможет, – с фанатичным блеском в глазах добавил он, приводя в действие часовой механизм.
  Делать здесь было больше нечего.
  Второе помещение располагалось на другом конце города. Часть бывшего универсама была превращена коммерсантами в небольшой магазин с отдельным входом. Но что-то там у них не заладилось: то ли место было не очень удачным, то ли просто разорились – а только площадь пустовала. Арендовать ее не составило никакого труда. Здесь так же были две несущие стены, под которые Батыр намеревался подложить взрывчатку. Но расположение магазина оставляло шанс блокам и перекрытиям соседних подъездов выдержать взрывную волну. Правда, учитывая московский опыт, они увеличили заряд, но на все сто в успехе миссии Батыр уверен не был. Впрочем, иного выбора не было. Приходилось работать с тем, что имелось. Этот магазин был лучшим из всего, что им попадалось.
  Батыр, Ильяс и Мансур отправились за взрывчаткой, а Семен сидел на пороге магазина и наслаждался последним теплым и солнечным летним деньком.
  Завтра начиналась осень.
  В его жизни первое сентября – всегда был день особый. Семен вспомнил, с каким удовольствием бежал в этот день в школу. Сколько эмоций переполняло души мальчишек и девчонок! Все спешили поделиться ими, и казалось, что лишь первого сентября друг друга любят и понимают даже самые непримиримые враги. Потом наступали будни, и все возвращалось на привычные рельсы. Но первый день осени Семен забыть не мог еще и потому, что у порога школы он снова встречал ее…
  Золотистые волосы Ирочки Звягиной всегда были красиво собраны в тугие косы, а прозрачно-голубые глаза искрились волшебным, почти неземным светом. Всегда веселая, жизнерадостная и приветливая – она казалась инопланетянкой. Ее боготворили многие мальчишки еще и потому, что Ира была девочкой открытой и общительной, хорошо училась и при этом не была зазнайкой.
  Шли годы, они взрослели, но никто из обожателей так и не решился пригласить Иру на свидание, хотя мечтали об этом многие. А потом – как гром среди ясного неба! Пару дней ее не было в школе, и появилась информация, что Ира попала в больницу. Проведать ее ходили всем классом. Каково же было их удивление, когда они узнали правду: Ира встречалась с босяком, который порезал ей лицо, приревновав к своему дружку.
  Это был шок, это была катастрофа!
  После выписки из больницы ее лицо сильно изменилось. Пропал румянец и улыбка, а всегда смеющиеся глаза почему-то стали печальными. Те, кто восхищался Ирой раньше за ее красоту, – отвернулись. Кого могли продолжать интересовать глубокие налитые кровью шрамы на некогда румяных щечках и изрезанные ножом руки? Болью в душе Семена отдавался каждый взгляд на предмет своего обожания. И, несмотря на то, что происшедшее ничуть не изменило его к ней чувств, – они остались всего лишь друзьями.
  Ира уехала учиться в Москву, а его забрали в армию.
  "Сколько же лет прошло с тех пор?", – с грустью подумал он и неожиданно вздрогнул.
  – Сеньчик?
  Так называл его только один человек на свете, и именно о нем он сейчас думал. Семен резко обернулся, но перед ними стояла совершенно незнакомая молодая женщина. Может, и было в ней что-то от той, о которой он думал, но только Семен этого не заметил. Одета она была в дорогой брючный костюм, а пальцы и шея густо увешаны золотыми побрякушками.
  – Сеньчик! Ты что, же не узнаешь меня что ли? – обращалась она к нему.
  Семен удивленно замотал головой.
  – Впрочем, не удивительно. После этой американской пластики я и сама себя с трудом узнала. Сеньчик, это же я, Ира! Ну что, вспомнил? Я так рада тебя видеть!
  Глаза ее светились неподдельной радостью, и, кажется, Семен даже увидел в них знакомый озорной огонек. Но в голове его еще пока не укладывалось, что той Иришки, которую он знал, уже нет на свете, а есть эта благополучная с виду дама.
  – Что они сделали с тобой? – сокрушенно спросил он.
  – Они вернули мне лицо, – спокойно ответила она. – А тебе что, не нравится?
  – Нет, почему же? Просто я знал тебя совсем другой…
  – Это не беда, Сеньчик! Кажется, я тоже знала тебя другим. Время идет, жизнь меняет людей. Что же я, по-твоему, всю жизнь должна была носить те ужасные шрамы?
  – Нет, прости!
  – Я не сержусь и ужасно рада тебя видеть, честно! Какими судьбами ты оказался здесь, в Н-ске?
  – Приехал с друзьями по делу. А ты?
  – А я здесь живу.
  – Живешь?
  – Ну да! В этом доме, что за твоей спиной.
  – Как в этом? – стушевался Семен.
  – Обычно, как все живут. Ты хочешь знать, как я здесь очутилась? Ой, Сеньчик, это целая история! В институте на первом курсе познакомилась с Юркой. Он родом отсюда. Полтора года назад мы поженились. А пять месяцев назад у нас родился Володька. Юра к тому времени уже окончил институт, и мы переехали сюда. Он работает на фирме отца, поэтому мы не бедствуем. Николай Юрьевич – Юрин папа – оплатил мою операцию. Делали в Лос-Анджелесе. Ох, и красотища же там! Рядом Голливуд и все такое… Юрка от меня ни на шаг не отходил, и вообще: я так ему за все благодарна! А как ты? Я приезжала на каникулы домой, спрашивала о тебе, но мне говорили, что ты ушел в армию, а где служишь – неизвестно. Была даже у твоей мамы, но она сказала, что ты не пишешь.
  Семену очень хотелось спросить о матери: как она там, здорова ли? Впрочем, Ира в их городке, похоже, не была уже давно. Иначе наверняка бы знала, что он пропал без вести или, во всяком случае, что из армии не вернулся.
  – Как там наши, кого видел, как живут? – спросила она, подтверждая его предположение. – Дети у кого есть или я первой отстрелялась?
  – Я не знаю, – смущенно развел руками Семен. – Я вообще в городе редко бываю…
  – Да?.. А где живешь?
  – В Москве, – солгал он.
  – Здорово! Я тоже очень хотела там остаться, но Юрка настоял переехать сюда. Там сейчас трудно пробиться. А здесь Николаю Юрьевичу нужен был надежный помощник. Вот он Юрчика буквально силой и увез. Что остается делать нам, женам декабристов? – она усмехнулась озорно и открыто, и Семен кажется, уже узнавал под новым, совершенно чужим лицом ту Иру, которую знал и которую любил.
  – Сеньчик, а ты чего такой грустный? Проблемы какие или случилось чего?
  – Да нет, все нормально. Я рад, что у тебя все хорошо.
  – Это как же надо понимать: счастлив был тебя увидеть и пока? Ну, нет, так просто ты от меня не отделаешься! Ты надолго в Н-ске?
  – Еще день-два. А что?
  – А то! Сегодня вечером ждем тебя в гости. Юрка будет просто счастлив. Муж у меня хороший, вот увидишь – вы подружитесь! С Володькой тебя познакомлю. Он просто прелесть – красивенький в маму и умненький в папу. А еще, у нас есть громадный персидский кот. Зовут его Мартином. Словом – в доме одни мужики. Бывает еще, правда, Володькина няня. Если бы не она – просто даже не знаю, как бы сама со всем управлялась. В общем, так: в четыре часа у меня спортзал, а в шесть – бассейн. Значит, ждем тебя к восьми. Смокингов и галстуков не надевай – Юрка у меня этого в домашней обстановке ужасно не любит. А все остальное – на свой вкус. Найти нас проще простого! Обходишь дом с той стороны. Подъезд четвертый, этаж шестой, квартира сто двадцать девятая. Да вон прямо над магазином наш балкон… Застекленный, там, где белье висит.
  Семен поднял голову и обомлел. Сегодня ночью добрая половина этой части дома должна превратится в груду развалин. И здесь живет она? Нет, этого не должно… этого просто не может быть! Она шутит; это вовсе не Иришка; ему все это снится. Нет, нет, нет!
  – Ты чего так побледнел? – заметила она. – Стесняешься, что ли? Да брось ты, Сеньчик! Я тебе говорю: Юрка у меня мировой парень! Он все поймет. Можешь даже друзей своих пригласить. Думаю, он не будет против… Так что: придешь?
  – Постараюсь, – вымученно ответил он.
  – Значит, до восьми?
  – До восьми, – ответил он, лихорадочно размышляя над сложившимся положением.
  – Ну, я побежала. Пора Володьку кормить…
  Она улыбнулась и махнула ему на прощание рукой. Точно так же, как много лет назад в другой жизни другая девочка махала другому влюбленному в нее робкому мальчишке, провожавшему после уроков до подъезда.
  Что-то сломалось в нем окончательно и бесповоротно. Нахлынувшие воспоминания сжимали тисками горло. Хотелось разреветься как тогда, в юности, когда он впервые увидел ее после больницы и осознал, что прежней, веселой и жизнерадостной Иришки уже не будет никогда. Тогда ему казалось, что он готов умереть, лишь бы вернуть все как было. Жизнь исправила ошибку. Ей повстречался человек, который смог залечить ее телесные и душевные раны. Она обрела новое лицо, которое теперь казалось не хуже прежнего и новую жизнь, в которой была счастлива. Но на ее беду появился он – Семен-Иса, мститель Аллаха. И вот теперь он должен вновь отнять у нее все то, за что раньше готов был отдать жизнь.
  Пока люди, которые пострадают этой ночью, оставались для него чужими и безликими, – ему было все равно. Но теперь… Теперь он просто не мог допустить этого. Ему вспомнились облетевшие весь мир кадры взрыва на Каширском шоссе в Москве. Из-под завалов извлекали трупы и фрагменты человеческих тел, а пред глазами стояли беспомощные и растерянные лица людей – жителей близлежащих домов, и обстоятельные, неторопливые действия спасателей МЧС, разбиравших завалы. Он вспомнил панику, что царила тогда в Москве и во всей России, и ему вдруг стало по-настоящему страшно, словно из мрачного небытия именно к нему тянулись изуродованные руки тех, кто сгорел в том аду. Те же, что погибнут здесь, будут преследовать его всегда. Израненное, истекающее кровью лицо погибшей Ирины и ее ребенка уже стояло у него перед глазами.
  Мир померк перед его взором, а душа наливалась пьянящей яростью. Вся та боль и унижение, весь тот страх и отчаяние что довелось пережить находясь в плену, превратились сейчас в ярость. Она кипела и бурлила, выплескивая за края. Она наполняла собой все его существо, грозя взорвать пульсирующие артерии и вены. Сердце стучало громче кузнечного молота, а легкие выдували кубометры углекислого газа. А ярость росла и множилась, все четче оформляясь в одно единственное стремление – во что бы то ни стало, любой ценой не допустить этой трагедии.
  
  6
  
  Слон сладко спал и снился ему чудесный сон – богатый, обнесенный высоким забором особняк, не хуже чем у самого Папы. У дверей полно крутых тачек, которые охраняют преданные торпеды, а в зале с полыхающим во всю стену камином – идет сходняк, на котором он, Слон, выступает в качестве распорядителя и хозяина. Лица всё вокруг известные и не только в воровском мире, но никто из них почему-то не претендует на главенство, а все ждут, что же скажет им он. Но Слон не торопится. Да и куда ему собственно спешить? Намедни пришла малява, что двое молодых воров ссучились и сдают ментам честных людей. Вон они сидят в конце стола – живые покойнички! Сидят себе и думают, чего это их сегодня сюда пригласили? И не догадываются, как должны быть благодарны ему, Слону, за столь долгую паузу. А он смотрит на них и упивается своим могуществом. Вот они – уважаемые пока люди – потягивают вино из высоких бокалов и, небось, думают о том, с кем бы сегодня провести ночь: с Маняшей или с Лизухой? Или, может быть, где завтра пообедать: в "Континентале" или в "Славянской"? И не ведают волки позорные, что с перерезанной глоткой нигде, иначе как в морге нормальные жмурики время не проводят. Им же не достанется и этой чести – позорные сучары должны быть закопаны в землю как собаки, без гробов и попов. Впрочем, одному из них наш поп не нужен, а своего мусульманского он не заслужил. Их Бог, говорят, наказывает своих сук даже круче, чем наш.
  "Но, дьявол им всем в ребро, как же много на этом сходняке лишних людей! – думал Слон. Что делает здесь, к примеру, этот политикан или вон тот журналюга? Какого черта они приперлись сюда сегодня, когда придется ставить кое-кого на пику? Непорядок! Доведется после сходняка устраивать своим "разбор полетов" и "козлить" охрану вместе с теми, кто пригласил сюда лишних людей".
  Дрова весело трещали в камине, а в зале стояла гробовая тишина.
  – Братва! Сегодня мы собрались здесь, чтобы децал тряхнуть мощами и побазарить за жизнь нашу воровскую. Кое-кто из нас сильно виноват перед сходняком, потому и прячет шнифты долу. Если никто из людей за них не подпишется – думаю, что лететь им сегодня на Луну!
  Воры шумно выразили свое согласие с этим его решением. Те же, что были виновны, молчали. "Значит, чуют за собой душок", – отметил Слон.
  – Правильный вор, чья совесть перед кругом чиста, может быть спокоен. В этом доме свято чтут воровские традиции. Те же из нас, что считались людьми, а оказались ссученными козлами – уже кажется и так обосрались. Я слышу несущую от них вонь. Пришло время назвать уважаемому сходняку их позорные "погоняла". Джоник и Соленый – это касается вас.
  Воры, сидящие рядом с названными, как от чумы отодвинулись от них.
  – Начнем с тебя, Соленый! Это же ведь ты сдал ментам Пашу Музыканта? Из-за тебя Паша парится на нарах по третьему разу. Что скажешь, петух? Ну что же ты молчишь, а, Соленый?
  – Я… я…
  – Петуху не место за этим столом среди уважаемых людей. Его место у параши!
  Слон сделал едва уловимый знак своим торпедам, обозначавший, что после того, как опустите – кончайте. Кому интересна судьба петуха бывшего когда-то авторитетом? А вот для воров правильных такой урод может быть опасен. Зачем оставлять в живых себе потенциальную головную боль?
  – Теперь ты, Джоник! Ты стучал хозяину все два года своей предпоследней ходки, хоть и был уже тогда без пяти минут смотрящим. Что скажешь в свое оправдание, петух?
  Слон устало присел на стул. Казалось, столь пламенная обличающая речь отняла у него уйму сил.
  – Вставай, грязный необрезанный ишак! – неожиданно ответил Джоник.
  Слон чуть не задохнулся от переполнявшего его гнева.
  – Что-о-о?
  – Вставай, говорю, сын шакала и свиньи.
  На этот раз что-то больно кольнуло его в бок. Вне себя от ярости Слон обернулся, готовый ураганом ненависти смести, стереть с лица земли дерзнувшего наглеца, и… проснулся.
  Вместо зала с камином вокруг были обычные стены гостиничного номера считавшегося здесь номером "люкс". На самом же деле "люксовыми" здесь были разве что раздельные санузлы с кафелем, да наличие в одном из них куска мыла и туалетной бумаги. Во всем остальном – обычный одноместный сарай со старенькими еще советского производства холодильником "Днепр" и телевизором "Березка".
  В единственном имеющемся в номере кресле нагло развалился небритый улыбающийся кавказец. Двое других стояли у дверей, а еще один – прямо возле его кровати. Именно он чувствительно поддел Слона носком ботинка.
  Слон в один миг оценил ситуацию: все с виду крепкие и опытные бойцы и хорошо вооружены. У небритого на коленях лежал обрез. У тех, что у дверей, в руках по "дуре" с глушаком. А у стоящего возле кровати – на пальцах левой руки шипованый кастет, а в правой – длинный армейский нож. "Никаких шансов", – с горечью отметил Слон.
   – Долго валяться будешь? Лечо, помоги ему подняться.
  Стоящий рядом чеченец одним махом смахнул Слона вместе с матрацем на пол и хищно улыбнулся.
  – Вставай, свинья, одевайся. С тобой хочет поговорить один человек.
  Прозвучавшее имя – Лечо – не оставляло никаких сомнений в том, с кем он имеет дело. Но как? Как, черт возьми, они его нашли? Впрочем, теперь это уже не имело значения. Возле сидящего в кресле чечена, который был здесь, похоже, за главного, стояла сумка с "дурью" – пять кило их героина.
  Все, он обречен!
  Слон телевизор иногда смотрел и знал, как умеют издеваться эти варвары. Пока он не скажет их боссу, где находится все остальное – умереть ему не дадут. Вот только расколется он быстро, очень быстро! Пыток Слон почему-то боялся, а вот умереть – нет. Да только кто же ему подарить быструю смерть? Как раз наоборот, мучить его будут долго, очень долго, а спасительное небытие придет лишь тогда, когда никаких сил терпеть уже не останется.
  Слон внутренне содрогнулся, живо представив себе все это. Пока руки и ноги свободны, он должен попытаться умереть быстро. Но, кажется, стоящий у кровати чечен прочел это в его глазах. Едва Слон подумал сделать движение в его сторону, как на него обрушиться жуткий удар. Мир взорвался перед его глазами и померк.
  На бесчувственное тело кое-как накинули брюки, рубашку, пиджак, до предела распущенный галстук и ботинки. И выволокли в коридор.
  Администраторша гостиницы – тощая размалеванная особа неопределенного возраста – с удивлением смотрела на жильца из семнадцатого номера, висящего на руках двух хмурых кавказцев. Двое других шли сзади. В руке небритого была сумка постояльца, другой – он что-то прижимал к боку под курткой.
  – Совсем пить не умеет, – с легким презрением в голосе сказал он. – У нас в Грузии мужчины крепче. За то и женщины их сильнее любят.
  И подмигнул обалдевшей администраторше жгуче-черным глазом.
  – Все, клиент съезжает, – добавил второй, и как по мановению волшебной палочки перед ней появилась пятидесятидолларовая купюра.
  Та профессионально смела купюру под стойку и проводила странную кавалькаду долгим непонимающим взглядом. Когда же за ними закрылись двери, она опасливо оглянулась и, подняв телефонную трубку, набрала "02".
  – Алё, милиция? Тут только что из гостиницы "Неон найт" человека похитили. Кто похитил? Грузины. Какие грузины? Да обыкновенные! Четверо их было. Нет, я не отвергнутая брюнетка, а похищенный – не блондинка. Да, сейчас в машину грузят. Какая машина? Красный джип. А сами? Сами в белый садятся. Номера? Нет, номеров отсюда не видать. А ближе я боюсь – страшные они. Кто звонит? Администратор гостиницы звонит. Козицкая моя фамилия! Да, узнать, наверное, смогу, только страшновато как-то. Хорошо успокоюсь, а вы им не говорите, что это я позвонила…
  
  В это же время на другом конце города так же зазвонил телефон.
  – Але, Крест? Синяк. Тут чечены какого-то лоха пакуют. Чё нам делать? Нет, не жмурик, в отключке кажись. Как выглядит? Да мне отсюда шибко не видать, я ж издалека зырю. Ну, здоровый такой, в прикиде фраерском. На нашего? Хрен его знает, вроде есть малехо… Да, точно наш – руки расписные! Чемоданы? Нет, чемоданов нет. Сумка только... Какая? Да обычная, спортивная… Где брать? Крест, там же мясорубка будет! У меня людей мало. Где встретят? Понял… понял… да понял я! Ну, так это ж другой базар!
  – "Первый", "Первый", я – "Пятый"! Квадрат 137-15… – заработала в ночи рация спецсвязи. – Фигурант "Гость из глубинки" обнаружен и опознан. Повторяю, обнаружен и опознан! Находится без сознания в транспорте объектов наблюдения "Кавказ". Какие будут указания?
  – "Пятый", я – "Первый". Вас понял. Приказываю провести операцию "Захват" в квадрате 139-12 по сценарию "Карнавал". Конец связи.
  "Пятый" отключился, но рация продолжала будоражить эфир.
  – "Седьмой", "Седьмой", вызывает "Первый"…
  – "Седьмой" на связи, слушаю вас, "Первый".
  – Доложите обстановку, "Седьмой".
  – Нахожусь в квадрате 195-16. У нас пока все тихо.
  – Выдвигайтесь в квадрат 139-12. Цель – красная "Паджера". Номера: А 045 МЕ. Есть прикрытие – белый "Черокки". Номера: С 435 МК. Операция "Захват" по сценарию "Карнавал". Фигурант – "Гость из глубинки". Вы – "Первая скрипка". Как поняли?
  – Я "Седьмой"! Уточните задачу: плановое наблюдение снять?
  – Так точно. Объект обнаружен. Наблюдение снять. Как поняли меня, "Седьмой"?
  – Понял вас отлично. Выдвигаюсь в квадрат 139-12. Конец связи.
  
  – Всем патрульным машинам! Поступила информация о похищении человека из гостиницы "Неон найт". Похитители – предположительно лица кавказской национальности – передвигаются на двух автомобилях типа "джип" красного и белого цвета. Принять меры к обнаружению и задержанию преступников. Повторяю…
  
  У старшины патрульно-постовой службы Андрея Ланде был день рождения. И надо же такому случиться, что именно на этот день припало дежурство? Ну что тут поделаешь? Ясно же, как дважды два, что в воскресный день многие поедут на дачные участки – это раз! Конец лета и половина отдела еще не вернулась из отпусков – это два! А тут еще и тридцать первое августа – день, когда заботливые папаши вместе с мамашами собирают своих чад в школу. Это три! Ну, как тут найти себе подмену? Не убедило коллег и то, что тридцать лет – круглая дата – бывает раз в жизни, что гости приглашены, и что водка охлаждается в холодильнике, подаренном юбиляру накануне от всего отдела.
  Жена успокаивала: "сменишься на час раньше – как раз на второй стол и поспеешь. Мы за тебя выпьем, а ты свое доберешь по ходу вечера. Просто посидим подольше, и все будут довольны…". Скрипя сердцем, Андрей согласился, договорился со сменщиком окончить дежурство на час раньше и обещался поспеть к половине восьмого.
  Сейчас, глядя на часы, показывающие без трех шесть, он представлял, как собираются в их однокомнатной квартирке приглашенные как раз на это время друзья, и какие приносят подарки.
  – Служба у нас такая, Андрюха! – сочувственно заметил сидящий за рулем сержант Синица, его напарник. – Я тебя понимаю, как никто другой. Вот у меня тоже случай в армии был…
  В самый раз – двадцать лет исполнялось. Мать с отцом поздравить приехали. Мне тогда до дембеля пять месяцев оставалось. А за две недели до этого я в самоволку рванул. Зазноба у меня в поселке была. Ну и как водится – спалился. Вызывает меня, значит, наш ротный летёха перед строем и говорит: так, мол, и так, рядовой Синица! За самоволочку тебе положено пять нарядов вне очереди. В общем – получи и распишись. Есть, говорю, пять нарядов. Ну и затарахтел я, значит, по ним через каждые сутки. Стою себе на тумбочке, а в это время "духи" марафет в казарме наводят. Минуло, значит, десять деньков. Все, думаю, отстрелялся. И вот на утреннем разводе вызывает меня тот летёха из строя снова. И говорит: вот тебе, рядовой Синица, еще пять нарядов, за неуставные, так сказать, отношения. Почему, говорит, парашу не чистил, а молодых заставлял? А я ему и говорю, что свое, мол, уже по первому году отчистил – теперь их очередь. А он мне тогда еще пять нарядов. Смотрит так ехидненько, гад, и ждет, пока спрошу за что. А я ему вместо этого возьми да и ляпни: это, говорю, уставной беспредел у вас здесь, товарищ лейтенант! Ох, что тут началось! В общем, когда старики мои приехали, – меня к ним хрен вообще отпустили. Так они, бедолаги, потоптались возле забора и укатили ни с чем восвояси. Их даже на КПП не пустили. А я тогда по нарядам надолго завис. Все никак не мог позабыть мне летёха того блатного словечка…
  По рации передали сообщение о похищении какого-то мужика из гостиницы. Адресок находился как раз рядом – в двух шагах. Сержант с сомнением посмотрел на старшину.
  – Ну, чё? Глянем что ли?
  Андрей с нетерпением посмотрел на часы и кивнул – давай.
  Возле гостиницы никого не было, поэтому, не останавливаясь, поехали дальше.
  – Слышь, Андрюха! А чё тебе жена подарила?
  – Себя, – улыбаясь, ответил старшина.
  – Чё, серьезно? Я слышал о таком. Завязывает баба на себе бантики, чтобы было ну вроде как в упаковке. А под бантиками нет ничего. Выходит, значит, к мужику и говорит: "Лучший твой подарочек – это я!". Прикольно, да? А еще мне один мужик рассказывал…
  Что именно рассказывал сержанту тот мужик – старшина так и не узнал. Начинало смеркаться. Они завернули в глухой переулок и в свете фар появились очертания двух джипов: белого и красного. Возле них при полном обмундировании стоял омоновец в защитном камуфляже. Вдруг свет фар патрульной машины выхватил из темноты еще двоих украдкой подбирающихся к джипам сбоку. Все происходящее показалось старшине более чем странным.
  – А ну, Витек, давай-ка подъедем, – сказал Андрей.
  Будто в замедленной съемке виделось ему дальше происходящее. Из салона джипа мелькнула вспышка, и стоящий у машины камуфляжник отлетел куда-то в темноту, словно неумелый кукловод вдруг по ошибке дернул не за ту нить. Задние двери белого джипа синхронно распахнулись, и на свет божий появилась пара единиц короткоствольных АК-74У вместе со стрелками.
  – Назад! – успел крикнуть старшина.
  Автоматы глухо залаяли. Послышался звон разбитого стекла.
  – Дьявол! – заорал сержант и инстинктивно крутанув руль вправо, ударил по тормозам.
  Старшина успел заметить, как упали те двое, что тайком подбирались к джипам, и рядом с ним разорвалась на куски, словно перезрелый арбуз, голова несчастного сержанта. Он же сам успел вывалиться из машины и откатиться в сторону, под защиту правого переднего колеса. Пули лязгали, вгрызались в металл и крошили стекло, но достать его уже не могли.
  "Черт, только бы в бензобак не попали! Ведь под завязку заправились…" – холодея от ужаса, успел подумать старшина, и в тот же миг мир взорвался перед его глазами.
  Меж тем непонятный бой продолжался. Неожиданно вынырнувшая из темноты тень сделала резкое движение рукой. Снайперски стрелявший из любого положения Лечо заметил это движение еще на замахе и тут же отправил в темноту короткую точную очередь. Послышался отчаянный вопль. И в тот же миг что-то глухо ударилось по лакированной обшивке "Черокки" и откатилось к открытой двери. Упавший предмет был хорошо знаком боевику Абрека. Вот только времени убежать или хотя бы отбросить его в сторону у него уже не было. Второй страшный взрыв сотряс темный безлюдный переулок.
  Шедшая первой "Паджера" сразу после начала стрельбы тронулась с места и к моменту второго взрыва находилась на безопасном расстоянии. Ей оставалось преодолеть всего каких-то триста-четыреста метров, чтобы вырваться из этого ада. В машине приходил в себя Слон, а небритый чеченец и еще один тип из тех, что были в его номере, ощерившись стволами, загнанными волками зырили по сторонам. Водителя Слон не видел, но слышал, как в бессильной злобе рычал тот раненым зверем, остервенело давя на газ.
  Когда до перекрестка оставалось не более сотни метров, единственный выход из западни им преградила старенькая "Нива". Из ее салона выскочил человек и нырнул направо за угол. Слева у обочины, низко-низко над самой землей, замерцали отрывистые вспышки.
  – По колесам бьют, суки! – пригибаясь к сидению, заорал небритый. – Жми, Саид! Тарань их, свиней, углом.
  На головы беглецов брызнул стеклянный дождь. Чеченец всем телом навалился на связанного по рукам и ногам Слона. Повалившийся на переднем сидении рядом с водителем боевик истекал кровью, а Саид давил на газ, метя в узкий проход меж "Нивой" и стеной. Мощный удар едва не выкинул Слона из-под небритого через голову водителя в лобовое стекло. Наверное, так бы и случилось, если бы на нем не лежал почти центнер живого балласта.
  Машина, потерявшая на какое-то время управление, сильно вильнула влево и стала правыми колесами отрываться от земли. Казалось, что авария неизбежна. Но Саид, вероятно, свое дело знал отменно. Неуловимым движением он вернул автомобилю центр тяжести, поставил на четыре колеса и снова до пола нажал на педаль газа. Дико взвизгнув и оставляя на асфальте черный след жженой резины, джип и его пассажиры уходили с поля боя слегка потрепанными, но непобежденными.
  
  Телефоны и средства спецсвязи снова ожили. Жители окрестных домов звонили в милицию и сообщали, что на их улице идет настоящий бой. Кое-кому взрывами вынесло все стекла, кто-то хватался за сердце, а некоторые – за нелегально приобретенные стволы.
  – Крест, ты ж меня знаешь! Я за свой базар завсегда отвечу, – орал в трубку Синяк. – Бля буду, но там Грозный был! Слышь, Крест? Настоящий Грозный! Мы их через два квартала ждали, там, где ты сказал, но услышали и оттуда. А когда подоспели, там были только костры от тачек и жмурики. Ты телек включи – щас, наверное, в "Новостях" передавать будут. Пацаны? А чё пацаны?! Пацаны подпишутся, они же тоже видели. Чё случилось? Какие-то фраера раньше нас их стопорнуть решили. Может быть, менты, а может – другие. Хотя один "бабон" все же горел. Но, сдается мне, что менты так не работают. Слышь, Крест? На спецов это похоже, хотя чечены их здорово и покрошили. Соваться туда мы не стали – опасно. Легавые должны были вот-вот нагрянуть. Базара нет! Понял! Еду, говорю! Никого не отпускать? Ну, ты, бля, даешь! Само собой, не фраер ведь…
  
  – "Первый", "Первый", я – "Пятый"! "Первый", я – "Пятый"! Вызываю на связь.
  – "Пятый", я – "Первый"! На связи.
  – "Первый" – докладываю: "операция провалена. "Седьмой" уничтожен в полном составе. Есть жертвы у противника и среди третьих лиц. Фигурант потерян".
  Молчание длилось непривычно долго. Наконец рация снова ожила.
  – "Пятый", "Пятый", говорит "Первый". Выдвигайтесь на базу. Как меня поняли? Повторяю, выдвигайтесь на базу…
  – "Первый", я – "Пятый". Вас понял: выдвигаться на базу. Конец связи.
  
  – Земляк? Плохо дело, земляк! Очень плохо. У нас, где же ему еще быть! Нет, не брыкался, у меня не брыкаются. Потери большие – вот что плохо. Все погибли, мы с Саидом только прорвались. Измаила мертвого везем, остальные там остались. Кто такие? Спецы это были, земляк! Я с такими дома уже сталкивался. Под дорожный патруль косили, но Аллах помог – так бы не прорвались. Да лохонулись они, своих фарами засветили. Где нахожусь? На дачу еду, как договаривались. Земляк, за кого ты меня принимаешь? Ту тачку вся Москва сейчас ищет. Конечно, сменил! Когда будешь? Хорошо, довезу, а ты бабки не забудь. Всю сумму возьми, а не только наши с Саидом доли. Что стану делать? Отвезу деньги родным, а Аллах пусть упокоит их души. Ну, все, ждем тебя.
  
  7
  
  – Я думаю, что дело старшего Григорьева никак не связано с убийством гражданки Смирновой, – докладывал майору Дима. – Убийство последней, скорее всего, имело несколько иные причины.
  – Иные? И ты знаешь, какие именно…? – понизив голос почти до шепота спросил майор.
  – Это старая и запутанная история. Она связана с именем некоего профессора Чернышева и КГБ. Я сделал запрос по нашей картотеке, но мне пришел ответ, что в милицейских архивах такого дела нет. Тогда я обратился к одному старому другу из ФСБ. Мы встретились, выпили пива, поговорили и расстались вполне дружелюбно. Когда же на следующий день я ему перезвонил, то он повел себя достаточно странно. Во-первых, назвал меня капитаном Ершовым; во-вторых, сказал, что никакими сведениями, касающимися работы, делиться с посторонними людьми не имеет права и не станет; и, в-третьих, заявил, что мне вообще лучше забыть этот телефон. Вечером я зашел к нему домой, но жена сказала, что он уехал в командировку и когда вернется неизвестно. Все это показалось мне странным, и я сделал на его имя официальный запрос. И вот что мне ответили, – Дима положил на стол бумагу:
  
  В ответ на ваш запрос за номером 17651 от 29.08.2000г. отвечаем:
  
  "Старший оперуполномоченный, капитан Самчин А.П., на имя которого вами был направлен данный запрос, среди сотрудников Н-ского управления ФСБ России не числится.
  Дела гражданина Чернышева А.Е. в архивах КГБ СССР и ФСБ России не имеется".
  
  31.08.2000г. Начальник отдела: подполковник Змеев И.Ф.
  
  – И что все это значит? – спросил майор.
  – Это значит, что друг мой, он же – Самчин А.П., в ФСБ никогда не работал, и мне все это приснилось. А профессора Чернышева – лауреата Ленинской премии и действительного члена Академии Наук – по всей вероятности просто забрали пришельцы. Был человек, и нет человека! Да и какая разница? У нас же в стране профессоров – как собак нерезаных! Плюнь в урну – попадешь на профессора. Так что одним больше или одним меньше – никто и не заметит. Но вот что действительно интересно, так это то, что хоть профессора и нет уже более двадцати лет – благодарные потомки никак о нем забыть не могут. Покойную Марию Гавриловну и дочь ее ныне здравствующую неоднократно посещали: и корочки показывали, и журналистские удостоверения и даже на камеру снимали. А подвал их, где вещички профессора хранились, так перелопатили, что смотреть больно – живого места не осталось. Что искали – неизвестно. Вот только сразу видно, что делали это обстоятельно и весьма профессионально. Даже дверцы стола и шкафа рубали в поисках полых тайников. Вот и подумалось мне, что смерть Григорьева здесь ну абсолютно не причем! Вероятнее всего, там вообще разные люди были, но это лишь предположение. Я могу и ошибаться. Вообще же в том, что за последние дни произошло в городе, присутствует очень много странного. Если бы я был суеверным – непременно бы подумал, что нечистая сила куролесит. Но я закоренелый материалист и после подобных открытий склонен думать, что это по линии спецслужб в городе происходит какое-то движение. Но на нас, так сказать – "братьев меньших", – испокон веков смотрели свысока и почти всегда о чем-нибудь "забывали" поставить в известность. Отсюда и неопределенность, и отсутствие ясности по большинству из расследуемых нами дел. Что скажете?
  – Что скажу? Скажу, что ты, капитан, похоже, возомнил себя Бог знает кем: недоношенным правнуком Мата Хари или внебрачным внуком барона фон Штирлица – уж не ведаю. Вот что я тебе скажу! Ты делом занимайся, а не сказки про шпионов сочиняй. Ты что же думаешь, что я пойду к начальству с твоими бреднями вместо реальных доказательств? Все, свободен! Иди, работай. И чтобы были мне неопровержимые улики, а не какие-то там домыслы досужие.
  Когда за Димой закрылась дверь, майор закурил и задумчиво уставился на тлеющий огонек сигареты. Подняв трубку, он набрал нужный номер. Абонент ответил почти сразу. "Нервничает, кормилец" – подумалось майор, а вслух произнес:
  – Владимир Гаврилович? Это я! У меня для вас две новости: хорошая и плохая. Интересующий вас человек появлялся в Москве и был похищен вчера из гостиницы "Неон найт". Да, утром пришел фоторобот, и теперь я на все сто процентов уверен, что он – именно тот, кто вам нужен. Разумеется, копию я вам передам. Теперь о плохом: будьте предельно осторожны. И в Москве, и здесь чего-то здорово копает ФСБ. Третий раз за два дня слышу я имя некоего профессора Чернышева. Еще в восьмидесятом году его закрыли гэбэшники. Потом он вроде бы умер. Больше ничего не знаю, но только профессор этот как-то связан и с вашей пропажей, и с вашим покойником, похоже, что тоже. Спасибо, будут как раз кстати! А то у меня сейчас, знаете ли, некоторые финансовые затруднения.
  Этажом ниже сидящий в кабинете человек выключил магнитофон. Он, как никто другой, знал, что развязка уже близка. Оставалось сделать самую малость – расставить сети и собрать улов. Вот только тупой, жадный и до мозга костей продажный хозяин кабинета этажом выше, разговор которого он только что записал, вполне мог смешать все карты и провалить заведомо выигрышную партию.
  Человек снял трубку телефона и набрал номер.
  – Девушка, примите срочную телеграмму…
  
  ГЛАВА 8.
  ЭХО БЫЛОЙ ВОЙНЫ - 2
  1
  
  Майор возвращался домой счастливый. Пятьсот полновесных "гринов" отстегнул ему сегодня Папа за пустяковую, в сущности, информацию.
  Жена давно просила дубленку – что ж, будет ей, дуре, дубленка! С автомобилем правда пока придется подождать, но если и дальше ему попрет так круто и в масть – колеса будут у него совсем скоро. На днях майор подыскал одну проститутку. По приметам та полностью подходила под особу, разыскиваемую за убийство Евгения Григорьева. Сейчас майор думал, как бы сделать так, чтобы девка сдохла, но полностью взяла на себя вину за то убийство. Тогда десять обещанных ему штук точно уж будут его. Придется, конечно, поделиться с исполнителем, но все равно – игра стоит свеч. И галочка в отчетах о раскрытии добавится и деньжат подвалит. Ну, чем не лафа?
  Погода снова испортилась. Накрапывал дождик, а приближение осени чувствуется в такую погоду как никогда. Майор поднял воротник и быстрее зашагал к подъезду. В окнах его квартиры горел свет.
  "Дома…", – подумал он о жене и представил, как широким барским жестом грохнет сейчас на стол новенькие сотенные купюры и словно герой крутого штатовского вестерна скажет: "Это тебе, детка! Купи себе то, что хотела!". А потом грубовато-властным жестом сгребет ее в свои объятия и потащит в спальню. Майор готов был поставить сто к одному, что сегодня в постели жена будет с ним сама любезность и позволит все, что он только пожелает. Так продлится еще недельку-две. Когда же эйфория от обновки и произведенного ею на подруг впечатления пройдет, все станет по-прежнему. Снова начнутся бесконечные приступы мигрени, нескончаемые месячные и несварения желудка. И это в ее-то возрасте!
  Майор хорошо знал, что женщины вероломны и продажны все без исключения, и что жена его так же не является исключением. А еще – что за деньги эти он вполне мог бы купить любовь десятка высокопрофессиональных шлюх. Но бабки рано или поздно закончатся, а нытье супруги насчет того, как ей не повезло в браке и как пофартило всем без исключения ее подругам – будут преследовать его и дальше каждый вечер и выходные.
  Подъезд, как обычно, утопал во тьме. Лишь где-то там, на четвертом этаже, слабо отбрасывая на лестничные пролеты кривые тени, горела лампочка. Майор пошарил в карманах в поисках спичек. Нашел в кармане рубашки, достал, зажег и замер. В полуметре, прямо перед ним, стоял громадный коротко-стриженый тип. Его мощные челюсти давили жевательную резинку, а остекленелые глаза, не мигая, смотрели на майора. Майору стало жутко. Но сил убежать или хотя бы закричать у него почему-то не было. Человек как будто загипнотизировал его. Так они стояли и молча глядели друг на друга, пока спичка в руке не догорела и не обожгла пальцы. Но майор этого не почувствовал, потому что чьи-то сильные пальцы сомкнулись на его шее, а ноги потеряли опору и оторвались от земли. Шейные позвонки противно хрустнули, и мир перестал для него существовать.
  Гюрза оттащил обмякшее тело с прохода в сторонку и опустил на пол возле мусоропровода. Мусор лежит у мусоропровода – этот каламбур показался ему необычайно остроумным. Гюрза беззвучно улыбнулся. Затем на ощупь снял с руки майора часы и достал из кармана брюк бумажник. Для порядка пару-тройку раз пнул труп в область груди и лица и рассыпал возле него несколько мелких монет. Картина ограбления была налицо.
  – Ах уж эти малолетки! – сокрушаясь, тихо-тихо заметил Гюрза. – Нигде от них спасения нет – дегенераты, отморозки, сволочи! Здорового мужика, милиционера в форме – и то не побоялись!
  С привычным чувством удовлетворения от качественно выполненной работы покидал он этот подъезд. Обычное задание – ничего личного. Чистый бизнес, все как всегда.
  
  2
  
  Год тысяча девятьсот восьмидесятый запомнился большинству советских граждан праздником мира и спорта – летней олимпиадой в Москве, эскалацией гонки вооружений, первыми гробами из далекого Афганистана, дешевой водкой и продуктами питания, смертью всенародного любимца – Владимира Высоцкого, и семимильными (судя по заявлению прессы!) шагами строителей коммунизма к этому самому светлому будущему.
  На фоне "впечатляющих" трудовых побед и поражающих воображение спортивных достижений совершенно незамеченной осталась небольшая статейка на четвертой странице "Известий" некоего А.П. Селиговского, писавшего о том, что мировой капитализм вообще и американский империализм в частности через враждебные голоса и засланных к нам агентов ЦРУ пытается влиять на умы и чаяния некоторых незакаленных в идеологических сражениях представителей советской интеллигенции с целью привлечения последних в ряды отщепенцев и предателей Родины. Эта агитация и подрывная работа чаще всего направлена на перспективных, но морально-неустойчивых представителей творческой интеллигенции, которые в свою очередь пытаются формировать негативные настроения в некоторых кругах монолитного советского общества. Несмотря на то, что все передовые деятели советской науки и культуры сказали этим грязным проискам империализма решительное и безапелляционное "нет!", – некоторые, с позволения сказать – "ученые", поддаются на вражескую агитацию. Так в городе Н-ске совместными действиями КГБ и МВД СССР был арестован некий профессор Чернышев, пытавшийся продать на Запад секретные научные материалы, содержащие государственную тайну и представляющие значительную ценность для советской науки. "Вся передовая научная мысль гневно осудила отщепенца и предателя", – заканчивалась статья.
  А началась эта история в году тысяча девятьсот семьдесят третьем, когда на научно-практической конференции в Праге молодой и подающий большие надежды профессор Чернышев во всеуслышанье заявил, что считает возможным использование самого распространенного на планете Земля вещества – воды в качестве альтернативного нефти и газу источника энергии. Своим заявлением профессор вызвал недоумение в научных кругах. На просьбу пояснить, что он имел в виду, – профессор ответил, что пока не готов предоставить уважаемым коллегам каких-либо подтверждений своей гипотезе.
  В Москве его заявление восприняли как шутку.
  – Лихо ты их поддел, Андрюша! Ох, и лихо! Знай, мол, наших! Если захотим, то и ракеты на воде в космос запустим. Пусть поломают голову господа буржуи и братья социалисты – тоже пусть. Первые будут пуще бояться, а вторые – крепче любить, – говорил Чернышеву нестарый еще тогда, но уже прогрессивно маразмирующий вице-президент Академии Наук.
  На самом же деле Чернышев шутить и не думал. В семьдесят втором году работая над созданием новых видов минеральных удобрений, профессор совершенно случайно синтезировал вещество, которое весьма странно вело себя при соприкосновении с водой. Капли в свежевымытой пробирке, куда он поместил вещество, едва не стоили профессору зрения. Он начал исследования. С ходу не разобравшись в сути происходящего, Чернышев понимал, что наткнулся на что-то совершенно необычное. Так оно и оказалось. Вещество являлось сильнейшим катализатором и расщепляло воду на кислород и водород. При этом выделялось громадное количество энергии. Начиная свою научную карьеру как перспективные физик, профессор быстро оценил возможности, открывающиеся с практической реализацией этого открытия.
  Именно об этом Чернышев сообщил всему научному миру на научном симпозиуме в Японии. Вновь озадаченные ученые и на этот раз попросили объяснений. С помощью простейших понятий и элементарных формул профессор их дал. Зарубежные коллеги удивленно взирали на русского безумца, но осмеять его публично не решились. И все же кому-то идеи профессора безумными не показались. Вечером в гостиницу к нему пришел человек и предложил поработать в лучших лабораториях мира. В подтверждение серьезности своих слов он показал профессору паспорт гражданина Великобритании выписанный на его имя и сказал, что самолет в Лондон улетает через два часа. Чернышев решительным образом отказался. Именно тогда он произнес свою крылатую фразу: "Я Родиной не торгую!".
  Впрочем, сбежать тогда с английским шпионом профессор вряд ли бы смог. Каждую минуту пребывания советских ученых за рубежом плотно контролировали вездесущие кэгэбешники. Разговор профессора с неизвестным был записан от начала и до конца. В вестибюле на всякий случай их уже ждали двое дюжих особистов. Но гость вышел один. Будь дело не в Токио, а где-нибудь в Праге или Варшаве – его быстро бы спеленали по рукам и ногам. А через пару дней все мировые информационные агентства трубили бы о попытке враждебной СССР спецслужбы похитить перспективного ученого. А так – пришлось пропустить.
  Козлом отпущения сделали Чернышева – мол, идейного и политически-подкованного ученого не стали бы подкупать. Вспомнили всё: все грешки и провинности во время предыдущих поездок, недостойное высокого звания "советского ученого с большой буквы" поведение здесь, в лаборатории, и, конечно же, то, что скрыл от советской научной общественности важнейшие результаты своих исследований и открытий. От профессора потребовали предоставить все материалы по этой теме. И Чернышев предоставил. Правда, далеко не все. Светила научной мысли, изучающие выкладки профессора, так ничего толком и не поняли, но мнение свое относительно прочитанного обнародовать все же решились. Не обошлось, конечно, без консультаций и идеологической оценки самого факта и последствий реализации открытия в жизнь со стороны политбюро ЦК КПСС. Вердикт партии был предсказуем, незатейлив и прост: "несвоевременное, бесперспективное, неосуществимое в практическом смысле исследование!". Ко всему тому – еще и "грозящее интересам национальной безопасности и экономики страны!".
  Перед профессором закрыли двери всех научно-исследовательских лабораторий столицы и сделали пожизненно невыездным. Друзья отвернулись от Чернышева, а в научных кругах началась травля.
  Три года профессор пытался вернуть себе работу и доброе имя. Но перед ним была непрошибаемая стена. Доведенный до отчаяния, он вынужден был уехать из Москвы и вернуться в родной Н-ск. Здесь опальному профессору удалось устроиться инженером в закрытую лабораторию завода "Электросила", где он и проработал два года, имея возможность продолжать свои исследования. К восьмидесятому году о профессоре вспомнили на Западе.
  – Где делся тот ваш безумный профессор, что обещал сделать нефть из воды? – спрашивали у представителей советской делегации зарубежные ученые.
  Наши лишь пожимали плечами. Многие из них и вовсе не знали, о ком речь. А те, кто был в курсе, – молчали. Участи профессора Чернышева для себя не желал никто.
  К марту восьмидесятого года профессор закончил работу над своим трудом. Перед ним встал вопрос: что делать дальше? Чернышев понимал, что в СССР – стране, активно экспортирующей нефть и газ, реализовать этот проект невозможно. Деньги, вырученные с продажи энергоносителей, составляли львиную долю всех золотовалютных поступлений в страну. Этими средствами спонсировались все коммунистические партии всего мира. Благодаря этим деньгам страна вела достаточно активную международную торговлю и затыкала бреши в начинающей разваливаться экономике страны. На них содержались посольства и консульства, представительства и торговые миссии, организовывались заграничные поездки лидеров страны и многочисленные акции спецслужб. Лишить СССР этих средств – означало нанести смертельный удар всей мировой коммунистической системе.
  К восьмидесятому году Чернышев созрел как диссидент. То, что успешный человек не замечает или не желает замечать, хорошо видно отщепенцу и изгою. Именно изгоем ощущал себя теперь профессор. В глубине души он жалел, что не принял тогда предложение англичанина. Но профессор любил Родину. Оставаясь до мозга костей человеком русским, он, тем не менее, был талантливым ученым. И все же душевные противоречия и внутренняя неустроенность привели его к мысли о необходимости реализовать свое детище хоть где-нибудь. Понимая всю его значимость, Чернышев решил обратиться к тем, кто был кровно заинтересован в его открытии. Его выбор пал на Европейские страны, активно импортирующие советские энергоносители. Для них отказ от коммунистической и арабской нефти и газа был не просто вопросом политическим или экономическим – он был вопросом стратегическим. Идеологические конъюнктуры рано или поздно изменятся, а благодарное человечество не раз вспомнит человека, подарившего им настоящую энергетическую свободу. Так размышлял профессор, когда к нему снова пришел человек, с которым ему уже доводилось встречаться в номере гостиницы в Токио. Человек сильно изменился, но Чернышев без труда узнал его. На стол перед профессором лег все тот же, уже изрядно потрепанный паспорт. С той же подчеркнутой вежливостью человек повторил свое предложение пятилетней давности.
  Доведенный до отчаяния Чернышев решил принять предложение шпиона, но выразил сомнение относительно того, что Советский Союз можно безопасно покинуть вместе с документами. Англичанин уверял, что этого вовсе и не требуется. Профессор должен просто разделить свой труд на четыре части и спрятать их. После того, как они покинут страну, британские агенты, работающие в СССР, по составленным профессором планам отыщут его труд, соберут и по дипломатическим каналам переправят в Великобританию.
  Профессор сделал почти так, как ему велели – придумал алгоритм поиска и нанес его на карту города. Затем разделил труд и карту на четыре равные части. Все фрагмента карты он роздал близким друзьям, а вот из четырех частей своей работы успел спрятать только три.
  Английского шпиона Эндрюса Эзерли арестовали по другому делу спустя две недели, после их разговора с профессором Чернышевым. При аресте у него обнаружили настоящий паспорт на имя гражданина Великобритании Мартина Мирроу. Фотография в паспорте принадлежала неизвестному гражданину. В КГБ задавать вопросы и получать на них ответы умели. Уже через сутки было установлено, что гражданин Великобритании Мартин Мирроу на самом деле является ни кем иным, как советским гражданином, профессором Чернышевым.
  Арестовывали профессора на работе. Вахтер Кузьмич пропустил хмурых неприветливых гостей, небрежно показавших ему корочки и поинтересовавшихся, как найти лабораторию, в которой работает Чернышев, и тут же набрал внутренний номер лаборатории:
  – Евгеньич? Тут к тебе какие-то хмыри из органов пожаловали. Так что встречай…
  Профессору все стало ясно. В его столе лежала четвертая часть труда, с которой срочно необходимо было что-то делать. В лаборатории был только Зуев.
  – Роман, можно тебя на минутку? – позвал профессор.
  – Да, конечно! Что вы хотели, Андрей Евгеньевич?
  – Ромчик, сейчас сюда придут люди и, скорее всего, меня арестуют. У меня есть то, что они станут искать. Вот, возьми, но ни за что им не отдавай. Знай, что это очень важно и стоит целого состояния. Слышишь? Целого состояния! А еще, это может быть очень опасно, если не сумеешь правильно этим распорядиться. Не бойся, это не военные секреты и не похищенные документы. Это – дело всей моей жизни, часть моего труда, который не принадлежит никому и в то же время – всему человечеству. Возьми и помни, что я тебе сказал.
  Через десять минут профессора арестовали, а еще через две недели он умер. На допросах Чернышев проявил удивительную стойкость. Говорил, что приходивший к нему англичанин предлагал просто поработать в Англии, что ничего тому не передавал и что никакими исследованиями не занимался. Десять дней практически непрерывных допросов подорвали его здоровье. В камеру к профессору подсадили "наседку". Не искушенный в таких делах Чернышев рассказал сидящему вместе с ним седовласому "писателю-антисоветчику" о том, что с ним на самом деле произошло. Но на все вопросы "наседки" о том, где спрятаны бумаги – профессор отвечал гробовым молчанием. Не помогли и уверения в том, что у "писателя" на воле остались преданные друзья, и что они в лучшем виде передадут в английское посольство работу профессора. Через день "писателя" забрали, но с профессором заговорили уже совсем по-другому. Били долго и жестоко, а Чернышев все твердил, что ничего не знает ни про какие спрятанные бумаги.
  На следующий день было решено уколоть профессору два кубика скополамина, так называемой "сыворотки правды". Но на утро в камере нашли лишь холодное безжизненное тело. Заключение патологоанатомов свидетельствовало о том, что профессор Чернышев умер глубокой ночью от обширного инфаркта. Не вынесло сердце талантливого ученого боли и унижения, стыда и разочарования, безысходности и страха. Люди, близко знавшие профессора, ничем не смогли помочь следствию – труд профессора исчез бесследно. Профессора похоронили в безымянной могиле на маленьком подмосковном кладбище. Вместе с ним в могилу ушла и тайна его открытия, грозящая перевернуть многие традиционные представления в науке.
  
  Имя профессора Чернышева вспомнили спустя двадцать лет. Именно тогда вдова представившегося двумя годами ранее профессора Крамера передала музею Академии Наук личные бумаги покойного супруга. Среди них было письмо, отправленное в далеком восьмидесятом году:
  
  Уважаемый Аркадий Исаакович!
  
  Пишу к Вам в надежде на понимание с Вашей стороны. Как Вы, наверное, знаете, я оказался в крайне сложном положении после того, как начал работу над трудом всей моей жизни. Власти поступили со мной жестоко и несправедливо. Меня отстранили от научной деятельности, запретили переписку и общение с зарубежными коллегами, сделали невыездным. Видит Бог, прав был поэт, когда сказал, что нет пророков в Отечестве своем! Тем не менее, я закончил работу совсем недавно. Труд мой принадлежит человечеству и должен послужить во благо всех людей на планете. Я далек от тщеславной мысли – претендовать на всемирное признание или получить какие-либо иные благодарности за свое открытие, но детище мое достойно того, чтобы с ним ознакомились ведущие ученые мира. А в случае положительного ответа по затронутым мною вопросам – сделать людей Земли чуточку более свободными, богатыми и счастливыми. Мне бы хотелось, чтобы страх и неуверенность в завтрашнем дне ушли в прошлое, а будущее стало светлым и чистым. Прошу Вас поверить, что мною движут исключительно гуманные побуждения и мечты о счастье всех тех, кому доведется жить на этой планете после нас.
  Не судите меня строго, прошу Вас! Может быть, Вам это покажется ребячеством, но иного выхода у меня, к сожалению, нет. Посылаю Вам фрагмент карты, где я спрятал часть своего труда. Может быть, совсем скоро к Вам придут люди и, представившись моим именем, попросит отдать его. Во имя нашей прежней дружбы молю Вас: отдайте. Но лишь после того, как Вам скажут наш излюбленный тост, тот самый, что мы всегда произносили в нашем тесном кругу, когда вспоминали про работу и близких. Думаю, Вы еще не забыли его? Надеюсь, что не забыли.
  За сим спешу откланяться! Желаю Вам и Вашим близким здоровья, счастья, творческих успехов и долгих лет жизни!
  С уважением: профессор Чернышев.
  
  В письме находился фрагмент карты города Н-ска, на котором красным карандашом был отмечено какое-то место. На обратной стороне выцветшими чернилами была начертана надпись – математическая формула и иные обозначения.
  В Академии Наук хорошо помнили о профессоре Чернышеве и связанным с ним скандалом. Поэтому письмо некогда опального профессора было передано компетентным органам сразу же после того, как обнаружено.
  В компетентных же органах напротив – не осталось почти никого, кто бы помнил это дело. Пришлось поднимать архивы КГБ. То, что открылось новым хранителям безопасности страны, потрясло их до мозга костей: где-то в небольшом провинциальном городке двадцать лет лежит настоящая бомба, грозящая смести экономику целых континентов.
  На поиски труда профессора Чернышева были направлено восемь человек – две оперативно-розыскные группы. Через месяц бесплодных усилий одну из них отозвали назад. Вторая – "Группа-11" – по-прежнему занималась разработкой проекта под кодовым названием "Ньютон". Понимая ценность и важность этой информации, приглядывать за работой группы, было поручено наблюдателю, старому особисту, давно внедренному в местный УВД и действующему под оперативным псевдонимом – "Глаз". "Группу-11" возглавлял достаточно молодой, но опытный и проверенный конторой человек по прозвищу Гиперборей. У него в подчинении находились трое оперативников: Немезида, Жук и Михей. Именно на них была возложена главная задача: найти и уничтожить труд профессора Чернышева.
  
  3
  
  Визит Креста оказался для Папы полной неожиданностью. До окончания отпущенного ему ворами времени оставалось еще два дня. На руках у Папы была всего лишь одна слабая карта: в Москве якобы покойного Слона видели многие люди. И пусть этот козел еще не у него в руках, зато теперь можно было со стопроцентной уверенностью утверждать, что выдвинутые на сходе обвинения в Папин адрес – есть ни что иное, как полная стопроцентная лажа.
  Но Крест, похоже, сегодня разборки устраивать не собирался. Мало того, выглядел он озадаченным как никогда. Оставшись с Папой в кабинете тет-а-тет, он несколько расслабился, отчего морщины гуще покрыли его лицо, а спина заметно ссутулилась. Таким Креста Папа не видел никогда. Похоже, у старого вора также были весьма и весьма серьезные проблемы.
  – Что случилось, Василий? – столь будничное и совсем не по правилам обращение одного вора к другому могло означать лишь одно, что он предлагает собеседнику простой и открытый разговор, что называется – без протокола.
  – Проблемы у меня нарисовались, Сандал! Как говорится – головняк по полной программе. Пацанов моих менты грести стали. Чечен шороху в Москве наделал, а Синяк и Лысый его людей пасли. И черт его знает, что там получилось: то ли они сами засветились, то ли вели их – да только чечен исчез, а пацанов моих следующим утром паковать начали. Причем грамотно так паковали: тому наркотой тачку заправят, тому ствол паленый на "хазу" подкинут. Адвокаты только руками разводят – мол, все документы составлены без сучка, без задоринки. Подкопаться им, видите ли, не к чему. Отмазать, конечно, можно. Но будет это стоить бабок крутых, да и времени займет не меряно. Пришлось найти одного человечка, из ментовских… Но он, козел, толком ничего не знал, зато свел с другим, который из конторы одной серьезной увольняться собрался и за бугор рвануть. Пришлось, конечно, отстегнуть на дорожку. Но то, что он рассказал, потраченных бабок стоило.
  Интересный расклад нарисовался, должен я тебе сказать! Слона твоего кроме нас и Абрека искали еще и они, спецы то бишь! У чечена, что наркотой за твоей спиной торговал, и которого тот Слон завалил, – бумаги при себе какие-то были. Эти бумаги в Эмиратах на наемников и оружие обменять должны были. Так вот что интересно: передать их своим он должен был как раз в тот день, когда все и случилось. Стало быть, к Слону твоему кроме бабок и дури еще кое-что прилипло. Но в конторе думают, что он ни хрена об этом не в курсах. Зато Абрек знает точно. Ему те бумажки до зарезу нужны. Только они одни… Ты просек, как он на тормозах спустил тему насчет того, чтобы отдать все в общак? То-то же! Мне уже тогда это децал странным показалось. Думаю: чего это он так жопу рвет, раз бабки ему те и на хрен не нужны? Сначала решил, что он твой Н-ск под себя подмять надумал. А когда баклана этого паковать начал – нет, думаю, здесь что-то не так. Нафиг он ему живым нужен – наоборот: замочить козла и концы в воду. И быть тебе, Сандал, на пике, что барану на вертеле! Ты только не обижайся, я ж не со зла…
  Так вот, а он – нет! Людей из Чечни выписывает, да не каких-нибудь там завалящих, а таких, что многоопытных спецов конторских в переулочке темном, что котят слепых валят! На хрена ему это все сдалось – скажи?! Вот я тебе и отвечу – чтобы до чемоданов тех первым добраться. Известно мне, что у Слона того при себе всего пять кило дури было – все остальное он где-то тут заныкал. Так что Абрек здесь, в Н-ске, по любому нарисуется. Встречать дорогого гостя будем вместе. За ним децал должок имеется. Я воров известил, чтобы тебя ненароком не завалили. Головы ведь у нас есть – сам знаешь, какие! Молодые, горячие – напорют, не разобравшись быков, чтобы перед сходняком прогнуться…
  Так что собирай всех своих людей, пусть встречают гостя дорогого. Но есть одно условие: на пару дней Абрек мой. Я его чуток поспрашать должен. Что скажешь?
  – А что сказать? – скромно потупился Папа. – Тебе со столицы глядючи виднее! Я согласен, но тоже при одном условии: когда поспрашаешь – отдашь козла мне. Я хочу, чтобы все знали, что за гнилой базар на сходняке он мне не только отбитыми памарками ответил. Мне же после него, козла, среди людей правильных хоть не появляйся теперь – засмеют ведь! Такой уж расклад у нас с ним нарисовался: или он, или я!
  – Заметано, – Крест протянул Папе в знак достигнутой договоренности большую шершавую ладонь. – Тут вот еще что… Человек тот конторский мне еще кой чего сказал: здесь, в Н-ске, спецы ихние крутые работают. Одни – давно, уже несколько месяцев, другие – только-только пожаловали. Так вот: те, что давно, кажись, тоже что-то по этому делу накопали. Потому новым дан приказ: старых мочить и бумаги у них забирать.
  – Что за бумаги-то?
  – А хрен его знает! Известно только что больших, очень больших бабок стоят! Есть у меня и еще кое-что... Вот, погляди! – Крест положил на стол четыре фотографии. – Это они и есть, те, старые, что давно в Н-ске трутся. Погляди на досуге – может, знаешь кого.
  Папа, не торопясь, просмотрел все и отложил в сторонку фото блондинки.
  – Погоди-ка! – через минуту рядом с ним на стол лег фоторобот предполагаемой убийцы Жмана – брата Мальца. – Ну, что скажешь? Она?
  – Кажись, она! – согласился Крест. – Что, знакомая особа?
  – Еще нет, но познакомится давно пора – все времени не было за этим…
  Папа вызвал ожидающего за дверью телохранителя.
  – Садись на трубу, найдешь Мальца! Скажешь, чтоб мухой ко мне. Базар есть…
  Тот кивнул, но не уходить не спешил.
  – Что-то еще? – с удивлением спросил Папа.
  – Плохая новость, – ответил тот, вопросительно посмотрев на гостя.
  Папа извинился и вышел в соседнюю комнату.
  – Ну, говори.
  – Вчера вечером кто-то майора мочканул. Узнали только сейчас…
  
  4
  
  Том развел руками и заговорил с мягким, ласкающим слух акцентом.
  – Признаюсь, что и сам осведомлен об этом деле далеко не полностью. Но то, что знаю и имею право рассказать вам – расскажу.
  История эта случилась в далеком уже теперь семьдесят восьмом году, когда некий господин Славнев Игорь Альбертович был направлен в посольство СССР в Лондоне вторым заместителем посла по культурным вопросам.
  Официально в компетенцию его входила организация художественных выставок и гастролей советских артистов в Великобритании и визовая поддержка английских деятелей культуры и артистов для поездок в Советский Союз. На самом же деле господин Славнев был агентом КГБ и занимался вопросами весьма далекими от культурного обмена. На протяжении полутора лет он получал секретную информацию от двух агентов завербованных КГБ еще в начале семидесятых и работающих в "Центре Стратегических Исследований Великобритании". Информация эта касалась численности, дислокации и состава ограниченного контингента британских войск в составе сил НАТО, расположенных на военно-морских базах нейтральных стран в Северной и Юго-Западной Европе.
  Наши спецслужбы провели блестящую операцию и вычислили предателей и работавшего с ними "куратора". Уже подготавливались документы на их арест, но тут произошло нечто совершенно неожиданное – господин Славнев сам пришел к нам. Он рассказал, кем на самом деле является, и признался в том, что совершил. Сперва наши заподозрили подвох, но странный русский с легкостью сдал работавших с ним агентов и пояснил, что попал в весьма щекотливое положение и потому нуждается в помощи и защите.
  Работа с агентами из "Центра Стратегических Исследований" не являлась главной целью его пребывания в стране. Основной – была визовая поддержка членов экстремистских арабских движений, для которых он пробивал британские визы, и которые въезжали в страну под видом деятелей культуры из советского среднеазиатского региона. Эти люди приезжали в Великобританию якобы из СССР и под разными предлогами, а порой – нелегально оседали в нашей стране. На территории Соединенного Королевства они становились чем-то вроде до поры до времени не взорвавшейся бомбы. Кроме того, они занимались сбором средств в поддержку происламистских движений в странах Европы, закупали и переправляли оружие на Ближний Восток, а также завозили в нашу страну наркотики. В СССР тогда это называлось "политикой развала империализма изнутри".
  Щекотливое положение господина Славнева состояло в том, что некоторые из тех людей, попасть в страну которым он помог, не найдя себе применения в Англии начали шантажировать его лично, грозя разоблачением. Сам же господин Славнев в Англии пожил недолго, но о пребывании в стране сложил самые приятные впечатления. Он также хотел остаться в Великобритании.
  Но было несколько скользких вопросов, не решив которые, он не смог бы реализовать задуманное. Во-первых, в Москве, у сестры жены находились его дочери-близнецы, за судьбу которых он справедливо опасался. Во-вторых, он нарушил массу британских законов и мог рассчитывать не на политическое убежище, а на пожизненное заключение. И, в-третьих, предателей и перебежчиков в СССР карали очень строго. Поэтому господин Славнев небеспричинно опасался за свою жизнь и жизнь своей жены, которая почти постоянно находилась в посольстве под присмотром охраны.
  Поэтому он предложил нам сделку: Соединенное Королевство помогает ему выпутаться из этой передряги, а он раскрывает всех, кому нелегально помог осесть в стране и вдобавок называет имена двух чрезвычайно ценных шпионов работающих на КГБ в США. Наши проконсультировались с американцами и дали Славневу добро.
  Затем он попросил громкого своего ареста и шумихи по этому поводу в газетах. И это было сделано.
  Господина Славнева пригласили в числе других работников посольства СССР на какую-то вечеринку и там арестовали вместе с женой. Скандал был грандиозный. МИД СССР подала ноту протеста на противоправные действия Британии в отношении сотрудника Советского посольства. В ответ на это наши предоставили доказательства причастности господина Славнева к шпионской деятельности. Почти одновременно с ним были арестованы и два других агента, работающих в Соединенных Штатах. Цепь провалов навела КГБ на мысль о предательстве. Но ни у кого не возникло даже предположения, что предатель был в числе арестованных.
  То, что из страны выдворили или посадили всех "протеже" господина Славнева, – мало кого удивило. Агент попался, следствие идет, и, само собой разумеется, что он подробно и чистосердечно рассказывает обо всех своих делишках. Это было вполне естественно и ни у кого даже не вызвало удивления.
  Меж тем следствие продолжалось, и месяцем позже русские предложили обмен. У каждой из разведок были люди противной стороны непосредственно причастные к неудачным разведоперациям своих стран. Англичане ответили отказом, а вот американцы согласились и благодаря господину Славневу вернули домой двух своих ценных агентов.
  Суд над четой Славневых выглядел вполне настоящим. Господина Славнева приговорили к пожизненному заключению, а его супругу к семи годам лишения свободы. Сразу же после суда им были сделаны новые документы, и они стали мистером и миссис Смит. Их маленький домик в предместье Лондона еще лет пять находился под пристальным надзором спецслужб. Но ни мистер Смит, ни миссис Смит так никогда больше и не выразили желания играть в шпионские игры. Он устроился менеджером на завод по разливу вин, а она – на почту сортировщицей.
  О них, наверное, забыли бы очень скоро, если бы не мистер Смит, добивающийся выполнения последнего из данных ему нашей конторой обязательств. Речь шла о двух несовершеннолетних дочерях мистера Славнева, оставшихся в СССР.
  Решить вопрос их вывоза из Советского Союза было весьма и весьма непросто. Девочки остались на попечении госпожи Скворцовой – младшей сестры госпожи Славневой, но ненадолго. В начале восьмидесятого года двадцатишестилетняя Татьяна Викторовна Скворцова была зверски убита в собственной квартире. Поговаривали, что это дело рук ее ухажера – судимого ранее за бандитизм Евгения Григорьева, бесследно растворившегося на необъятных просторах вашей Родины сразу же после этого убийства. Но доказать это как и найти настоящего убийцу так и не удалось.
  После смерти опекунши девочки попали в специнтернат.
  Около года они пробили вместе, а потом одну их них удочерила бездетная вдова погибшего майора госбезопасности – Климова Наталья Андреевна. Вот так дороги их разошлись.
  Одна из сестер выросла и стала спецагентом. Она обладала всеми необходимыми качествами для такой работы и официально считалась сиротой. Хотя там, наверху, наверняка знали, что к чему. Возможно даже, что в выборе дочерью провалившегося шпиона такой профессии были крайне заинтересованы определенные лица и ее специально готовили к какому-то заданию.
  Вторая сестра пропала из поля зрения нашего агентства, так как удочерившая ее женщина уехала из Москвы, и след ее потерялся. Впрочем, как выяснилось после, потерялся след и другой сестры, попавшей в спецшколу ФСБ России.
  Но мистер и миссис Смит покоя не знали. В восемьдесят девятом году британские власти объявили о смерти госпожи Славневой, а в девяносто третьем – господина Славнева. В девяносто пятом году миссис Смит как душеприказчица госпожи Славневой приезжала в Москву, но вернулась в Великобританию ни с чем. След ее дочерей окончательно затерялся.
  Помог случай.
  В начале этого года нами была получена информация о том, что русские возобновили поиск труда профессора Чернышева. Были получены досье на всех членов спецгруппы, занимающейся этим проектом. Среди них была женщина – Славнева Виктория Игоревна, по прозвищу Немезида.
  После тщательной проверки все сошлось. Это была одна из дочерей мистера Смита. Мы связались с госпожой Викторией Славневой, и, кажется, нашли общий язык и интересы. Но даже наши ведущие аналитики, разрабатывая эту операцию, не смогли просчитать, что все может получиться именно так.
  Британское правительство будет радо оказать вам всем помощь в получении вида на жительство в Великобритании, если вы в свою очередь окажете ему помощь в получении бумаг профессора Чернышева. От себя могу добавить, что небескорыстно. "МИ-5" готова заплатить вам за рукопись профессора очень приличные гонорары, благодаря которым ваше обустройство в нашей стране будет максимально комфортным. Это касается всех, в том числе и господина Багина, по прозвищу Жук.
  – Чё, серьезно? – Жук разом оживился и повеселел. – И меня тоже? Ну, я, конечно, не знаю! Климат у вас там неважнецкий – сыро очень. Да и жить дорого, особенно в Лондоне, и вообще… Одним словом, нужно подумать. Хотя чего там думать – я согласен!
  – Том, я хочу прояснить для себя несколько моментов, – наконец решилась высказаться Саша. – Ты хочешь сказать, что женщина, которая меня вырастила и воспитала – вовсе не моя мать и что на самом деле я дочь предателей Родины? Что за меня уже все решили, и что я должна последовать стопами родителей – предать свою страну, чтобы получить гражданство Великобритании, которого я никогда не просила? Сестричка, я хочу задать вопрос и тебе: зачем ты втянула меня в это дерьмо? Я жила себе своей тихой неприметной жизнью, но тут появляешься ты, и все переворачивается с ног на голову.
  – Так было нужно, – хмуро ответила Немезида.
  – Давайте, мисс Александра, попытаюсь объяснить я, – вмешался Том. – Дело вот в чем: то, что изобрел профессор, и пытаемся найти мы – вашей стране нисколечко не нужно. Более того, оно серьезно угрожает благополучию некоторых ваших финансово-промышленных кругов. Именно им, но не более того. Простые граждане ничуть не пострадают, если страны Европейского Союза отыщут технологии, позволяющие им отказаться от Российских энергоносителей. Открытие профессора принадлежит будущему. Рано или поздно запасы нефти и газа на Земле будут исчерпаны. То же касается и ядерных энергоносителей. Тогда настанет энергетический голод с последующими за ним техногенными и экологическими катастрофами. Я уже не говорю о том, во что превратится Земля, если еще две-три сотни лет окружающий нас мир загрязнять продуктами горения этих веществ. Запасы воды на планете неисчерпаемы. Любая технология, позволяющая использовать воду в качестве топлива, будет экологически более безопасна и дешева. Это энергетика будущего. Мы хотим с вашей помощью подарить миру дешевый неисчерпаемый источник энергии. Что же в этом плохого? Дело ваше, мисс Александра, ехать с нами или нет? Но я хочу, чтобы вы знали, что там, на Туманном Альбионе вас много лет ждут ваши родители. И не нам судить – этичны ли были их поступки тогда? Просто жили они в другое время и в другом мире. Тот мир был не менее жесток, чем нынешний. Поэтому осуждать их огульно и немотивированно, так, как это делаете сейчас вы, – я бы не стал. Я понимаю, что узнать подобное неприятно и, может быть, даже болезненно, но поверьте мне: горькая правда лучше самой сладкой лжи. Именно поэтому я не стал от вас ничего скрывать и не стесняю в принятии окончательного решения. Знайте лишь одно: выбор всегда останется за вами.
  – И на том спасибо! – горько ответила Саша.
  – И все же, сестричка, лучше бы тебе быть в нашей команде, – не преминула вставить шпильку Немезида.
  – Это еще почему? – удивилась Саша.
  – Потому, что наше с тобой лицо ищет сейчас громадное количество людей. Думается мне, что тебе не нужно объяснять, что случится, если кого-нибудь из нас найдут.
  – Ищут тебя, сестричка. Я же не нужна никому…
  – Святая наивность! Ты так думаешь? Что же, спешу тебя разочаровать. Ты по уши в дерьме, дорогая, также как и я. Кто из нас двоих ходил к Зуеву? Ты думаешь, что они не разберутся? Ты расскажешь им все, все что знаешь. А чего не знаешь – придумаешь. Но только вряд ли это поможет. Я же тебе говорила, и это не пустой треп, что люди, лишь краем рукава испачкавшиеся в эту историю – уже давно покойники. Так что когда ты остынешь и подумаешь – поймешь, что из этой квартиры тебе есть лишь два пути: либо с нами, либо на городское кладбище в безымянную могилку. А в остальном – я согласна с Томом на все сто: выбор всегда останется за тобой!
  5
  
  – Алё, милиция?
  – Слушаю вас, говорите.
  – Сегодня ночью в двух районах города должны быть взорваны жилые дома. Пишите адреса: Пятая Продольная, 27. В помещение магазина над четвертым подъездом заложено шесть бочек с гексогеном. Взрыв в четыре утра. Второй адрес – Белинского,10. Столько же взрывчатки заложено в помещение бывшего клуба юных натуралистов. Взрыв в три сорок пять утра.
  – Кто говорит? – озабоченно спросили на том конце.
  – Неважно! Но это не шутка. Если вы ничего не предпримите, погибнут люди, много людей, больше чем в Москве.
  – Кто говорит? – повторили на том конце.
  – Я же говорю, неважно. И вот еще что… Взрывы готовят чеченцы: Ильяс и Мансур Галясовы и Батырхан Умаров. Они живут в гостинице "Космос".
  Семен повесил трубку и поспешил прочь от телефонного автомата. Если успели засечь, откуда он звонил, то менты будут здесь с минуты на минуту. Желания встречаться с ними у Семена не было никакого.
  Семен спешил. До отправления электрички на Тулу оставалось десять минут. А там – еще на одной полчаса, и он дома. Сколько же лет не был он в своем родном городке? Как там сейчас? Жива ли мать, здорова ли?
  Как много вопросов и как мало ответов. Пока мало. Но он непременно получит их…
  
  А меж тем в городе началось что-то жуткое. Вся милиция и спецподразделения города были подняты по тревоге. Взрывные устройства обнаружили через пятнадцать минут после поступления сообщения. О происшедшем тут же проведали телевизионщики. Никакая сила не смогла заставить их отказаться передавать в эфир весть о страшной находке. В городе началась паника.
  Прибывшие в гостиницу "Космос" бойцы ОМОНа обнаружили Мансура Галясова и Батыра Умарова. Боевики оказали отчаянное сопротивление. Мансур был убит, а Батыр ранен в бедро и в голову. Когда его вытаскивали из гостиницы, он был в полуобморочном состоянии. Сердце затесавшегося в толпе Ильяса истекало кровью и ненавистью. Он вышел в город за продуктами и выпивкой и чудом избежал участи брата и Батыра. Ильяс понял все и воспринял это как знак. Аллах даровал ему жизнь и свободу не случайно. Мерзкая русская свинья, предавшая их сегодня, умрет страшной смертью. Ильяс ни за что не вернется домой, пока не отмстит за смерть брата. Иначе – позор покроет имя его рода до шестого колена. Ильяс содрогнулся, представив себе такое.
  Жаль, что Абрека нет в городе. Он бы, разумеется, помог найти предателя. А пока, до его возвращения, необходимо было как-то продержаться. В номере остались все документы Ильяса. Денег также практически не было. Переночевать решил отправиться в мечеть – больше идти было некуда. Муфтий не отказал. Маленькая комнатка без окон сразу за той, где жил сам муфтий, стала прибежищем Ильяса на долгих три дня.
  Меж тем паника в городе перерастала в настоящую истерию. Люди боялись оставаться в своих квартирах и требовали обследовать на предмет безопасности каждую подсобку, каждый подвал. В три раза увеличилось количество вызовов "скорой помощи" с жалобами на нервные расстройства и проблемы связанные с сердечно-сосудистой системой. Было даже зафиксировано несколько летальных исходов.
  Всю ночь не сомкнули глаз и пребывали в состоянии полной боевой готовности бойцы пожарной охраны и городского отряда спасателей МЧС. Улицы патрулировали сотни милицейских нарядов и пару десятков бригад журналистов, ожидавших очередной сенсации.
  Но ничего так и не произошло. В опустевшем под утро городе за ночь не случилось ни одного мало-мальски серьезного преступления. Да и кому хотелось рисковать? Слишком уж велик был риск этой ночью стать не только угонщиком или там хулиганом, но еще и террористом. А при таком раскладе шанс дожить до утра в поймавшей тебя озверевшей и обезумевшей от страха толпе – наоборот, был весьма невелик.
  
  6
  
  Исчезновение Саши стало для Димы событием неожиданным, и одновременно с тем вполне предсказуемым. Если она чувствовала за собой вину, то поступить так было бы вполне логично. И все равно верить в это не хотелось. Дима каждый час звонил ей домой, а по вечерам приходил. Но дверь никто не открывал, а окна квартиры оставались безжизненно-темными. Никто из соседей все эти дни ее не видел. Вполне могло случиться, что ее направили в командировку. Тогда все его опасения оказались бы напрасными. Вот только выяснять это по телефону как-то не хотелось, и Дима с утра пораньше решил заехать в редакцию.
  Круглолицая девица в отделе объявлений улыбнулась Диме как старому знакомому.
  – Слушаю вас?
  – Мне нужно встретиться с одной вашей сотрудницей. Ее фамилия – Козлова, Александра Козлова. Где я могу ее найти?
  – По какому вопросу?
  – По личному, – многозначительно заметил Дима и подмигнул девице.
  – Я не видела ее последние дни. А вообще, вам стоит спросить у главного редактора. Второй этаж направо, тридцать седьмой кабинет. Борис Моисеевич сейчас, кажется, у себя.
  Дима поблагодарил и поднялся на второй этаж.
  Кабинет главного редактора искать не пришлось. Собственной персоной Борис Моисеевич распекал в коридоре какого-то плюгавого мужичка в очках.
  – А я говорю вам, что этот материал должен пойти завтра на третьей полосе.
  – Но Борис Моисеевич! Там стоит материал Федина. Он тоже важный. Если мы его не напечатаем, то Федин и вовсе перестанет для нас писать. Без него и без Саши Козловой мы совсем скоро пойдем ко дну. Вы же знаете, что покупательский спрос на наше издание начал падать.
  – Господин Фурс! Кто из нас главный редактор: вы или я?
  – Вы, Борис Моисеевич!
  – Тогда позвольте уж мне решать, что у нас первоочередное, а что второстепенное? Если такое положение вещей вам не нравится – ищите себе новое место. Вы меня хорошо поняли?
  Мужик понурил голову и согласно кивнул.
  – Завтра на третьей полосе! Вы меня поняли?
  Мужик снова кивнул. Борис Моисеевич хотел добавить что-то еще, но тут в разговор вмешался Дима.
  – Прошу прощения! Борис Моисеевич – это вы?
  – Я! А вы, собственно, по какому вопросу? – задал тот излюбленный в редакции вопрос.
  – Я из милиции, – Дима показал удостоверение. – Мы можем с вами поговорить?
  – Да, конечно! Пройдемте в мой кабинет.
  В кабинете главного редактора царил творческий беспорядок. Бумаги были разбросаны везде: на полу, на столах и стульях, на полках шкафов и даже на подоконнике.
  – Что вам угодно? – не успев отойти от эмоционально-насыщенного предыдущего разговора, ершисто поинтересовался главный редактор.
  Сейчас он был похож на старого боевого воробья с трудом, но все-таки вырвавшего победу в важном для себя сражении.
  – Мне угодно знать, где сейчас находится одна ваша сотрудница.
  – Какая именно вас интересует? У меня их добрых два с половиной десятка.
  – Та, о которой только что упоминал ваш коллега в связи с тем, что ваша газета терпит убытки без ее материалов. Меня интересует Александра Козлова. Где она?
  – А я откуда знаю? – несколько встревожено спросил Борис Моисеевич.
  – Вы хотите сказать, что она не является на работу, не присылает вам свежих статей и не подает о себе вестей, а вы безразличны к ее судьбе, несмотря на то, что знаете, чем она занимается?
  Борис Моисеевич побледнел.
  – С чего вы взяли, что я это знаю?
  По реакции главного редактора Дима понял, что находится на верном пути.
  – Моя фамилия Ершов, Дмитрий Ершов! Разве она никогда не упоминала мое имя, когда объясняла вам источник той или иной горячей информации по линии МВД?
  – Да, да, что-то такое было… И что?
  – А то! Она исчезла, три дня не появлялась ни дома, ни здесь, в редакции. Ее никто не видел, и неизвестно: жива ли она вообще? Как вы могли отпустить слабую беззащитную девушку, зная, какой опасности она себя подвергает? Вам ведь прекрасно известно, что на нее нападали, и что ей угрожали?
  – Ах, это? – огонек накала в глазах редактора стал гаснуть и Дима понял, что сейчас, как в детской игре "горячо-холодно", он двинулся по направлению к "холодно".
  – И не только это! То, чем она занималась в последние дни, гораздо опаснее того, за что на нее нападали прежде.
  Снова тревожный огонек ярко заплясал в испуганных глазах Бориса Моисеевича.
  – Итак, я хочу знать: где она?
  – Но я… я не знаю, честно не знаю! Я ей говорил, что не стоит лезть в это дело, что это может быть очень опасно. Но вы же знаете ее?! Если какая-то идея покажется ей привлекательной – сам черт селится в ее светлой головке. Как я мог ее остановить?
  – Она присылала вам что-нибудь по этому делу?
  – Нет, что вы?! Последний раз я говорил с ней три дня назад. Шурочка была немного взволнована и сказала, что несмотря ни на что собирается заняться этим материалом всерьез. Спрашивала, не знаю ли я что-нибудь про человека, который работал тогда в лаборатории вместе с профессором? И все…
  Сердце в груди Димы тревожно заныло.
  Много ли найдется в Н-ске профессоров, о которых говорили бы с такой же опаской, да еще и в прошедшем времени? Мог ли отыскаться еще один, чья история была бы столь же запутанной и секретной сколь притягательной и опасной? Могла ли женщина, видевшая Сашу выходящей из квартиры Марии Гавриловны Смирновой ошибиться, а ничего не ведающая бедная журналистка "совершенно случайно" заняться бывшим квартирантом покойной? И, в конце концов, могла ли в городе найтись еще одна женщина как две капли воды похожая на Сашу, но так же интересующаяся профессором Чернышевым?
  Еще вчера Дима сомневался – сегодня же однозначно и почти со стопроцентной уверенностью на все эти вопросы он готов был ответить: "нет!". Как бы ему ни было горько, но это обозначало, что Саша, скорее всего, виновна в смерти той женщины и ее исчезновение отнюдь не случайность. А это значит, что нужно объявлять ее в розыск. И будет это не простое и безобидное: "Помогите найти пропавшего человека!". Совсем наоборот – "По подозрению в совершении тяжкого преступления разыскивается…".
  И все же, кое-что еще нужно было уточнить.
  – Как, вы говорите, фамилия человека, которым интересовалась Саша?
  – Зуев! Роман Викторович Зуев! Он возглавляет сейчас какую-то коммерческую фирму.
  – Зуев? Что-то знакомое, – удивленно заметил Дима. – Что ж, благодарю вас за помощь, Борис Моисеевич! Хочу вам задать еще всего лишь один вопрос: почему Саша рассказала вам о своих планах? Насколько я знаю, в работе она всегда была человеком импульсивным и весьма взбаламошенным и предпочитала приносить уже готовые сенсации тому, чтобы делиться с кем-то танталовыми муками их создания.
  – Э-э-э… Я даже не знаю, что вам ответить, молодой человек! Просто она советовалась: стоит ли ворошить прошлое? Все же минуло столько лет. Уже тогда это была весьма запутанная история. Не думаю, что по прошествии времени что-то изменилось.
  – И еще один вопрос, теперь уж точно последний! Вы лично были знакомы с профессором Чернышевым?
  Дима не мог не заметить, как побледнел разом главный редактор.
  – Молодой человек! Мне некогда разводить с вами долгие бессмысленные беседы. Если вы в чем-то меня подозреваете – пришлите официальную бумагу. Я непременно приду к вам в управление и отвечу на все без исключения ваши вопросы, но только в присутствии своего адвоката.
  Такого поворота в разговоре Дима никак не ожидал. Подобная реакция на вполне безобидный на его взгляд вопрос недвусмысленно свидетельствовала о том, что Борис Моисеевич Альтшуллер знает гораздо больше, чем рассказывает. А стало быть, повторная встреча с ним, скорее всего, станет теперь неизбежной.
  Прибыв в управление, Дима узнал еще две новости. Сегодня рано утром в подъезде своего дома со следами насильственной смерти был найден труп его непосредственного начальника – майора. Известие это сильно Диму не удивило. Именно так рано или поздно должен был закончить свой жизненный путь нечистоплотный служитель Фемиды, якшающийся с бандитами. Вторая новость – новостью, собственно говоря, и не являлась. Гражданин Зуев, директор малого предприятия "Пирантел", визит которому собиралась три дня назад нанести Саша, – бесследно исчез тем же вечером и с тех пор находится в розыске. Вот почему с самого начала Диме показалась знакомой эта фамилия.
  Взяв дело гражданки Смирновой, Дима отправился на прием к заместителю начальника управления. Беседа их длилась более получаса. Дима вышел из высокого кабинета задумчивым и хмурым. Долгих двадцать минут стоял он на лестничном пролете меж вторым и третьим этажами, не отвечая на приветствия коллег и ничего не замечая вокруг себя. За это время он выкурил подряд несколько сигарет. Затем спустился в информационный отдел и обратился к светловолосому пареньку:
  – Костя, нужно разослать ориентировки.
  – Да, конечно! Давай текст.
  Парень взял бумагу и долго вчитывался в содержание.
  – А я эту дамочку знаю, читал ее статьи. Кто бы мог подумать?! Вот оказывается, какой он – образчик современного Родиона Раскольникова! М-да…
  – И еще, организуй кого-нибудь из наших на прием к прокурору. Нужно отнести дело, получить ордер на обыск квартиры и… И на арест!
  
  7
  
  Кольца, вмурованные в грязную стену пропахшего нечистотами подвала, надежно держали цепи обвивавшие запястья распятого на них Слона. Тусклый свет единственной лампочки под ржавым металлическим абажуром выгодно оттенял хмурые небритые лица троих кавказцев восседавших за расшатанным столом, делая их вид еще более свирепым и ужасным.
  Абрек с нескрываемой ненавистью смотрел на распятого пленника.
  Именно этот человек был виновником всех его невзгод. Именно благодаря нему начала закатываться за горизонт звезда одного из самых грозных московских авторитетов. Сейчас его враг был уязвим и беспомощен, и это злило Абрека. Свою силу и правоту он привык доказывать честно в открытом противостоянии. Так было на зоне, когда неизвестный никому горский мальчишка лишь силою своего духа и крепостью мышц добился авторитета и уважения всего воровского мира. Так должно быть всегда. Какое уважение можно заработать, куражась над связанным по рукам и ногам глупым бакланом, стукачом, без пяти минут покойником?
  Но даже не об утраченном авторитете думал сейчас больше Абрек.
  Все столичные каналы наперебой кричали о провалившейся в Н-ске попытке очередного террористического акта чеченских боевиков. Толстомордые спецслужбовские чинуши заверяли народ и правительственное начальство, что все лица причастные к подготовке и организации этого злодеяния уже установлены. Некоторые из них уничтожены, другие – арестованы, иные – находятся в розыске, но от справедливого возмездия не скроются ни за что.
  Что и говорить – полный крах. Абрек боялся даже представить себе, как лютуют в далеких чеченских горах те, кто был кровно заинтересован в успехе этой акции. Арифметика этого провала была чрезвычайно простой: нет результатов – нет реальной войны. Нет реальной войны – нет помощи людьми и деньгами, а значит, нет и самой идеи восстановления независимости свободной Ичкерии. И все потому, что какой-то там никому доселе неизвестный козлище решил поживиться чужими бабками и оторвал его, Абрека, от выполнения главной своей задачи – организации и контроля за ходом выполнения той операцией.
  Теперь Абреку оставалось только одно – найти ту злосчастную рукопись и тем самым хоть как-то реабилитировать себя в глазах соотечественников.
  – Хочу рассказать тебе, тупой баклан, одну поучительную историю. Далеко-далеко отсюда, а точнее – высоко в горах, там, на моей Родине, в одном маленьком селении жили два соседа. Дружили, конечно, по мере возможности, имели свои отары и по очереди пасли их на высокогорных пастбищах. И вот одному соседу показалось, что второй его обманывает, что своим овцам выбирает лучшие участки, а его – пускает на скалистый мох. И решил он поквитаться. Когда настала его очередь отправляться в горы, он выбрал короткий, но опасный путь, проходящий по узкому перешейку. С двух сторон его окружало глубокое ущелье. Люди говорили ему, что этот путь небезопасен, но движимый своими черными мыслями человек не послушался. На той стороне ущелья его ждал сообщник. Вместе они погрузили в грузовик всю отару соседа и несколько овец этого негодяя. Сообщник рассчитался и уехал, а человек прибежал в село и сказал, что волк напугал овец, и они бросились в ущелье. Он думал, что люди просто так поверят ему и не станут искать, но найти погибших овец вызвалось полсела. Три дня спускались люди в ущелье. Метр за метром обследовали место, куда должны были упасть несчастные животные, но так ничего и не нашли. А через неделю в городе один человек из этого села увидел на базаре пропавших овец. Как ты думаешь, чем закончилась эта история?
  Слон молчал.
   – Вору отрезали руки по локти и ноги по колени, но не убили потому, что сын его по законам Шариата был бы обязан отомстить за смерть отца. Кровная месть – дело святое. Но тогда бы началась резня. А кровь невинных людей исполняющих свой мусульманский долг не должна была пролиться. Вот так у нас наказывают за воровство. Ты совершил несколько страшных преступлений: замыслил злое, украл и убил троих правоверных. Как ты думаешь, какое наказание ожидает тебя?
  Абрек раскрытой ладонью поймал горло Слона. Глаза его сверкали яростью. Чтобы не видеть этого Слон крепко зажмурил глаза.
  – Смотри на меня, козел! – взвился Абрек. – И отвечай на поставленный вопрос.
  – Да пошел ты! – онемевшими от страха губами произнес Слон.
  Резкий удар отбросил его голову назад. Из носа потекла теплая кровь.
  – Неправильный ответ. Попробуем еще раз. Какое наказание ты заслужил, козел?
  – Мне все равно.
  Слон ожидал еще одного удара, но его не последовало.
  – Это ближе к теме. Но пока еще далеко от сути нашего с тобой базара. Вопрос второй: где чемоданы с бабками и наркотой?
  – Не знаю.
  Очередной хлесткий удар и челюсть Слона, как ему показалось, противно хрустнула.
  – Снова неверный ответ. Специально для тупых козлов повторяю: где то, что ты забрал у Магомеда?
  – Проиграл в карты, – ехидно заметил Слон.
  – Руслан, я устал, – обратился к небритому типу, похитившему намедни Слона Абрек. – Поговори с ним ты. Я подожду наверху. Не стесняйся, прошу тебя, дорогой!
  Хищно улыбаясь, Руслан подошел к пленнику. И в тот же момент что-то острое вонзилось Слону в икру. Обезумевший от боли Слон, что было сил, закричал.
  Подвал был практически звуконепроницаем, и находящийся наверху Абрек ничего этого уже не слышал. Он налил себе в бокал на два пальца коллекционного "Наполеона" и, потягивая ароматный коньяк, смотрел на раскинувшийся за окнами сад.
  Дом и сад достались ему совсем недавно в наследство от одного отправившегося и мир иной барыги. Ценное, как оказалось, приобретение! Но и эту красоту придется бросать. А жаль! Нравилось ему здесь. Но не мальчик уже, чтобы и от ментов и от братков по всей России бегать. То, что воры ему не простят – сомнений не вызывало. А за ментов и говорить не стоило. После провала в Н-ске его будут искать буквально все: и феэсбешники и руоповцы и даже вохровские мухобои из особо прытких. Оставалось одно – прорываться в Чечню. Правда и на Родине его тоже вряд ли встретят с распростертыми объятьями, но там все же свои. Они хоть и пожурят, но поймут, что никакой его вины в провале Н-ской операции нет. Просто карта легла так, что пришлось гоняться сразу за двумя зайцами.
  Окончание русской поговорки гласило – не поймаешь ни одного. Именно это заставило Абрека зябко передернуть плечами. Не хотелось даже думать над тем, что будет, если он не найдет тех злосчастных бумаг.
   О существовании этого логова из заинтересованных лиц не знал вроде бы никто. И все же расслабляться не стоило. То, что выставил охрану – правильно, и что забрал с собой всех лучших бойцов – тоже верно. Абрек глядел сквозь зеленые ветви деревьев, пытаясь угадать: где прячется сейчас глазастый Шервани со своей знаменитой не знающей промахов старенькой – еще военного образца – английской "Ли Эндфилд", а где Бахтияр с новенькой скорострельной и автоматической "М-16" натовского образца?
  Кто-то слабо тронул его за плечо. Абрек вздрогнул и поспешно оглянулся. За спиной стоял Руслан и, вытирая полотенцем окровавленные руки, улыбался.
  – Ну что? – спросил Абрек.
  – В Н-ск ехать нужно.
  – Что, там?
  Руслан утвердительно кивнул.
  – Где конкретно, сказал?
  – На старом кирпичном заводе.
  – Не врет?
  – Не думаю! Но кончать свинью пока еще рано. Судя по его словам, слишком мудреное там место – сами можем не найти.
  – А тащить его с собой в Н-ск – чистой воды палево. Нам самим там теперь светиться стремно, а с ним – и подавно.
  – Что думаешь делать?
  – Просить тебя о помощи еще раз. Твои бабки там, – Абрек указал на лежащий на столе "дипломат". – В тех кейсах, что спрятаны в Н-ске, должно быть еще четверть миллиона. Если поможешь вытащить оттуда бумаги, то сто тысяч из них твои.
  Руслан отрицательно покачал головой.
  – Слишком опасно, земляк! Зачем мне эти деньги, если в голове появится новая дырка?
  – Так ведь ты же опытный солдат, Руслан! К тому же, тебе всегда фартит. А риск в нашем деле – сам понимаешь, неизбежен. Ты ведь не хуже меня знаешь, чего стоит наша жизнь без риска. Подумай: выпадет ли еще когда возможность так заработать?
  – Я подумаю, – хмуро ответил Руслан, забирая со стола свои деньги.
  8
  
  В сети одновременно развернутых по Н-ску операций "Путина" и "Перехват" – или как сразу же окрестили их в околомилицейских кулуарах остряки: "Перехват Путина!" – стал попадаться первый улов.
  Были задержаны две преступные группировки, занимающиеся квартирными кражами, и одна – угоном автомобилей. В сети оперативников попало несчетное количество проституток и бомжей, наркоманов и подозрительных личностей неопределенного занятия. Было изъято два десятка стволов огнестрельного оружия и найдено семь угнанных и числившихся в розыске автомобилей. Было раскрыто десять совершенных ранее преступлений, в том числе три тяжких. На окраине города накрыли завод по разливу самопальной водки из "полудревесного" спирта, а с рынков города изъяли сотни наименований контрабандного и некачественного товара.
  Городской преступности был нанесен серьезный, ощутимый удар. Криминал пугливо поджал хвост, но сдавать своих позиций пока явно не собирался. Впрочем, основные киты этого самого преступного мира как обычно легко просочились сквозь дырявые ячейки милицейской сети. Ни один мало-мальски серьезный бандит не попал за решетку. Не оказалось среди задержанных и тех, поймать которых, прежде всего, рассчитывали устроители этих операций.
  Убийство майора милиции и попытка совершения террористического акта позволили серьезным конторам максимально увеличить свое присутствие в Н-ске. Все чувствовали, что аматорские перегоны, главным призом за победу в которых должно было стать наследство профессора Чернышева, – выходят на финишную прямую. Оказаться в числе аутсайдеров не хотел никто.
  Неимоверно засекреченные поначалу городские штабы конкурирующих спецслужб были уже давным-давно рассекречены, а изнывающие от вынужденного безделья агенты развлекались тем, что шпионили друг за другом, используя при этом самые передовые средства наблюдения, подаренные им научно-техническим прогрессом.
  Поливаемые первыми осенними дождями и изредка припекаемые последним летним солнышком задвигались по городским подворотням участковые. Именно у них, согласно неумолимой статистике, совершенно неожиданно обнаружился самый высокий процент раскрываемости преступлений, особенно – имущественных и бытовых.
  Участковый инспектор – старший лейтенант Сидорчук в этот вечер обходил дома по улице Героев Сталинграда. Во дворе дома номер двадцать семь его внимание привлек автомобиль марки "Форд" неопределенного: то ли серого, то ли грязно-коричневого, то ли темно-синего цвета. Чем уж он ему бросился в глаза – неизвестно, а только номера машины старший лейтенант записал. А на утро сверил по картотеке и узнал, что сей монстр неизвестно как попавший на дороги родного города, вторую неделю числится в угоне. Радостный инспектор тут же сообщил о чудесном своем озарении и находке прямому начальнику – капитану Шеремету.
  Капитан гордо расписался под галочкой о раскрытии преступления в книге "боевой славы участковых" и, облегченно вздохнув, отправил дело в ГАИ.
  В ГАИ же дело то ли запоздало, то ли и вовсе попало не в тот кабинет – а только когда разобрались что там к чему и выехали на место, то указанной в бумаге машины на месте не обнаружилось.
  – На то они и машины, чтоб куда-нибудь уехать! – философски заметил напарнику хмурый и дерганый инспектор в звании старшего сержанта. – Чаво делать-то буем?
  – Чаво, чаво… – перекривил сержанта напарник – зелененький лейтенантик в пахнущей еще складом казенной одевке. – Иди к начальству звони, а я покудова ждать буду. И вот еще что… Ты мне, кажись, литру пива задолжал? Ну, так вот, чтоб принес! А то в следующий раз хрен возьму с собой на Клондайк – будешь с Шуриком на Объездной палец сосать.
   Клондайком в среде местных гаишников назывался поворот с улицы Краснозвезденской на проспект Карла Маркса закрытый для въезда с этой стороны любого (за исключением общественного) транспорта с восьми до одиннадцати утра и с четырех до семи вечера. Золотое место, где за три часа дежурства можно было заработать больше, чем по ведомости получаешь за месяц, – служило объектом всеобщего вожделения. Большинство спешащих водителей игнорировали, а все без исключения приезжие попросту не замечали висящего высоко на троллейбусных проводах кирпича, за что их тут же тормозили и штрафовали бдительные служители закона.
  Объездная же наоборот – личным составом местного ГАИ не жаловалась. Единственное, за что там можно было оштрафовать, – превышение скорости. Но разгоняться по сплошным ямам и рытвинам никто почему-то не спешил. Мало того, стоящих на посту гаишников было видно буквально за километр. Поэтому даже если какой-то безумный лихач и решал прокатиться здесь "с ветерком" то издали, увидев пост гаишников, тут же притормаживал до положенной скорости и, расшаркиваясь, буквально на пузе проползал перед серыми от злости ментами.
  Обиженные гаишники не раз в доверительных беседах выказывали начальству свое недовольство самим фактом существования этого поста. Но время шло и ничего не менялось. Объект остался и "сердобольные" служители дорожной Фемиды мало-помалу приспособились штрафовать и там – кого за отсутствие огнетушителя или аптечки, кого за не пристегнутые ремни безопасности. Однако место это все равно оставалось самым неприбыльным в городе и прочно ассоциировалось с крылатой фразой героя Анатолия Папанова: "Чтоб ты жил на одну зарплату!".
  Сержант ушел, а лейтенант сел на лавочку у подъезда и стал ждать.
  Солнышко ласково улыбалось ему в лицо, и пиво вместе с сержантом должно было пожаловать буквально с минуты на минуту.
  "С пивом будет веселей", – тепло подумал о любимом напитке лейтенант, но в это время к стоянке возле подъезда подъехал указанный в оперативной сводке автомобиль.
  Лейтенант схватил лежащую на скамейке фуражку и опрометью бросился исполнять свой служебный долг. Вопреки его ожиданиям увидеть за рулем как минимум двухголового монстра-угонщика – там сидела симпатичная молоденькая девушка годами едва ли старше его самого.
  Лейтенант глуповато улыбнулся симпатичной особе и медленно, словно оправляя китель, убрал руку от висящей на поясе кобуры.
  – Прошу прощения, гражданочка, – заученно промямлил он, мучительно размышляя над тем, что на самом деле никакая она не "гражданочка", а обычная красивая девчонка, с какой не стыдно было бы и на "пати" сходить и к корешам привести. Познакомиться с такой ему, обычному сельскому пареньку габаритами Арнольда Шварценеггера и обаянием Джонни Деппа не обладающему, – случай еще не выпадал. Может, судьба специально уготовила для него именно эту встречу?
  – Прошу прощения… – на этот раз робко начал он.
  – Вы что-то хотели, офицер? – близоруко щурясь, прощебетала девица.
  – А… я хотел спросить: вот вы плохо видите, а садитесь за руль без очков…
  Это ее выражение – "офицер" – ему очень польстило. На какой-то момент лейтенант даже забыл, зачем так скоро бежал к машине.
  – И что?
  – Непорядок, гражданка водитель, непорядок! Нарушаете!
  Черт! И дался ему этот казенный лексикон?! Но очень уж хотелось произвести на нее впечатление мужчины солидного, правильного и в себе уверенного.
  – Вы меня оштрафуете? – невинно спросила она.
  – Может быть, – уклончиво ответил лейтенант. – А чья это машина, ваша?
  – Ой, нет, что вы! Это Сережкина. Он здесь рядом через два дома живет, а мне покататься дает. Да он меня сейчас возле своего подъезда ожидает. Если вам нужен только он – поехали, я вас познакомлю. Да садитесь же вы, не стесняйтесь! Вообще, я прилично вожу, а если что – рядом ведь будете вы. Не откажете помочь бедной девушке управиться с этим чудовищем?
  И лейтенант сел рядом с ней… Такой милой и беззащитной, на первый взгляд, близорукой красавицей! Вот он и повод познакомиться поближе.
  Лейтенант размышлял над тем, кем доводится ей этот самый Сережка. Впрочем, это уже не имело значения. Кем бы он ни был, но за угон автомобиля ему все же придется несколько лет провести за решеткой, вдали от этой девочки.
  – У вас такая знакомая внешность! Мы с вами раньше нигде не встречались?
  Ничего не значащие слова, обычный треп, глупая попытка завести доверительную беседу с приглянувшейся девчонкой, – стали для лейтенанта роковыми.
  Машина неспешно выруливала со двора, а девчонка как-то лукаво улыбнулась ему и кивнула в сторону бардачка. Сейчас глаза ее были широко раскрыты, и она совсем не казалась близорукой и беспомощной.
  – Там, можете посмотреть…
  Лейтенант открыл бардачок. Внутри находился один единственный лист бумаги – стандартное объявление о розыске преступника. С фото на него взирала она, сидящая за рулем красавица. Лейтенант тянулся к кобуре и одновременно с тем удивленно поворачивался к ней не в силах поверить в реальность происходящего.
  В последний миг своей жизни он успел увидеть летящее к его шее ребро ее ладони.
  Раздался противный хруст, и шея лейтенанта неестественно выгнулась в сторону, а фуражка слетела с его головы и упала на заднее сидение.
  Нарисовавшийся во дворе десятью минутами позже сержант ни командира, ни разыскиваемой ими машины на условленном месте не обнаружил, потому пиво выпил сам.
  Не появлялся лейтенант и в управлении, куда слегка захмелевший сержант прибыл часа два спустя. Не пришел он тем вечером и домой, о чем наутро сообщила в милицию весьма озадаченная этим фактом мать лейтенанта.
  Вот тогда-то начальственные гаишные чины и заволновались всерьез.
  Сообщение поступило после обеда. Тело несчастного лейтенанта обнаружилось на другом конце города.
  Гаражи Заречинского района давно пользовались дурной славой. Здесь собирались местные байкеры, наркоманы и иной странный люд. Именно они обнаружили меж стен двух гаражей тело, одетое в казенную форму служителя закона.
  Они же и позвонили в милицию.
  Прибывшая на место происшествия оперативно-следственная бригада констатировала насильственную смерть несчастного лейтенанта, а дотошный патологоанатом не преминул позднее заметить зажатый в пальцах покойного клочок бумаги.
  Эксперты-криминалисты дали свое заключение уже на следующее утро. Данный сорт бумаги всего лишь три дня назад поступил в местную типографию. На нем были отпечатаны платежные бланки для сберкасс, которые только сегодня должны быть отправлены сбербанку и выполнено три заказа МВД – напечатаны стандартные объявления о поиске преступников и без вести пропавших людей.
  К вечеру на стоянке возле железнодорожного вокзала нашлась и разыскиваемая машина.
  В ней кроме следов пребывания лейтенанта – оторванной от кителя пуговицы и выпавшего пистолетного шомпола – обнаружилось и еще много чего интересного: целлофановый пакетик, в котором совсем недавно хранился героин, иглу от использованного шприца, мужскую позолоченную запонку и…
  И множество выпавших белых женских волос, по которым эксперты дали заключение, что они полностью идентичны тем волосам, что были найдены две недели назад в квартире покойного Евгения Григорьева, больше известного в уголовном мире под кличкой Жман.
  
  ГЛАВА 9.
  БЕГ В НИКУДА
  1
  
  – Вот, полюбуйся! А ты говорила, что ищут меня, – Немезида бросила Саше на диван свернутый вчетверо лист бумаги с оторванным углом. – Что теперь скажешь, сестричка?
  С замирающим сердцем Саша развернула листок и прочла объявление. Так и есть – его работа. Под текстом стояло два телефона: "02" и Димин рабочий номер. Впрочем, Бог ему судья!
  – Что же нам теперь делать? – спросила Саша.
  – Забирать последний фрагмент карты, решать ребус, искать бумаги профессора и, как сказали бы в слащавом мексиканском сериале: "Адьёс, русиан патриа и буэнос диас, англиканос!". У тебя есть другие идеи?
  – Начнем с первого: у кого забирать?
  – А ты что, еще до сих пор не поняла?
  – Если честно, то нет!
  – Ну же, подумай! Я дала тебе наколку, в которой фигурировало всего две фамилии. Остальных, пока здесь было поспокойнее, я уже отработала. Откуда, ты думаешь, взялись те два фрагмента, что были у меня? То-то же! Один в город привезли мы. Он хранился у Гиперборея, а теперь благодаря Жуку и покойному Михею – у нас. Я предполагала, что последний находится у кого-то из тех двоих мучачос. К нашему счастью, у Зуева оказалась гораздо больше – целая часть рукописи профессора. Значит, последний фрагмент карты находится у…
  – У Бориса Моисеевича?
  – Точно! Ты же почти профессиональная журналистка – должна соображать быстрее. Нельзя мне было к ним идти самой, понимаешь? Когда в конторе стали подозревать, что мы уже не в команде и что каждый теперь сам по себе – стало совсем туго. Единственное, что как-то утешало, – в ближайшее время должна была подоспеть подмога в лице Тома. Ну и то, что есть ты, конечно…
  – Так ты что, меня просто подставляла? – удивленно спросила Саша.
  – Ни в коем случае. Многих – да, тебя – никогда! Каждый миг, каждую секунду до вашей встречи с Жуком я была твоей незримой тенью. Каждое сказанное тобой слово, каждый вздох, каждый шаг – были под моим контролем. А когда ты разводила лоха Зуева, я чуть коньки не откинула со смеху. Прямо настоящая актриса. Мне бы твой талант – давно бы уже жила в Лондоне.
  – Но как! Как ты это делала?
  – Бог мой, да это же проще пареной репы! Дай свою сумочку.
  Саша дала.
  – Вот, гляди! – Немезида извлекла из-под подкладки предмет величиной с батарейку от часов, только с хвостиком проводов. – Такими штуковинами кабинет Зуева и твоего начальника кишит так же, как дешевая провинциальная гостиница клопами. Он, кстати так и называется – "клоп". Иногда это бывает чрезвычайно полезно, иногда – наоборот, но работает всегда безотказно. Я кладу обратно на всякий пожарный. Радиус действия у этой фигни невелик но, как говорится, чем богаты – мощнее у меня все равно нет. Разве что мистер Том чем подсобит? Впрочем, вряд ли. Хоть он от меня и скрывает, но я то знаю, что по приезду в город на него напали, и чемоданчик с пожитками отобрали.
  – Как?! Откуда? Откуда вам… тебе об этом известно? Это была ты?
  – Том, ты мелешь чушь! Я ждала тебя, я так рассчитывала на твою помощь! Думай, что говоришь. Бедной одинокой девушке нападать на тебя? С какой стати? Для чего мне это делать, Том? Дважды хладнокровно стрелять в грудь, безнадежно портить настоящему английскому джентльмену костюм? Зачем? Чтобы убить своего единственного друга и помощника и посмотреть, что у него в поклаже?
  – Ты этого все равно бы сделать не смогла. Там был секрет. Если бы ты открыла мой кейс, то наверняка была бы уже давно мертва.
  – Этот секрет? – Немезида положила на стол обыкновенную с виду авторучку. – Я дико извиняюсь, мистер, но подобную штучку уже держала в руках лет пять тому назад. Неужели "МИ-5" не смогла придумать что-нибудь поновее? В фильмах про Джеймса Бонда – так порой аж дух захватывает. А что же в жизни? Если самим фантазии не хватает, так хотя бы у янки, что фильмы про вас снимают, спросили. Может, они какую толковую идейку и подбросили бы.
  Том побледнел как холщовое полотно.
  – Значит, это все-таки была ты? Зачем? – в его глазах стояли боль и унижение.
  – Прости, конечно, дружище, но убивать тебя я не собиралась. Просто нужно было выяснить, чем дышит человек, к которому возможно придется однажды повернуться незащищенной спиной. Я должна была быть уверена, что все рассказанное твоими боссами не дешевая мыльная опера для дураков. К тому же ставлю сто к одному, что и ты подумал тогда о контрольном выстреле. Почему, мол, киллер не сделал его. Спешил или дилетант, – решил тогда ты. Ни то, ни другое, Том! Просто мне не нужно было тебя убивать.
  – Но если бы на мне не было бронежилета…
  – Но он на тебе был, Том! Я знала это абсолютно точно. Неужели ты забыл, как, входя, столкнулся в дверях гостиницы с девушкой? Ну же! Ты еще по привычке пытался извиниться на английском.
  – Это тоже была ты?
  – Том, я хочу, чтобы ты, наконец, понял, что все гораздо серьезнее, чем кажется на первый взгляд. Смею предположить, что настоящей оперативной работой ты там у себя занимался мало. Возможно даже что это первое твое серьезное задание. Я права?
  Том потупился и отвел глаза.
  – Значит, права. Если бы вы только знали, друзья мои, как это скверно! Я же просила у твоего начальника прислать профессионала. И что они? Том, я хочу, чтобы ты знал, что подставила тебя не я, а твои непосредственные начальники. Именно они послали тебя на явную смерть. От лишней пары рук я, конечно, не откажусь, но теперь придется полагаться в критических моментах только на саму себя.
  – А я? – напомнил о себе Жук.
  – Ну конечно, милый! Как же я могла забыть о тебе?! Официально признаю, что и от рук Жука отказываться не собираюсь. Я хочу, чтобы вы все поняли, что мы – одна команда и что нам противостоит целый мир. Все, кто мало-мальски осведомлен об этом деле. И еще, что времени у нас в обрез. Нужно действовать слаженно и быстро. Есть еще одна неприятная новость: завтра с утра нам нужно отсюда съезжать.
  – Как съезжать? Почему? – возмутился Жук. – Здесь же клево…
  – Обстоятельства, – развела руками Немезида. – Запоминайте или записывайте: проспект Мира 36, квартира 117. Между четвертым и пятым этажами стоит старый стол. Ключ прикреплен с тыльной стороны к дальней правой ножке. Квартира на шестом этаже, так что рекомендую пройтись пешочком. В левом верхнем углу между косяком и дверью натянута нить. Если она окажется оборванной – уходите сразу же. Тогда встречаемся послезавтра в десять утра возле центрального входа в городской парк. План действия таков: ты, сестричка, отправляешься к своему редактору и выжимаешь из него фрагмент любой ценой. Может понадобиться пароль – была у профессора такая мулька: ежели удастся сбежать, то агентов к людям, которым он отдал фрагменты карты с паролем посылать. Так вот, пароль у него был такой: "Ни что на свете не стоит так дешево и не обходится так дорого, как любовь женщины и признание Родины!". Весьма сомнительное, на мой взгляд, утверждение, но профессор почему-то считал его ужасно остроумным. Пойдешь завтра вечером к нему домой. Не вздумай перед этим позвонить – все его телефоны на контроле. После случая с Зуевым возле редакции может быть засада. Туда тоже соваться не стоит. Заходя в подъезд, прислушайся. Иди только тогда, когда кто-нибудь будет спускаться или подниматься. Том, ты прикроешь сестричку. До подъезда держись от нее на расстоянии. А как зайдет – поднимайся на пролет между этажами и жди. Оружие я тебе дам, но будь с ним осторожен – горячее.
  – Почему горячее? – удивился Том.
  – Потому, что если с ним тебя возьмут, – гореть тебе в адском огне до самого второго пришествия. Понял?
  – Где мой кейс? – спросил он.
  – Ну, ты даешь! Капиталист ты, Том! А еще – ханжа, бюрократ и собственник! Там, – Немезида указала на шкаф. – А что?
  – Дай.
  – Тут судьбы мира, можно сказать, решаются, а он о барахле своем беспокоится, – Немезида достала кейс.
  Плавным движением Том водрузил его на стол и ласково провел ладонями по матово-серой лакированной поверхности.
  – Дай ключ, – потребовал он.
  – В приличных домах не закрывают, – огрызнулась Неми.
  – Дай ключ, – настойчиво повторил Том.
  – Да Бога ради, на.
  И тут на глазах у всех начали происходить чудеса. Том вставил ключ куда-то под крышку и сделал поворот вправо – щелчок. Ключ глубже погрузился в щель. Поворот на сто восемьдесят градусов – еще щелчок. Ключ на себя и снова вправо – опять щелчок. Очередной поворот и щелчок, и фальшивая крышка откинулась. Под ней на тончайшей велюровой подушечке находились практически плоские отливающие хромом предметы. Том по одной извлекал их из отверстий и соединял между собой. Через пару минут на столе лежал внушительных размеров и диковинной формы серебристый пистолет.
  Затем настала очередь рукоятки кейса. Том отстегнул ее, нажал безымянным пальцем на какую-ту пружину, и из-под откинувшейся заглушки на стол посыпались толстоголовые патроны. Том зарядил обойму и, отправив ее в рукоятку, передернул затвор.
  – Готово, – радостно сообщил он.
  – Браво, – зааплодировала Немезида. – Значит, кое-что из бондиады все-таки правда. Очень весело! Слушай, Том, а тебе не стрёмно было тащить это барахло через две таможни? Ну, телевизор там, личный досмотр и все такое – скажи честно: не боялся?
  – Нисколечко…
  – Почему?
  – Потому, что его не светит никакой телевизор, это не металл.
  – Серьезно? И ты будешь из этого стрелять?
  Том утвердительно кивнул.
  – И не боишься остаться без яиц?
  Том смутился, но быстро взял себя в руки.
  – Нет, не боюсь.
  – Хорошо! Если тебе раньше им кое-что не оторвет, если удачно выпутаемся из этой передряги и представится случай – дашь попробовать, о’кей?
  Том кивнул.
  – Значит, договорились! Итак, вернемся к нашим баранам. Пока вы будете добывать последний фрагмент, мы с Жуком тоже займемся делом – днем нанесем визит одному человеку, а к вечеру прокатимся подышать свежим воздухом за город. Договоримся так: кто первый приезжает и вскрывает квартиру, тот на стене слева от двери пишет мелом букву "А". Это и будет сигнал, что внутри свои. Сюда не при каких обстоятельствах больше не возвращайтесь. С утра сделаем небольшую уборку – здесь не должно остаться ничего, что могло бы позволить нашим недругам выйти на наш след.
  
  Жук и Том уже спали, а они сидели на кухне, и пили ароматный чай с лимоном.
  – Расскажи о себе, – попросила Саша.
  – Что рассказать-то? – удивилась Немезида.
  – Как ты жила все это время, почему стала агентом спецслужб? Это же, наверное, так сложно, и так романтично.
  – Романтично? Да нет там никакой романтики, сестричка! Работа – как работа, грязная только.
  – Я все хотела спросить тебя, – Саша опустила глаза. – Это ведь ты убила того бандита и женщину, что жила в доме напротив?
  – Тебе это так интересно?
  – Ну да, я же журналистка! Хочу во всем докопаться до сути. Расскажи, почему ты сделала это?
  – Том упоминал, кажется, что тот тип подозревался в убийстве нашей с тобой тетки? Так вот, я знаю точно, что это был он. Кроме того, он оказался испачканным еще и в эту историю с бумагами профессора. Думаю, что этого вполне достаточно для того, чтобы умереть. Ты за него особо не переживай – он был отпетым негодяем и подлецом. На мой взгляд (а я все же Немезида, не забывай!) он заслужил смерти.
  – А та женщина?
  – Сестричка, ты слышала когда-нибудь такую фразу: "На войне – как на войне!".
  – Ну, допустим…
  – Нечего и допускать! Эта бабка видела меня там. Кроме того, она тоже имела определенное отношение к профессору Чернышеву. Визит ей я собиралась нанести давно. А тут, можно сказать, возникла острая необходимость. Мне, конечно, жаль ее немного, но в той ситуации, что я оказалась, – иного пути у меня просто не было. Ты можешь осуждать меня, и вероятно будешь даже права, но есть такие моменты, когда человеку несведущему трудно объяснить причины некоторых поступков.
  – Ты получаешь от этого удовольствие?
  – Не смеши, сестричка! Кто же находясь в здравом уме, получает от такого удовольствие? Неужели я похожа на маньячку?
  – Не знаю, – честно призналась Саша.
  – Спасибо за откровенность, – горько усмехнулась Немезида. – Впрочем, возможно ты и права. Но вот что я тебе скажу, сестричка, мир никогда не был добр и ласков ко мне, никогда. Вся моя жизнь была похожа на один сплошной лагерь: детский дом, спецшкола, работа от зари и до зари. Я была лишена родительской любви, детства, отрочества, юности. В моей жизни никогда не было шумных компаний, мальчиков-ухажеров, понимающих друзей и подружек. Были только воспитатели, наставники, тренера, сэнсеи, командиры. Много разных людей окружало меня всегда, но все они были чужими и далекими. С детских лет я поняла, что никому из них по-настоящему не нужна, что все они преследуют какие-то свои, лишь им известные цели, а я являюсь всего-навсего орудием достижения этих целей. А мне хотелось быть просто девчонкой, влюблять в себя мальчишек и влюбляться самой, бегать по дискотекам с подругами и обсуждать помады, колготки и белье. Я мечтала о романтических встречах при луне с прекрасным принцем, мне хотелось влюбиться в кого-то по уши. И я влюблялась. Но мои чувства грубо растаптывали спецшколовские мужланы. С тех пор я возненавидела армию и военных. У этих людей нет души – есть только работа и погоны. Человеческих чувств для них не существует.
  По сути, ты уже спросила у меня: убивали ли я раньше? Отвечу. Да, убивала! И делала это безо всякого сожаления. Я зла на этот мир, на людей, живущих в нем, на родителей за то, что они поступили с нами так. Хотя, в чем-то я их даже и понимаю. Я не хотела себе такой судьбы, мне ее навязали насильно. Меня заставили стать Немезидой, хотя на самом деле мне всегда хотелось быть просто Викой Славневой.
  – А почему тебя дали такую кличку – Немезида?
  – Клички дают бандитам, дорогая сестричка. У нас это называется оперативным псевдонимом. Немезида – это мифический персонаж древнегреческих преданий, богиня правосудия. Наверное, называя меня так, мои начальники подразумевали, что я стану карающим мечом правосудия в их руках. Но одно я могу сказать тебе точно, сестричка, суд и кару они моими руками вершили – это было. Сложнее обстоит дело с правом. Нет и не было у них никаких прав делать все это. Их правосудие на самом деле есть ни что иное, как натуральный беспредел. И законами они вертят так, как сами хотят. Поэтому и приходилось мне чаще выполнять приказы от правосудия весьма и весьма далекие.
  – Давай я напишу об этом статью? – предложила Саша. – Ты дашь мне факты, а я все красиво изложу. Это будет настоящая бомба.
  – Милая моя девочка! Какая бомба?! Прошли те времена, когда газетный репортаж мог взорваться бомбой. Даже если его и напечатают, то через пару дней в какой-нибудь другой газетенке или на телевиденье появится безликий серенький дядя и во всеуслышанье заявит, что после тщательной проверки их компетентными специалистами факты, изложенные в вышеназванной статье, не подтвердились. Зато у них есть неопровержимые доказательства того, что это был политический заказ со стороны сил не заинтересованных в наведении в стране конституционного порядка. Все! На тебя подадут в суд за клевету, а "в доску" свои прокуроры и судьи замордуют бедную несмышленую девочку, решившуюся не по делу открыть рот. Могут даже осудить – я серьезно! По крайней мере, одно ясно, что никто после этого твоим статьям верить не станет. Раз мафия заказала и платит – значит, ты тоже продалась, а стало быть, стала такой же, как и все. Но если и после этого ты снова начнешь пытаться прыгнуть выше головы, лезть в бутылку, собирать улики или иные подтверждения своей правоты, – с тобой просто может случиться несчастный случай. Ты совершенно случайно выпадешь из окна в нетрезвом виде, тебя подрежет с целью ограбления какой-нибудь малолетний ублюдок или просто от пережитых волнений и нагрузок откажет сердце. Ты хоть представляешь себе, сколько самых обычных смертей, о которых мы частенько слышим по радио и телевидению на самом деле совсем не обычны? То-то же! Резонансные убийства вызывают сегодня слишком много ненужного шуму. На них идут или для устрашения других, оставшихся в живых, или из-за спешки, или будучи стесненными в выборе средств и исполнителей.
  – Что же делать? – спросила Саша.
  – Уезжать. В этой стране трудно оставаться человеком в полном смысле этого слова. Впрочем, Россия – это еще цветочки! По сравнению, например, с Украиной мы, можно сказать – демократическая страна. А там коррупция и преступность в высших эшелонах власти такая, что нам в этом плане у хохлов еще учиться и учиться!
  – И что же, просто взять и сбежать, оставить миллионы людей на произвол чиновников? Ты же Немезида, ты должна бороться…
  – Да какая там я Немезида! – махнула та рукой. – Так, одно название… А бороться бесполезно – только шею себе сломаешь. Многие пробовали, и что? Что-то изменилось? У властей слишком много возможностей выиграть любое сражение, а с одиночкой они и подавно справятся без проблем. Так что ничего изменить нельзя. Пока большинство живущих в этой стране людей не начнет мыслить по-другому, мы будем жить так, как живем, и иметь то, что имеем. Все, идем спать. Завтра будет тяжелый день.
  – И все же я уверена, что попробовать стоит. Нашей жизни и нашему времени ох как не хватает настоящей Немезиды или Робина Гуда.
  – Что же, попробуй! – иронично заметила Неми. – Если со мной что-нибудь случится – можешь считать, что вакансия Немезиды свободна. Но только после этого… – И добавила серьезно: – Дай мне слово, что ты никогда не станешь делать легкомысленных необдуманных поступков и неоправданно подвергать свою жизнь опасности.
  – Даю! – серьезно ответила Саша.
  
  2
  
  Генерал-лейтенант держал в руках прелюбопытнейшую бумажку, переданную ему только что факсом. Если верить ей, то Немезида кроме своих прямых обязанностей успела в Н-ске подвизаться еще и на журналистской ниве. Генерал немного знал эту девицу, но ничего подобного за ней раньше не замечал. И, тем не менее, в Н-ских "Ведомостях" была куча статей, подписанных некой Александрой Козловой, а главный редактор и сотрудники издательства клялись и божились, что изображенная на розыскном листе девица – действительно их сотрудница Саша Козлова, она же – Александра Климова. Фамилии эта совершенно ни о чем генералу не говорила. А вот имя…
  Имя было весьма интересным. Нет, не в том плане, что женское имя Александра встречается реже, чем мужское, а в том, что где-то там, на необъятных просторах их Советской когда-то Родины и в самом деле должна была бродить девица с таким вот лицом и именем. Могла ли она оказаться в самой гуще событий?
  Это и предстояло выяснить его оперативникам.
  Личное дело этой девицы должно было прибыть с минуты на минуту. Как жаль, что необходимые ему сейчас архивы остались у конкурентов. Но и без них он знал немало. Именно его ведомство занималось тогда провалами наших агентов в Великобритании и Штатах. Оно же курировало Славнева и его осведомителей. Но почему-то судьба двух малолетних дочерей погоревшего в Англии шпиона осталась в компетенции совсем другого ведомства. Они и вырастили себе из одной из сестер неплохого агента.
  А в том, что Немезида – агент неплохой, – генерал нисколечко не сомневался. Больше недели искали ее по всему Н-ску и свои и оперативники генерала и, как теперь выясняется, еще много разных людей. И каков результат? Да никакого… Более того, если в Н-ске сейчас находится ее сестра, то поиски и вовсе превращаются в погоню за тенью. И все же генералу пока было не совсем понятно, какие цели может преследовать Немезида. Что она сделает, если все бумаги профессора все же окажутся в ее руках? На что она рассчитывает? Неужели не понимает, что ей просто некуда идти. Город перекрыт наглухо если не людьми генерала, то уж милицией и конкурентами – это точно. Ее ищут местные и столичные бандиты и, скорее всего, даже некоторые члены их одиннадцатой группы. Тем не менее, она идет на риск, появляется то там, то здесь, оставляет за собой кровавый след, добивается цели там, где пасуют десятки опытных мужиков и… бесследно исчезает.
  – Разрешите, товарищ генерал-лейтенант?
  – Заходи, полковник! Заходи, – по-свойски пригласил генерал. – Ну, что там?
  – Вот, здесь все! – полковник положил на стол досье. – Все, что удалось найти. Это действительно ее сестра и она тоже исчезла. В квартире девушки вчера делали обыск. Не нашли ничего подозрительного, кроме "жучка". Его наличие в квартире простой журналистки вызвало у милиционеров недоумение, но ни мы, ни конкуренты пояснять им ничего не стали. А вот жучок исследовали. Очень уж интересная, как говорят наши специалисты, оказалась игрушка: мощная, чувствительная, американского производства. Как говорится, последнее "ноу-хау" от братского ЦРУ или возможно от "МИ-5" – они тоже такими пользуются.
  – Англичане?
  – Они самые! А что?
  – Там, в Н-ске, крутился один подозрительный тип. Имя – Том Бойл. Въезжал в страну два месяца назад как художественный критик с целью ознакомления с картинными галереями Москвы, Санкт-Петербурга и… Н-ского художественного музея! Нам уже тогда это показалось странным – чего такого интересного в Н-ском художественном музее? Не Эрмитаж ведь! Проверь, и если он тоже исчез – объявляй в розыск как английского шпиона. Конкретизируй нашим людям в Н-ске задачу – найти и тихо взять всех ниже перечисленных особ: любую из сестер или обеих сразу; Гиперборея; тех двоих, что были в одиннадцатой группе; англичанина, если выяснится, что он теперь с ними. Брать живыми и без единой царапины. Ты меня понял?
  – Так точно, товарищ генерал-лейтенант!
  – А раз понял, действуй!
  
  3
  
  Старый кирпичный завод находился на северо-западной окраине Н-ска. Место это было безлюдным, и поговаривали, что именно здесь криминалитетом города забивались стрелки и устраивались самые дикие и кровавые разборки. До того, как Н-ский авторитет Сандал подмял под себя весь город, бомжи, обитавшие здесь, не раз становились свидетелями настоящих криминальных войн с множеством убитых и раненых. С тех пор тут стало поспокойнее.
  Жора Веник был корифеем "кирпички". Когда-то давным-давно, когда у него еще были и дом и жена, он работал здесь. А теперь родной завод стал его домом. Не весь конечно, а бытовка шестого обжигового цеха. Чудом сохранившиеся стекла на окнах бытовки не давали Жоре замерзнуть даже зимой в лютые морозы. А летом здесь был настоящий рай. Хочешь – спи на мягкой травке под открытым небом у входа в цех, хочешь – на крыше, куда Жора наносил ароматного сена. Рай, настоящий рай!
  На такую "благодать" не раз покушались конкуренты, но Жора был мужичком крепким, а потому кулаками и отборным матом отстоял свое право на эту территорию. Пускал, правда, изредка одну особу неопределенного возраста и пола. Но лишь тогда, когда у нее было с собой выпить, а у него по мужской линии начинался полный аврал.
  Вечер выдался теплый и Жора решил заночевать на крыше. Когда не пил, спал он чутко. Сегодня был как раз такой день. Смеркалось, и звезды на небе светили ярко-ярко. В приятной дреме Жора ворочался и сладко сопел. Но вдруг что-то нарушило его покой.
  Развившийся за долгие годы бомжовой жизни инстинкт волка-одиночки не подвел его и на этот раз. Проснувшись, Жора замер и затих, разом превратившись в уши. И он почуял его: чужака, нарушителя, незваного гостя.
  Человек шел медленно. То и дело под ногами его хрустели обломки битого кирпича и иного мусора, коего в помещении бывшего шестого цеха наличествовало в изобилии.
  Жора осторожно нащупал ногой лестницу и бесшумно начал спуск. Незваного гостя нужно было выдворить немедля, иначе полгорода уже завтра станет ломиться на его территорию. Человек минул Жорину бытовку и направился к помещению второго склада готовой продукции. Жора бесшумно шел следом. В руке неизвестного вспыхнул фонарик. Жора нырнул за угол и поднял с пола тяжелый обломок железной трубы. Человек остановился и прислушался.
  Все в его поведении казалось странным, и Жора почему-то решил, что тот, скорее всего, ищет его для того, чтобы убить. Зачем еще скажите на милость приходить на его, Жорину, территорию с фонарем и пистолетом? В том, что в другой руке у странного незнакомца пистолет, – Жора ни секунды не сомневался. На какое-то время человек исчез из Жориного поля зрения, но за стеной склада была отчетливо слышна его возня. "Что за безумец среди ночи решил вдруг навести порядок на загаженном и заваленном мусором складе?", – подумал Жора.
   Так продолжалось минут десять и, наконец, послышались неуверенные шаги странного визитера. Жора покрепче ухватился за свою трубу и выглянул из-за угла. Человек стоял к нему спиной. В правой руке у него был фонарь и объемный чемодан. Точно такой же стоял у ног. Левую руку человек прижимал к уху. Пистолета видно не было.
  – Але, земляк?
  От неожиданности Жора вздрогнул так, что чуть не выронил на пол свое проверенное не в одном бою оружие и затравленно стал озираться по сторонам. Но никого другого в помещении цеха вроде бы больше не было.
  – Это я, Руслан! Да, нормально добрался. Все путем, нашел…
  От сердца отлегло. Теперь Жора сообразил, что именно прижимал к уху человек. Значит, он здесь один и вовсе не для того, чтобы его убить. Но что он мог здесь искать? И откуда взялись те большие чемоданы? Что в них?
  – Нет, еще не смотрел – сейчас гляну.
  Человек опустился на корточки и, подсвечивая фонариком, стал открывать поклажу. Жора заметил, что в одном чемодане находились какие-то пакеты с белым порошком, а вот другой…
  А в другом – было полным-полно пачек с бумажками. Жора видел такие на картинках возле обменников и знал, что доллары – это очень хорошие и дорогие деньги. Одному его знакомому как-то раз подали такими. Сначала, не разобравшись, хотели выбросить. Зато потом пьянствовали целую неделю, и еще на закуску хватило.
  – Все вроде бы на месте. Где должны быть бумаги? Да, сейчас посмотрю. Есть, земляк! На месте твои бумаги. Да, понял, возвращаюсь. Кто встретит? Договорились.
  Человек положил телефон в карман и стал закрывать чемоданы.
  Жора подбирался тихо, как могикан к лани. И все же буквально в двух шагах от спины человека какой-то камешек под Жориными ногами предательски скрипнул. От неожиданности человек вздрогнул и выронил фонарь. А дрожащий от страха и желания поскорее овладеть несметным богатством Жора замахнулся трубой и прыгнул.
  Удар был страшен. Шмелем просвистевшая из-за Жориного уха труба нашла височную кость обернувшегося человека и буквально снесла того с ног. Жора даже не почувствовал как отдачей свезло кожу с его ладоней. В безумном кураже он поднимал и опускал свое оружие, нанося удары по уже не подающему признаков жизни телу, и остановился лишь тогда, когда лица у человека не стало вовсе. Вместо него была сплошная кровавая маска.
  Жора уронил трубу, перевел дыхание и вытер пот со лба. Лицо разом стало теплым и липким. Он посмотрел на свои руки и вздрогнул. До самых локтей они были испачканы кровью. Не в лучшем состоянии находилась и рваная мастерка. Даже в темноте на ней можно было различить темно-бурые пятна крови. Но это ничуть не волновало Жору. Завтра он купит себе другую, самую лучшую одежду. Теперь у него будет все: первоклассная жратва, выпивка и много чего еще. Жора закрыл глаза и представил, как станет обладателем квартиры и машины, а летом поедет отдыхать в Крым.
  Но сперва нужно было довести до ума начатое. Жора перетащил к себе в бытовку чемоданы и обыскал убитого им человека. В карманах обнаружились заряженный пистолет и мобильный телефон. А еще – бумажник, в котором нашлись четыре стодолларовые купюры и несколько сотен наших рублей, а также связка ключей от чего-то и паспорт на имя Азаева Руслана Ибагимбековича, уроженца и жителя города Грозного.
  – Хм-м… Чеченец! – удивленно хмыкнул Жора. – Значит, получается, что не зря я его тогда припечатал, а по делу – за наших, так сказать, пацанов…
  Оставшуюся часть ночи Жора посвятил делу праведному и в чем-то даже благородному: заметал следы справедливого возмездия простого русского мужика чеченским бандформированиям и хоронил павшего на поле битвы врага. Могилку сообразил тут же, среди камней и обломков бывшего некогда преуспевающим и рентабельным, а ныне – развалившегося и загаженного шестого обжигового цеха родного кирпичного завода.
  
  
  4
  
  Человек в синем халате поднял вверх указательный палец, призывая коллег к молчанию.
  "Есть контакт, работаем!", – обозначал этот знак.
  Люди в помещении, плотно упакованном сложнейшей электроникой, мгновенно умолкли и несуетливо заняли свои позиции. Защелкали тумблера приборов и клавиши клавиатур – работа началась.
  Впервые после инцидента в Москве и неудавшегося теракта в Н-ске главный подозреваемый в организации этих злодеяний – Лечо Багиев, больше известный в криминальном мире столицы как Абрек – пользовался сотовым телефоном и выходил на связь.
  Оператор отправил команду "Поиск" на следящий спутник и с нетерпением ожидал результата. Наконец на экране его монитора появилась карта Европейской части России. "Приблизить", – дал он команду бортовому компьютеру спутника. Тот послушно выполнил команду. Теперь на весь экран перед человеком была только карта Москвы и Московской области. Новая команда: "Отфильтровать и позиционировать сигнал". Москва уплыла в верхний левый угол, и в центре монитора замигала жирная красная точка. Снова команда: "Зафиксировать объект", а затем: "Установить местонахождение второго абонента".
  Все повторилось в той же последовательности, но только теперь вместо Московской области на экране была Н-ская. Спутник выхватил северо-западную часть города. Стали отчетливо видны изгибы окраинных улиц и квадраты домов. И тут связь оборвалась.
  – Черт! – с досады выругался оператор. – Еще бы секунд десять, и наверняка бы успели. А так можно говорить только о том, что второй был где-то здесь.
  Он указал на участок карты на мониторе.
  – Что с первым? – спросил подтянутый майор.
  – Все в ажуре – сейчас сделаю распечатку.
  
  – Разрешите, товарищ генерал? Майор Мельниченко! Докладываю: по операции "Антитеррор" установлено точное местопребывание главного подозреваемого. Объект, с которым состоялся разговор, позиционирован только частично. Он находился где-то на северо-западной окраине Н-ска.
  – Н-ск?
  – Так точно, товарищ генерал!
  – Вольно, майор! Когда он вышел на связь?
  – Пять минут назад, товарищ генерал!
  – Запись разговора у вас?
  – Так точно! Вот, товарищ генерал!
  Генерал-полковник дважды перечитал разговор Абрека с Русланом.
  – Координаты Багиева установлены точно?
  – Так точно, товарищ генерал, совершенно точно!
  – Тогда поднимайте "Альфу". Если окажут сопротивление – в живых никого не брать. Все понятно? – все тот же изучающий и не терпящий возражений и непонимания со стороны подчиненных взгляд вперился теперь в глаза майора.
  – Есть, поднимать "Альфу"!
  – Теперь по Н-ску. Перекрыть все дороги из города в этом направлении, – генерал ткнул пальцем на северо-запад. – Впрочем, лучше во всех направлениях. Нашим агентам срочно взять под контроль вокзалы и стоянки такси. По линии МВД дать задание: задерживать до выяснения обстоятельств всех без дела слоняющихся по городу кавказцев и, само собой разумеется, тех, кто пытается покинуть город. Проверять людей с двумя одинаковыми чемоданами, дипломатами, кейсами. В случае непредвиденных обстоятельств немедленно докладывать лично мне.
  – Есть, товарищ генерал! Разрешите идти?
  – Иди, майор, иди, – разрешил генерал. И когда за подчиненным закрылась дверь, тихо добавил: – И да поможет нам всем Бог…
  
  Четыре одинаково-синих грузовых микроавтобуса "Форд Транзит" с тонированными стеклами покинули закрытый и охраняемый со всех сторон дворик серого неприветливого здания и на приличной скорости взяли курс на юго-восток.
  Столица, продолжавшая жить своей насыщенной ночной жизнью, то и дело пыталась остановить автомобили то красным глазком светофора, то редкими, но неизбежными в последнее время на улицах города пробками. Нарушая все мыслимые и немыслимые правила дорожного движения, они маневрировали меж разношерстными собратьями и, выходя на свободные участки дороги, заметно прибавляли скорости.
  Встречавшиеся на пути их следования гаишники провожали нарушителей тоскливым взглядом, но никто так и не решился попытаться остановить этот странный эскорт. Очередное препятствие, похоже, окончательно вывело из себя водителя ведущей машины, и через опустившееся со стороны пассажира окно на крышу выставили синий проблесковый милицейский маячок. С его помощью дело пошло веселее.
  За Кольцевой мачок убрали. Здесь в этот час было не так оживленно и можно было двигаться с такой скоростью, какую позволяли развивать автомобили и мастерство водителей. Двигатели микроавтобусов были необычайно мощными, а мастерство водителей ими управляющих – практически безупречным.
  Впрочем, не только этим мог бы похвастаться любой из находящихся внутри этих микроавтобусов. Бойцы легендарной "Альфы" много чего умеют, и при этом, если верить их же рассказам, отличаются немногословностью и скромностью.
  Конечной целью людей, сидящих в этих машинах должен был стать домишко в живописном Подмосковном Хорошаево. Именно там, по последним оперативным данным, прятался известный в Москве авторитет и чеченский террорист в одном лице – Лечо Багиев-Абрек.
  
  5
  
  В эту ночь Абреку не спалось.
  Все вроде шло хорошо, но что-то свербело в душе, не позволяя расслабиться. Да и мыслимо ли это вообще – думать о покое в его положении? Его ищут повсюду если не за Н-ские события, то за московские – это уж точно. Руслана нужно ждать не раньше завтрашнего обеда. Утром предстоит грязная работенка – кончать сидящего в подвале козла и до обеда закопать где-нибудь в саду. А затем – в путь. Всем разом ехать не получится. Семерых чеченцев вместе приметит даже сопливый школьник. Значит, придется разделиться. А он даже не решил еще, кого взять с собой. Хотя, какая разница? Серьезное оружие все равно брать нельзя. По крайней мере, провезти с собой оптику Ширвани или скорострельную "дуру" Бахтияра через всю Россию – нечего и думать. А в этих условиях все становятся равны. Впрочем, поезд на Махачкалу идет только в четыре дня. А значит, время решить, как быть, – у него еще есть.
  И все равно успокоиться и заснуть не получалось. Какое-то почти осязаемое напряжение летало в воздухе меж стволов темных и мрачных деревьев, по ночному саду и дому, где засели они – чужаки и отщепенцы на этой земле. И от этого было тревожно на душе Абрека как тогда, в далеком восемьдесят третьем, когда ему, молодому шестнадцатилетнему пацану, пришлось две недели бегать по всему Владикавказу от наседавших на хвост легавых. Даже когда те брали его и вчетвером весь вечер жестоко избивали ногами на грязном полу КПЗ, – было не так страшно потому, что ясно: все, отбегался. Иное дело – неизвестность, как сейчас. Злодейка-фортуна могла повернуться к нему и так, и эдак. Вот только так – сейчас было никак неприемлемо. Нельзя ему, наверняка уже разжалованному вору в законе, попадать в камеру. Никак нельзя. Зеки конечно народ понимающий, особенно если им толково все объяснить, но не в этом случае. Не простят ему ни поруганных воровских традиций, ни попытки уничтожить сотни мирных, ни в чем неповинных людей. Поэтому больше он в камеры русских тюрем ни ногой – лучше смерть.
  Мысль о смерти посещала его совсем недавно. Так прошлой ночью снились Абреку его младшие братья Исланбек и Магомедали погибшие при штурме Грозного. И почему-то – Руслан. Чудилось, будто они все вместе бродят по райским садам Аллаха и зовут, зовут его к себе. А ему ужасно не хочется идти, тем более что куда нужно идти – он не знает. Где они? Руслан жив и едет искать бумаги. Братья же мертвы уже больше года. Так, где они смогли встретиться?
  Абрек проснулся в дурном настроении и весь день до самого звонка Руслана не находил себе места. Потом вроде бы полегчало и вот теперь опять.
  Абрек вышел в коридор и позвал Мустафу – хмурого огромного дагестанца с чеченскими корнями.
  – Кто смотрит за домом? – спросил он.
  – Я и Бахтияр. Ширвани, Зелимхан и Асланбек сейчас отдыхают. После двух ночи их очередь, будут смотреть они, а мы с Бахтияром пойдем спать.
  – Поднимай всех. И чтоб до утра никто глаз не сомкнул. Не нравится мне что-то здесь…Опасно!
  Мустафа с тревогой и сомнением посмотрел на осунувшегося за последние дни Абрека, но перечить не стал и тут же отправился делать то, что велели. Вскорости спящие были уже на ногах и заняли определенные им Абреком наблюдательные позиции.
  
  А в это время на окраине поселка бойца "Альфы" спешно выгружали оружие и снаряжение из микроавтобусов. В полной тишине при свете карманных фонарей устанавливалось местоположение объекта, пути подхода и отхода, возможное расположение выставленной охраны и огневых точек. Штурмовать нужно было да рассвета. Иначе, если находящийся в более выгодной стратегической позиции противник выставил наблюдателей или снайперов, – избежать потерь не удастся.
  В интересующем их доме горел свет. Пользуясь приборами ночного видения обследовали сад и прилегающую к дому территорию. Никого! За освещенными, но зашторенными окнами то и дело мелькали тени. Жители окрестных домов крепко спали. Разве что далеко-далеко, в последнем на улице доме горело одинокое окно. Пока все группы на позицию не вышли, доводилось лишь наблюдать. Но обходящим дом с тыла коллегам спешить никак нельзя. Одна малейшая оплошность – и собаки всей округи зальются в едином предупреждающем лае. В любом случае этого не избежать, но одно дело, когда группы захвата будет у стен дома, и совсем другое – когда только на подходах к позициям.
  Наконец это случилось. Микрофон в ухе командующего операцией майора Гальчинского ожил:
  – "Первый" на месте.
  – "Второй" на месте.
  – "Третий" на месте.
  – Начинаем, – спокойно приказал майор.
  
  В соседнем дворе залилась пронзительным лаем собака. Ей ответила вторая, третья. И уже через минуту вся округа уподобилась одной большой псарне.
  – Мустафа, глянь, что там происходит, – сердце отчаянно стучало, но Абрек ни жестом, ни интонацией не подавал вида, как на самом деле напуган.
  Мустафа открыл дверь, вышел во двор, заглянул за угол и огляделся по сторонам – никого. Посветил себе фонариком, по-звериному принюхался.
  – Никого, – буркнул он себе под нос, поморщился и брезгливо добавил: – Шайтан! Зачем так гавкать?!
  И обернулся. Прямо перед ним стоял человек в каске и противогазе. Резким движением похожий на инопланетянина спецназовец ударил Мустафу в солнечное сплетение. В глазах у того померкло и он тяжело опустился на колени. Второй легкий удар прикладом автомата по затылку отправил Мустафу в глубокий нокаут.
  А меж тем события вокруг дома развивались стремительно.
  В окна трех комнат первого этажа влетели газовые гранаты. Дом разом наполнился въедливым газом. Заорал благим матом Зелимхан и, выскочив на порог, стал палить из "калаша" в белый свет как в копеечку. Своими действиями он никому вреда причинить не мог, но, безусловно, тормозил продвижение первой штурмовой группы.
  – "Ветер-1", "Ветер-1" – я "База"! Работаем "двухсотого", – послышался в наушниках приказ майора.
  Снайпер, прикрывавший продвижение первой группы поймал в прицел голову Зелимхана и плавно спустил крючок. Автомат смолк, а чеченец повалился как подкошенный. Стена за его спиной стала обильно испачканной кровью.
  От первой группы отделился человек и тут же проверил вход в дом короткой автоматной очередью. Две темные фигуры за его спиной выдвинулись на пару шагов вперед и заняли оборонительную позицию, прикрывая движение человеку, который, пригибаясь и петляя, пробежал вперед и был уже на пороге. Через пару секунд вся первая группа была в доме.
  В это же время вторая группа пыталась взять под контроль окно мансарды с другой стороны здания. Именно оттуда, со второго этажа, гулко загрохотала натовская "М-16". Затем на какое-то время все смолкло. Но бойцы "Альфы" не спешили. Одним своим присутствием они оттягивали силы врага, открывая оперативный простор первой и третьей группам. Из соседнего с надстройкой окна грянул одиночный выстрел, посыпалось битое стекло, и притаившийся за деревом боец из второй группы грузно завалился на бок.
  – Там снайпер, – гаркнул в микрофон, наблюдавший за действиями группы майор. – Отходите к дому.
  Три тени метнулись к стене. Одна добежать не успела. Выстрел распорол ткань на ноге штурмовика. Человек упал и, загребая руками комья не успевшей просохнуть после вчерашнего дождя земли, стал ползти.
  Второй выстрел угодил ему в руку. Человека развернуло грудью к злополучному стрелку. Казалось, что вот-вот третий выстрел поставит точку в жизненном пути этого паренька, но тут дверь комнаты, откуда стрелял Ширвани, открылась, и свет из коридора четко обрисовал его очертания на фоне окна. Это было то, что нужно опытному "Ветру-2". Он почти без подготовки выстрелил, и силуэт исчез. Для верности один из бойцов второй группы бросил в окно, из которого стрелял чеченский снайпер, гранату. Мощный взрыв сотряс окрестности.
  Меж тем третья группа благополучно достигла запасного выхода из дома. Дверь распахнулась, и из узкого коридора на улицу буквально вывалился человек. Удушливый кашель сотрясал все его существо. Слезы катились градом по его щекам, а он тер руками глаза, отчего становилось еще хуже.
  Асланбек даже не заметил, как двое спецназовцев оказались рядом с ним и вмиг уронили его заплаканным лицом в грязь. Из-за пояса как бы сам собой выскочил пистолет, а на сведенных за спиной руках защелкнулись наручники.
  Путь для третьей группы был свободен, не понадобилось даже взрывать дверь.
  – Всем группам! Я – "Третий"! Вхожу в дом, – оповестил своих старший группы.
  Тот же маневр, и движущиеся страхующим клином бойцы оказались в доме.
  Рация казалось жила сама по себе, и как бы отдельно от проводивших операцию людей заполняла эфир.
  – Я – "Первый"! В малой комнате чисто!
  – Я – "Третий"! В коридоре чисто.
  – Я – "Первый"! В зале чисто.
  – Я – "Третий"! Вижу вас, Первый, у меня здесь подвал. Спускаюсь. Прикройте отходы со второго этажа и заднюю дверь.
  – Вас понял, "Третий"! На веранде никого.
  – Я – "Третий"! В подвале заложник. "База", как поняли?
  – Я – "База"! Забирайте и выметайтесь оттуда.
  – "База", я – "Первый"! Лестница на второй этаж обстреливается…
  – Я – "База"! Понял вас, "Первый"! Работайте "двухсотого"…
  В узкий коридор второго этажа влетела граната. Взрыв сотряс дом так, что казалось, что тот развалится прямо сейчас. Но дом устоял.
  
  Его люди гибли один за другим. Но он ничего, абсолютно ничего не мог сделать, чтобы помочь им. Внизу замолчал автомат Зелимхана, а наверху после взрыва – снайперка Ширвани.
  Глаза и носоглотку саднило от едкого дыма. В коридоре мелькнула тень, и Абрек выпустил в ту сторону четыре пули. Разумеется, не попал. Но это дало время отступить к лестнице на второй этаж. Мимо него к черному ходу промчался обезумевший Асланбек. Что стало с ним дальше, Абрек уже не видел. В коридоре второго этажа у стены сидел Бахтияр. Окровавленной рукой он держался за бок, другой, словно любимую женщину, – свою пресловутую автоматическую "М-16".
  – Осколком зацепило… – тень улыбки мелькнула на его устах. – Уходи, Абрек! Через окно уходи! Я прикрою…
  В подтверждение своих слов Бахтияр выпустил короткую очередь вниз, туда, откуда наступал враг.
  В комнате второго этажа было посвежее еще и потому, что здесь не осталось ни одного целого окна. На кровати лежал АКМ с запасным рожком, а на столе – граната. Абрек спешно вооружился тем и другим и поспешил на помощь к раненому другу. Он уже открывал дверь, когда в коридоре громыхнул взрыв.
  Его спасло лишь то, что выйти в коридор он не успел, и основной удар приняла на себя стена и косяк двери. И все же взрывной волной его откинуло внутрь комнаты, а часть кирпичного перекрытия вместе с дверью рухнула, придавив ноги. Автомат отлетел далеко в сторону, и самостоятельно добраться до него не представлялось никакой возможности.
  Боли не было, но когда Абрек посмотрел на себя, то ужаснулся. Вместо левой ноги из-под обломков кирпича торчала белая с острыми краями кость, из-под которой, пульсируя, вытекала кровь. От рубахи и брюк остались лишь лохмотья. Вся грудь и живот изобиловали кровавыми ранами. Многие из них казались глубокими. И, тем не менее, боли он не чувствовал.
  Все вокруг стихло и казалось, будто бы и не было вовсе этого пятиминутного боя, унесшего жизни всех его людей. Абрек попытался пошевелить руками и к огромному своему удивлению обнаружил, что те работают нормально. Мало того, в одной из них по-прежнему была граната.
  Что ж! Значит, так тому и быть.
  Раз сам Аллах дарит ему эту возможность – роптать на судьбу негоже. Уж лучше так, чем в тюрьму – туда ему больше никак нельзя. Да и жить калекой тоже. Он – вор в законе! А еще, он – чеченец, и во имя счастья и независимости своего народа пошел на смертельный риск. Поэтому должен был быть готов к тому, что все может закончиться так.
  "Ну же, смелей!", – сказал он себе и выдернул кольцо.
  Ему вспомнилось как когда-то, очень-очень давно, в далеком уже теперь детстве он впервые пошел с мальчишками к реке…
  Река была горной, а вода в ней – кристально чистой и ужасно холодной. Искупаться было можно, но находиться в воде более двух-трех минут – чревато серьезными неприятностями. Но он сказал, что продержится десять минут. Ему конечно не поверили. Пришлось ударить по рукам. Все мышцы онемели мгновенно, а тело перестало слушаться. По окончанию оговоренного времени его в полубессознательном состоянии вытащили на берег, но спор он тогда все-таки выиграл. Правда, потом месяц провалялся в больнице с двусторонней пневмонией. Но что была какая-то там болезнь по сравнению с тем уважением, которое он приобрел после этого случая?
  Именно тогда он почувствовал в себе задатки лидера. Быть лидером – это здорово. Быть лидером – это на всю жизнь. Быть лидером – значит оставаться им до конца. Абреку вспомнилась книжка, которую он когда-то читал. В ней капитан проигравшего сражение и тонущего пиратского брига так и не покинул своего судна, уйдя на дно вместе со смертельно раненым кораблем. Теперь почти такая же история приключилась и с ним. Его корабль утонул. Значит, пора и ему в путь!
  Теперь Абрек понял свой сон: его ждут там, в райских садах или в преисподней (кто знает?) братья и Руслан. Выходит, Руслан тоже мертв. Жаль! Впрочем, так угодно Аллаху и ничего, ровным счетом ничего теперь уже нельзя изменить.
  Абрек видел их каски и вскинутые наизготовку автоматы. Они осторожно поднимаются и медленно идут мимо кусков бесформенного мяса бывшего при жизни Бахтияром. Они заметили его. Сейчас, сейчас они подойдут поближе и тогда…
  Они подошли совсем близко – трое упакованных в бронежилеты и каски парней. Сняли противогазы. Один что-то говорил, прижимая к уху закованную перчаткой руку, другие молчали. Абрек про себя усмехнулся: вот он, его последний урожай! Пристально вгляделся в эти лица, чтобы получше запомнить тех, кого забирает с собой. Еще совсем мальчишки – такие, каким был когда-то и он сам. Когда-то давным-давно…
  "Когда же это было? – подумал он. И сам себе ответил: – Тогда, когда первый раз пошел топтать зону и пробивать себе дорогу в жизнь через воровской мир!".
  "Ну же, смелей…" – повторил он себе и, устало закрыв глаза, разжал руку.
  
  – Я – "Первый"! В коридоре второго этажа чисто. Вижу одного "двухсотого" и… И одного "трехсотого".
  – Я – "База"! Уточните состояние "трехсотого"?
  Они подошли к нему. Лежащий среди обломков чеченец был почти трупом.
  – "База", я – "Первый"! Докладываю: большая кровопотеря, оторвана нога, множество осколочных ранений грудины и брюшной полости. Живым не довезем.
  – "Первый", я – "База"! Вас понял. Работайте "двухсотого" и уходим.
  – Понял вас, "База"! Черт, граната…
  Мощный взрыв сотряс стены многострадального дома. На этот раз перекрытия не выдержали. Крыша и второй этаж провалились, погребая под собой изуродованные взрывом останки человеческих тел.
  
  6
  
  – Ты меня любишь? – Ляля словно кошка вытянулась на кровати, которую "пришлось" разделить с незваным раненым гостем.
  – Еще не знаю, – задумчиво протянул Гиперборей.
  – Нет, так не пойдет! Скажи, что любишь! – она капризно надула губки.
  – Хорошо, люблю!
  – Так тоже не пойдет – скажи без "хорошо". Скажи просто: "Ляля, я тебя люблю!".
  – Говорю без "хорошо", говорю просто: "Ляля, я не знаю!".
  Ляля демонстративно обиделась и отвернулась.
  – Раз так, можешь убираться. Рана твоя уже затянулась, так что катись на все четыре стороны.
  Такого поворота Гиперборей никак не ожидал и поспешил успокоить не ко времени разнервничавшуюся дуру.
  – Ну что ты, малыш! Люблю, конечно же, люблю! Если бы не любил – и сам бы здесь ни минуты не остался. Просто мы с тобой так мало друг друга знаем… Иди ко мне.
  Он сгреб ее в мощные медвежьи объятья и развернул к себе.
  – Ну вот, тушь потекла. А говорила, что сильная?! – он поцеловал ее в шею и запустил руки в волосы. – Какая же ты сильная, если даже ждать не умеешь?
  – Я устала уметь ждать. Я хочу счастья сегодня и сейчас. А вот чего я на самом деле не хочу, так это ждать. Тем более что я ничего о тебе не знаю. Кто ты? Чем занимаешься? Как живешь? Есть ли у тебя семья, дети?
  – А это важно?
  – Для меня – да! Если у тебя кто-то есть, лучше уходи сразу. В моей жизни таких историй было валом – не одна и не две. Потом они всегда возвращались к жене и детям. От таких отношений я тоже устала. У тебя кто-то есть?
  – Нет, малыш! Нет у меня уже никого.
  – Что, ушла от такого мужика? Никогда не поверю. Бросил, небось?!
  – Я бросил? – деланно удивился Гиперборей. – Как ты вообще могла подумать обо мне такое!
  – Да ладно! Все вы, мужики, одним миром мазаны: сунул, плюнул, побежал. Знаю я уже вашу гнилую мужскую породу.
  – Да, я, да он… – Гиперборей входил в роль, и ему это даже начинало нравиться. – Да он меня подстрелил, гад! А я, между прочим, раненый шел к нему разбираться.
  – Да неужто в нашем доме живет? Кто ж таков?
  – Ну, если это – проспект Мира, дом тридцать шесть, то в квартире сто семнадцатой обитает…
  – Ошибся ты, Иннокентий! Это – Мира тридцать восемь и квартиры здесь с первой по тридцать шестую. А Мира тридцать шесть – как раз в аккурат напротив моего дом стоит. И подъезд вон там, под самыми моими окнами будет. А что к нам забрел – так я и без твоих пояснений знаю. Следить ты за бабой своей шел. Потому, что любишь ее, а не меня. А мне говоришь, что нет у тебя никого? Вот видишь, как хорошо я вас, мужиков знаю? Ну что, права я оказалась?
  – И да, и нет! Не за ней я шел следить, а за хахалем ее. Должок за ним числится, вот он по мне и пульнул. А что? Очень даже неплохо придумано: и деньги заханырить, и бабу с собой увести. Да только не нужна она мне боле, змея подколодная. А вот от денег отказываться грех. Тем более что не чужие – свои, кровно заработанные. Да и за это, – Гиперборей указал на заживающую рану, – с него кое-что причитается. Так что расчет буду спрашивать по полной программе.
  Речь его явно Лялю убедила. Она крепче прижалась к его могучей груди.
  – И что, много должен?
  – Да тысяч тридцать зелеными. Это если теперь с раной считать.
  – А если не отдаст? Если снова пальнет?
  – Нет, больше не пальнет. Я теперь тоже не с пустыми руками, – он достал из-под кровати свой пистолет. – Теперь точно не посмеет.
  – Ух, ты?! – удивилась Ляля, протягивая руку. – Боевой?
  – Не дури, – Гиперборей убрал ствол обратно, – заряжен. Ясное дело, что боевой… А он в меня из какого стрелял, думаешь из игрушечного что ли?
  – Где взял?
  – На базаре купил. Эка невидаль – скажешь тоже! В наше-то время стволом обзавестись что в сортир сходить – были бы деньги?
  – Я что-то среди картофеля и морковки таких не разу не видела.
  – Так то ж ты! Места знать надо. Там такого добра – завались.
  – Так ты что же: убить его собираешься или как? – в глазах Ляли мелькнул огонек испуга.
  – Нет, ну что ты! Попугаю только, чтобы деньги отдал. На хрена мне его убивать? Пусть живет и размножается, но только не за мои кровные…
  – Это верно, – поддержала Ляля.
  – Только слышишь, малыш! Мне твоя помощь нужна будет.
  – Да? Какая именно?
  – После того, как меня подстрелили, залиняли они куда-то. Как появятся, сходим вместе. В дверь позвонишь и скажешь, что ты – соседка снизу и что топят они тебя уже целую неделю. А как дверь откроют, дальше я уж сам. Дадим им просраться, одним словом… Лады?
  – Как скажешь, милый!
  – Ну а теперь иди ко мне…
  Гиперборей откинул одеяло, и взору Ляли предстало нечто такое, что любая женщина нормальной ориентации воспринимает как проявление чувств, лучший себе комплемент и недвусмысленное приглашение одновременно.
  Сильные руки Гиперборея подняли ее и посадили на это. Никаких усилий и дополнительных ласк с его стороны не понадобилось – горячее Лялино тело стосковалось по настоящему сильному мужчине. Поэтому при виде его напрягшегося и враз ставшего каменным достоинства Ляля тут же кончила. И сделала это еще несколько раз потом, когда его громадное нечто вонзалось в нее, грозя разорвать все внутри или просто свести с ума. Да, это был настоящий мужчина, ее мужчина!
  
  7
  
  Родной город встречал Семена проливным дождем. Разом вспомнилось что тогда, когда он покидал его, тоже шел дождь. Только между двумя этими дождями минула целая жизнь. Что же видел Семен в ней? Что хорошего случилось в этой его другой жизни, начиная с того самого дня, когда он, коротко стриженый восемнадцатилетний пацан, уходил защищать от вездесущих врагов – внутренних и внешних – свое безумное и больное Отечество? То, что ему довелось увидеть и пережить потом, запросто выражается всего в нескольких простых, но емких по своему значению словах: грязь, боль, кровь, смерть, застенки и лишения. Но и после этого ничего не изменилось – те же грязь, кровь и смерть были его верными спутниками.
  Неужели же только для этого суждено ему было прийти в этот мир? Неужели Господь Бог, Аллах, Будда, Яхве или кто там еще есть, давая жизнь ему, Семену Матвееву, прапорщику Сахно, тем сгоревшим в БТРе ребятам, всем другим, не пришедшим с той войны пацанам – заранее предначертал в своих божественных книгах именно такую судьбу? Почему? За что? Какие грехи совершили они до того как их, в большинстве своем зеленых и необстрелянных салажат бросили во вселенскую мясорубку войны? Семен не раз задавал эти вопросы разным богам, но никто из них не удосужился ответить ему. И оттого становилось на душе еще горше, мысли путались, а сердце щемило от готовых сорваться с уст слов богохульства и неверия.
  Он брел по знакомым с детства грязным городским улочкам с низко надвинутой на глаза кепкой никем не узнанный и никому не нужный. Как встретит его мать, друзья? Можно ли вообще показываться кому-то? Ведь теперь он не просто Сеня с Новокузнецкой, он – предатель Родины, отщепенец и военный преступник, для которых, как известно, не существует сроков давности и амнистий.
  На углу он увидел телефон. Пальцы дрожали, набирая номер, а когда пошли гудки вызова – сердце стучало так, словно хотело выскочить из груди.
   – Алё? – голос матери звучал спокойно и буднично. Так, словно всего полчаса назад сын ушел из дому, и в ее жизни еще не случилось ничего, что могло бы заставить нервничать или переживать.
  "Она успокоилась и смирилась, – подумал Семен. Как тогда, когда вот таким же дождливым осенним вечером с работы не вернулся отец. Любое, даже самое большое горе, рано или поздно порастает быльем. Кроме того, она ведь не знает, что это звонит он".
  – Это я, мама! – просто и буднично сказал он.
  – Ало? Слушаю вас, говорите…
  Она не слышала его, и от этого стало жутковато. Лишь когда в трубке раздались короткие гудки, Семен сообразил, что у него нет телефонной карточки и поговорить с матерью он все равно бы не смог. Что же! Может быть, это и к лучшему.
  До дома оставалось всего пара кварталов.
  Дождь усилился. Продрогшие прохожие зябко кутались в плащи и, прячась под зонты, спешили по своим делам. И не было им никакого дела до человека в кожаной куртке и кепке-бейсболке только что вернувшегося домой с войны.
  Вот он, двор, где они с пацанами гоняли мяч и играли в карты. Вот и скамейка, где ядовито-желчные старушки-сплетницы перемывали кости всем подряд, а особенно другим более молодым своим соседкам. Интересно, живы ли они еще? Вот и подъезд с железной аркой увитой паутиной дикорастущего винограда. Вот лестница, на ступеньках которой кажется родной и знакомой каждая выбоина. А вот и их старенькая обшарпанная дверь. За прошедшие в его отсутствие годы она ничуть не изменилась.
  "Был бы дома – давно бы поменял!", – подумалось ему.
  Но дома он не был так давно – казалось, что целую вечность! На глаза сами собой навернулись слезы. Он не плакал даже тогда, когда хоронил друзей и страдал в чеченских застенках. А тут развезло. Палец застыл над звонком, а сердце снова начало выпрыгивать из груди. Но он все же нажал на кнопку и от страха задержал дыхание.
  Мать была в простом ситцевом платье и вязаной кофте. На плечах черный платок – извечный символ скорби. Она сильно сдала – это Семен заметил с первого взгляда. Лишь редкие седые волоски среди густых каштановых волос тогда, превратились теперь в белую копну, а лицо покрылось глубокими бороздами старческих морщин.
  – Вам кого? – спросила она, не узнав.
  Семен медленно снял кепку. Слезы уже не в силах удержаться ручьями лились из глаз. Он вытирал их грязными мозолистыми руками, но они снова и снова текли по щекам. Она все смотрела на него, не узнавая, близоруко щурилась и отчего-то двигала головой вправо-влево, а он стоял и плакал как мальчишка. Плакал и ничего не мог и с этим поделать. Плакал как тогда, в детстве, когда мама казалась единственным спасением и защитой от всех жизненных невзгод. Плакал просто и незатейливо, плакал за все то, что пережил сам, и за то, что пришлось пережить ей.
  – Я вернулся, мама! Я вернулся…
  Она бросилась к нему на шею и прижалась к груди.
  – Сынок! Ты вернулся, сынок!
  Промокшая под курткой рубашка прилипла к его груди и стала еще мокрее. Только теперь не от дождя, а от ее горячих слез. Прижавшись друг к другу, так и стояли они на пороге, одни в пустом подъезде, в промокшем городе, в целом мире – уставшая ждать мать и вернувшийся, наконец, с чужой войны сын.
  
  8
  
  Слухи о смерти Абрека быстро распространились в заинтересованных кругах столицы и Н-ска. Говорили разное, но никто толком не знал: ни когда это произошло, ни где?
  До официального заявления властей о том, что силами столичных спецслужб была обнаружена и при попытке задержания – уничтожена чеченская террористическая группа, занимавшаяся разбоем, грабежами, вымогательством и другими грязными делишками, а также спланировавшая и чуть было не осуществившая террористический акт в Н-ске, – никто не мог утверждать наверняка: правда ли это вообще? Когда же стало ясно, что такое происшествие действительно имело место, – начали думать, что делать дальше.
  Разочарованный Крест уехал в Москву, где потихоньку стали выпускать его братков. Поостыл и Папа. След загадочных кейсов с деньгами и ценными бумагами оборвался. Кроме того, появилась информация, что где-то там, в Москве, был задержан Слон. Н-ского возмутителя спокойствия держали в оборудованной под лазарет одиночной камере в Бутырке. Работали с ним почему-то никому не известные следователи военной прокуратуры, поэтому никакой информацией о ходе следствия при всем своем старании и связях ни Папа, ни Крест разжиться так и не смогли.
  Не было никаких сведений и о блондинке, несомненно, работающей на спецслужбы и этими серьезными учреждениями отчего-то так же разыскиваемой.
  Неспокойно стало и в мусульманских общинах города.
  Сразу же после провалившегося теракта в городе начались повальные аресты, облавы и проверки документов у лиц кавказской национальности. Многие из них не имели Н-ской прописки, у иных были не в порядке, а то и вовсе оказались поддельными документы, удостоверяющие личность. Кое-кто из них был "не в ладах с законом" у себя на родине, некоторые – здесь, в России. Из-за них страдали все остальные.
  Дом муфтия не обыскивали, но это могло произойти в любую минуту. Именно поэтому он позвал к себе Ильяса и сказал:
  – Тебе нужно уезжать.
  – Но как? – развел руками Ильяс. – У меня нет документов, мое фото во всех городах России, наверное, украшает уже стенды с надписью: "Разыскивается!". Что мне делать?
  – Я достал тебе документы и это… – муфтий положил на стол накладные усы.
  – Но это стоит больших денег, а у меня их сейчас нет, – по-восточному трезво заметил Ильяс.
  – За все уже заплачено, – ответил муфтий. – Просто бери и уезжай. Я дам тебе двести долларов на дорогу – этого должно хватить. За пределы города тебя вывезут.
  Сказано – сделано! Следующим утром Ильяс был уже в Воронеже. На вокзале он с тоской посмотрел на расписание поездов, которыми можно было за пару дня добраться на Кавказ. Ему очень хотелось отправиться домой прямо сейчас, но было одно "но" – здесь, в России, у Ильяса оставалось небольшое незавершенное дельце. Не довести его до конца означало, что в Чечне ему делать попросту нечего. Он должен, он обязан отомстить за брата, за Абрека, за всех тех земляков, что бесславно отправились к Аллаху благодаря предательству грязной русской свиньи, выдававшей себя за своего. Ильяс еще немного постоял у касс на Южное направление и купил один билет до Тулы.
   ГЛАВА 10.
  КРУТОЙ ПОВОРОТ
  1
  
  Шурик Стронский был неплохим программистом. "Не из последнего десятка", – как скромно любил говаривать сам о себе Шурик.
  В девяносто шестом году он окончил институт радиоэлектроники и, несмотря на престижность профессии и достаточно фундаментальные знания, тем не менее, попал на биржу труда. Нечего и говорить о том, что назначенное ему, как молодому специалисту мизерное пособие по безработице не могло удовлетворить запросов Шурика, а знания требовали немедленного приложения хотя бы к чему-нибудь. И Шурик себе такое занятие нашел.
  С группой сотоварищей он решил попробовать на предмет прочности отечественные банковские компьютерные системы и некоторые из них нашел ужасно непрочными. Неделя ушла на написание оригинального вируса троянского типа, день на его внедрение в компьютерные сети выбранного банка и все, дело было сделано. На следующее утро Шурик снял с открытого на подставное лицо почтового ящика коды и пароли доступа ко всем ресурсам банка. А уже следующей ночью со счетов некоторых богатеньких соотечественников в мало кому подконтрольные банки на далеких экзотических островах в оффшорных зонах потекли живые деньги. Оттуда они так же мигрировали, дробились и вновь собирались в единое целое, но уже на других островах и в других банках. Нехитрая комбинация повторялась еще несколько раз, после чего деньги вновь возвращались в Россию и попадали в банк, словно бы по иронии судьбы находящийся буквально через дорогу от того, из которого началось их путешествие.
  Шурик купил квартиру, машину, мощный компьютер и даже съездил отдохнуть на Кипр. Быть безработным оказалось гораздо выгоднее, чем вкалывать за тысячу "деревянных" в месяц на какого-нибудь ублюдка, занимающегося вполне возможно тем же самым.
  И вот однажды утром Шурик с ужасом обнаружил, что деньги закончились. На мели сидели и друзья, уже давно предлагавшие повторить.
  Пришлось соглашаться. На этот раз поиск подходящего банка занял целый месяц. Банк был новым и по расчетам Шурика о настоящих системах безопасности представление имел весьма отдаленное. И на этот раз все прошло как нельзя более успешно. За исключением одного маленького нюанса: утром на третий день после того, как Шурик снял первые деньги с нового счета, – в его дверь позвонили. А когда он открыл – грамотно спеленали руки-ноги и отвезли в соответствующее учреждение.
  Там ему задавали массу самых разнообразных и каверзных вопросов, сажали за компьютер и просили показать, уточняли и записывали, сверяли результаты того, что он говорил и того, что реально видели и, наконец, оставили в покое.
  Прошел месяц.
  Камера, в которой сидел Шурик, была рассчитана на десять человек, но в ней почему-то сидело двадцать. То, что ему пришлось пережить тогда, он никому и никогда не рассказывал, да и вспоминать не любил.
  И вот его вызвали к какому-то начальничку и предложили на выбор два варианта: либо тюрьма, либо мизерная зарплата и работа на какое-то закрытое учреждение. Тюрьмой Шурик был сыт по горло, поэтому, не думая, согласился на второе предложение.
  Из шикарной квартиры пришлось переехать в скромную комнатку в общежитии. Кроме того, у него забрали практически все: обстановку, машину, кое-что из техники и, конечно же, главное оружие хакера – компьютер. Условия в общежитии были ужасные: санузел в конце этажа, постоянное отсутствие горячей воды и вечно холодные зимой батареи. Ко всему тому там за ним шпионили, и Шурик об этом знал. Но выбора у него не было. Его подельники уже по-настоящему топтали зону, и им было намного хуже, чем ему.
  Командировку в Н-ск Шурик воспринял как подарок судьбы. Жили в приличной гостинице в двухместном номере со всеми удобствами, а к зарплате добавились командировочные – не Бог весть что, но все же деньги!
  Соседом и одновременно соглядатаем Шурика стал хмурый малоразговорчивый опер, с которым они дежурили в одну смену. Но даже это не могло испортить горе-хакеру хорошего настроения и обломать эйфорию от теперешнего своего положения.
  Этим вечером он как обычно в восемь сдал свою смену, но возвращался в гостиницу один – опера задействовали в какой-то секретной операции. Поэтому оставшийся без присмотра Шурик решил расслабиться и, заскочив в находящийся по дороге в гостиницу ресторанчик, заказал себе двести граммов хорошей водочки и ужин. Симпатичные девочки за соседним столиком бросали на него недвусмысленно-вопросительные взгляды, а Шурик лишь вздыхал. Знать бы, что опера не будет до утра – непременно бы пригласил. А так вполне мог получиться крутой облом за свои же бабки. Потому Шурик просто набулькал себе в рюмочку водочки, выпил и молча уставился в свою тарелку.
  Вдвоем с какой-нибудь длинноногой и пышногрудой красоткой было бы не в пример веселее, но и так все прошло на высоком для провинциального городишки уровне.
  Вполне довольный жизнью Шурик шел в гостиницу. Дорогу слегка штормило, а лица окружающих людей почему-то перестали выглядеть хмурыми и неприветливыми. И даже наоборот: Шурику казалось, что все должны любить его так же, как любит их он. И уже буквально на следующем углу его ждало тому подтверждение.
  Новенький бутылочный "Опель" остановился рядом с ним, и из-за медленно опустившегося тонированного стекла выглянула сногсшибательная блондинка в солнцезащитных очках.
  – Красавчик! – обратилась она к нему. – Ты этим вечером занят?
  – Што? Я? Я – не-ет, не занят в смысле… Только у меня некуда.
  – Инженер, небось?
  – Не-е... Программист!
  – А, – махнула рукой она. – Какая к херам собачьим разница?! Программист – так программист! Садись, приглянулся ты мне…
  – Правда?
  Шурик, не долго думая, запрыгнул в машину, которая тут же тронулась, и лишь потом сообразил, что в салоне кроме них с блондинкой находится еще один человек сидящий за рулем.
  – А это кто? – спросил Шурик.
  – Мой друг, – буднично ответила блондинка. – А ты что, имеешь что-то против "лямор де труа"?
  – Я-а? Имею! Так не пойдет. Мы так не договаривались. Остановите Землю – я сойду! – Шурик взялся за ручку, намереваясь открыть дверь.
  – Сиди тихо, козел! – в руках блондинки появился пистолет.
  – Ой! – отпрянул Шурик и враз протрезвел. – Вы что, грабители?
  – А ты что, ожидал увидеть парочку честных давалок?
  – Отпустите меня, пожалуйста! – взмолился Шурик. – Вот, вот мой бумажник. Денег там, правда осталось мало, а больше у меня ничего нет. Хотите, могу добавить еще часы.
  – Заткнись и сиди спокойно, – посоветовала блондинка, но пистолета не убрала.
  – Куда мы едем? – спросил Шурик.
  – Да никуда! Так покатаемся, а потом поглядим, что нам с тобой делать?
  – Отпустите меня! Я вообще не местный… – непонятно зачем сказал он.
  – Да? И откуда же ты такой голубь взялся?
  – Из Москвы я, а здесь по работе.
  – И что за работа такая?
  – Да так… сети на одном ящике налаживаю.
  – И что за сети? Уж не нас ли словить? – спросила Немезида, снимая очки.
  – Нет, что вы! Я вас даже… знаю, – помимо своей воли сказал Шурик, и глаза его округлились от ужаса. – Вы… вы… ты…
  – Я – Немезида, собственной персоной. Что, узнал?
  Шурик часто закивал.
  – Вот и чудесно, вот и здорово! Значит, имеешь представление, зачем нам мог понадобиться?
  – Н-ни малейшего, – признался Шурик.
  – Банк хотим с твоей помощью ограбить, бестолочь! – сказала она, давая понять, что хорошо осведомлена о его прошлом. – А ты что же подумал, что будем задавать вопросы относительно того, как нас изловить собираются? Ну что, признавайся: ведь думал?
  Шурик снова кивнул.
  – Ну, дык правильно делал, что думал так! Именно об этом мы тебя и спросим. И пытать, может быть даже, будем – и огнем жечь станем, и иголки под ногти загонять, если добровольно не пожелаешь говорить. А ты как, родной мой, себе думал, что в сказку попал? Нет, мой милый, не в сказку! Спецслужбы – это всегда серьезно. Взялся за такую работу – не говори, что не знал, чем рискуешь. Сейчас ты попал в руки вездесущего врага и он, враг этот, вполне вправе поступить с тобой согласно законам военного времени, то бишь так, как сочтет нужным. А уж ты думай, милок, сам: то ли тебе уступить давлению грубой и беспощадной силы, то ли попробовать поиграть с нами в героев молодогвардейцев. Впрочем, по глазам вижу, ни хрена ты про них, этих самых героев не знаешь, потому и не дрожишь еще сообразно. Итак, вопрос первый, он же, в случае неверного ответа, последний: какой приказ вам отдала в отношении нас контора?
  – Найти и уничтожить, – запуганный Шурик дрожал с головы до пят. – Не убивайте меня, пожалуйста! Я все, все вам расскажу! У вас нужно забрать материалы по делу профессора Чернышева и передать их "Группе-13". В случае невозможности переправить материалы в Москву – нужно уничтожить их.
  – Молодец! Вопрос второй: какими материалами профессора Чернышева на сегодняшний день располагает контора?
  – Никакими, за исключением одного фрагмента карты, того, с копией которого два года назад вас отправили в Н-ск.
  – Вопрос третий: что известно о человеке или людях пытавшихся продать в Арабских Эмиратах часть труда профессора?
  – Была такая информация! Да вот только бумаги те так и не покинули пределов Н-ска. Чеченец, который их достал и должен был отправить на Кавказ – убит. Человек, сделавший это, уже найден и арестован, а кейсы, где кроме бумаг находились еще и деньги с наркотиками, – исчезли. По нашей информации до недавнего времени они находились где-то в районе кирпичного завода. Наши ищут, но пока никаких результатов вроде нет.
  – Вопрос последний: что слышно о Гиперборее? Его нашли?
  – Нет, из вашей группы пока не нашли никого, но по всему городу расставлены милицейские патрули. Дежурят они вместе с переодетыми нашими. Так что проскочить незамеченными мимо них вам вряд ли удастся. Официально ловят чеченцев, но на самом деле – вас.
  – Молодец, хороший мальчик! – похвалила его Немезида. – Сейчас мы тебя, наверное, даже отпустим, но прежде я хочу тебе кое-что пояснить. Только что ты рассказал нам достаточно, чтобы просто исчезнуть с лица Земли. Поэтому, если хочешь дожить до преклонного возраста, – забудь о том, что когда-либо видел нас. Это не требование, это – совет. Добрый тебе совет, Шурик! Жук, притормози…
  "Опель" скрылся за поворотом, а Шурик еще долго стоял на обочине и смотрел ему вслед.
  
  2
  
  Жора Веник стоял у окна обменника и сжимал в кармане сотню "честно" заработанных долларов. Меньше в кошельке убитого им кавказца, к сожалению, не нашлось. Самое сложное – это начать. Улучив момент, когда возле окошка никого не было, Жора протянул девице сотню.
  – Разменяй, красавица!
  Кассирша, смотревшая на него поначалу с едва скрываемым презрением, увидев стодолларовую бумажку, часто захлопала длинными накрашенными ресницами. Долго смотрела купюру в ультрафиолете и, ни слова не говоря, разменяла.
  – Спасибо, – поблагодарил Жора.
  Все оказалось чрезвычайно просто – напрасно он дрожал целых два дня. Жора ощущал себя графом Монте-Кристо, который, так же как и он, Жора, враз стал богатым. Книжку об этом он читал еще в далеком беззаботном детстве, и все удивлялся тогда: везет же людям?! И вот теперь повезло ему.
  Первым делом Жора зашел в гастроном и накупил на все еды и выпивки. Продавщица, принимавшая заказ, посмотрела на него с удивлением.
  – А деньги у тебя есть? – строго, словно училка в школе, спросила она.
  – Есть, красавица, есть! Ты пакуй, что тебе сказали, а я заплачу…
  Этим вечером на "кирпичке" Жора устроил для своих прощальный пир. Собралось человек двадцать – все ободранные, голодные и глаза горят, что угли во тьме. "Прямо вампирский шабаш какой-то", – подумал Жора и роздал каждому по пластиковому стаканчику.
  Пустив с двух сторон по кругу по бутылке водки, на правах хозяина торжества он первым взял слово:
  – Уезжаю я завтра, вот так вот! За то и выпьем…
  Первую выпили молча. Чтобы быстрей пробрало, закусывать никто не стал. Налили по второй.
  – И куда путь держишь? – спросил нестарый, но с окладистой седой бородой мужик в рваной рубахе и такого же вида куртке.
  – В Москву, наверное, или на юг. Еще не решил.
  – Оно и правильно, – поддержал другой. – Сейчас ехать нужно, а то, как похолодает, в товарняке и замерзнуть можно. Я бы тоже сейчас на юг рванул, да никак мне нельзя – на вокзалах менты лютуют. Кто без документов едет – тех гребут всех подряд. А все из-за чего? Из-за чеченов этих. Чтоб их нелегкая…
  – Не-е, не поеду я в товарняке, – слегка захмелев, заявил Жора. – Я плацкартой поеду, – и, подумав, добавил: – А может быть, даже и в купе… Вот!
  – Эвон как ты загнул, братец! – не поверил бородатый. – Чтоб в купе и без денег возили – такого я не слыхивал. В общем – да, случалось, что и задарма прокатиться удавалось, а в купе никогда.
  – Почему же без денег? – с нескрываемым раздражением поинтересовался Жора. – Если нужно, то могу и заплатить.
  – И где возьмешь? – вяло поинтересовалась его нечастая сожительница – та самая особа неопределенного возраста и пола.
  – Ну, на это же нашлось? – совсем захмелевший Жора обвел взглядом наблюдающееся еще пока на столе изобилие.
  – Украл, небось? – поинтересовался бородач.
  – Заработал! – Жора высокомерно окинул осоловевшим взглядом уже почти бывших товарищей по несчастью.
  Вечер шел своим ходом, а Жора наотрез отказался говорить больше об источниках своих доходов. К полуночи было выпито все, что имелось, и гости, памятуя о крутом норове хозяина бытовки, поспешили удалиться. Осталась только одна она.
  Жора проснулся с дикой головной болью. Под боком кто-то ворочался.
  – Жора, возьми меня с собой в Москву, а? – попросила лежащая рядом с ним бесформенная образина. – Вдвоем и ночами теплее будет, и за водкой, если нужно, ты же знаешь – я завсегда сбегаю…
  – Проваливай! – жестко сказал Жора. – Я себе в Москве таких найду…
  Каких именно он найдет в Москве – Жора не уточнил потому, что и сам себе это туго представлял. В памяти почему-то всплыла вчерашняя девчонка-кассирша, но уж слишком та была молода, и Жора прогнал из воображения ее образ.
  Особа ушла, а Жора тщетно пытался найти среди царящего в его бытовке бедлама хоть несколько спасительных капель спиртного. Но среди гор мусора не оказалось даже пустых бутылок – вчерашние гости подмели все, что мало-мальски могло быть употреблено или сдано.
  Рыча от гнева, Жора полез по карманам. Если он не ошибался, то там должно было еще остаться и на опохмел и на завтрак. Но в карманах кроме грязного носового платка и высыпавшегося из сигарет табака не нашлось ничего. Жора полез в заначку, куда намедни положил три сотни найденные в кошельке убитого им чеченца. Немного подумав, он взял все. Пора было приступать к реализации намеченного плана, а это требовало средств. Чем быстрее он избавится от этих тряпок и изменит свой внешний вид, тем лучше. Жора скептически оглядел свое жилище. Возвращаться сюда он уже не собирался. Мысленно попрощавшись с бытовкой верой и правдой служившей ему домом в течение трех последних лет, он отправился в город.
  В окошке обменника сидела все та же девица.
  – Вот, – Жора протянул две сотни. – Еще рубликов нужно. Сменяй-ка мне и эти, красавица!
  Обалдевшая кассирша снова со всех сторон крутила деньги под лампой и скрупулезно долго отсчитывала рубли.
  – Вот, пересчитайте!
  – Зачем? Ты же такая симпатичная! Другой бы ни за что, а тебе почему-то верю! – он взял деньги и отошел.
  Стоящий в сторонке стриженый тип подошел к окошку и поинтересовался у кассирши:
  – Ты чё, Катька, от щедрот бомжакам подавать стала?
  – Ага, щас! Этот тип сам кому хош подаст. Вчера сотку баксов сменял, а сегодня – уже две! Мне бы такие бабки – торчала бы я в этом гадюшнике!
  – Чё, в натуре две сотки сменял? – стриженый с интересом посмотрел в спину уходящему Жоре.
  – Я что, похожа на Клару Новикову? – обиделась девица. – Говорю, что сменял, значит, так оно и есть! И куды только наша родная мусарня смотрит? Вот Сметану за какие-то сраные полста гринов закрыли, а бомжары конченые тыщами где-то крадут, а они, козлы, этого не видят!
  Но стриженый ее уже не слышал. Он что-то говорил двум хмурого вида быкам, пьющим пиво возле соседнего ларька. Те спешно побросали едва початые бокалы вместе с недоеденной рыбой и поспешили вслед за уходящим Жорой.
  Первым делом Жора заскочил бакалею и опохмелился. Настроение сразу поднялось с нулевой отметки до вполне пристойного уровня. В универмаге он купил джинсы, рубашку, мыло и бритвенный станок. Следующим пунктом реализации его плана превращения в нормального человека должна была стать баня.
  Народа возле неказистого одноэтажного здания, в котором находилось вышеупомянутое заведение, не было. Жора здесь не был уже давным-давно и естественно знать не мог, что место общественной помывки столь популярное в бытность его нормальным человеком закрыто уже больше года из-за неуплаты за коммунальные услуги. Двери бани были по-военному крест накрест заколочены досками, а на пороге наблюдалась внушительных размеров куча экскрементов.
  Жора с досады сплюнул и собрался уходить. И тут он увидел их.
  Коротко стриженые братки стояли в десяти шагах, смотрели на него и ехидно улыбались. Жора прекрасно понимал, что обозначают эти улыбки, но сдаваться на милость победителей явно не собирался. Слишком много он в жизни страдал, чтобы вот так просто взять и все отдать. Рука его как бы невзначай опустилась сзади за пояс под грязной вылинявшей курткой. Именно там находился незамысловатый по своей сущности предмет – заточка, с которой осторожный Жора не расставался никогда.
  Один стриженый недвусмысленно достал выкидуху и, щелкнув, представил на Жорино обозрение длинное стальное лезвие с пилообразным хребтом для нанесения рваных ран и кровостёком. Второй вытащил из штанины длинный хромированный прут, весьма смахивающий на обрезанную рукоятку от клюшки для гольфа. Но Жору это ничуть не волновало. Эти "сынки" были в два раза моложе его и соответственно в два раза глупее.
  – Ну что, чушок? Уже рыпает очко? – нагловато поинтересовался тот, что с прутом.
  – Зубы у тебя хорошие, золотые! И видать – совсем новые, – огрызнулся Жора. – Сделаю себе из них "гайку" наподобие той, что у тебя не пальцах наколота.
  – Чё? – возмутился блатарь и ослепленный яростью бросился на Жору.
  Хромированная рукоять клюшки мелькнула над самым Жориным ухом. В тот же миг "подписался" за дружка второй. Нож просвистел наотмашь и совсем близко, но тоже цели не нашел. Первый уже замахивался, чтобы раскроить находящийся рядом, буквально в шаге от него Жорин череп, когда Жора неожиданно нырнул под руку неудавшегося игрока в гольф и всадил ему по самую обмотанную изолентой рукоятку заточку в грудь.
  На мгновение все застыли. В глазах раненого было безграничное удивление, а его подельника – неприкрытый страх. Жора же еще не успел до конца осмыслить происшедшее и, пребывая в эйфории от наполовину выигранного сражения, просто стоял и незамысловато хлопал ресницами, не зная, как все это понимать: то ли как уже одержанную победу, то ли как временную передышку. И тут подрезанный им тип начал падать. Заточка по-прежнему торчала из его груди.
  Смекнув, что рискует остаться без оружия, Жора ухватился за рукоятку и, выдернув заточку из пробитой груди врага, недобро зашипел. Кровь из раны брызнула фонтаном, перепачкав и без того длительное время не знавшие стирки Жорины вещи.
  – Ну что, козел?! Глянем, какого цвета у тебя ливер?
  Оставшийся с ним один на один противник начал отступать, а затем, бросив нож, повернулся и сломя голову побежал. Но Жора догонять не стал. Зачем? Он выиграл это сражение, как и десятки других таких же в своей жизни. Теперь ему предстоял главный бой: отвоевать свое место под солнцем. То самое место, коего он был достоин, и без которого остался волею злого рока и благодаря пристрастию к алкоголю.
  За первым же углом позорно бежавший с поля боя браток – дважды судимый Сергей Чекманов по кличке Сопля – перевел дух, достал мобилу и позвонил своему "бугру". "Бугор", Костя Утюг, в это время тягал железо в спортзале общества "Динамо". Потому и подошел лишь спустя пять минут, когда Сопля уже стал терять терпение. Костя дважды, пока толком не въехал в суть проблемы, выслушал рассказ своего быка и, наконец, разобравшись, тут же отправил всю свою многочисленную бригаду искать "вконец офуевшего бомжа". После чего с чувством исполненного долга вернулся к прерванной тренировке.
  Жору нашли тем же вечером на железнодорожном вокзале. Был он уже чисто выбритым и переодевшимся – таким, какого "не западло" и в новую тачку затолкать, что Утюговы братки и сделали далеко не без труда. Жора снова показал зубы и, несмотря на подавляющее численное превосходство нападавших – пять к одному! – все же сумел серьезно подрезать одного из них. Лишь когда четверо остальных буквально повисли на его руках и стали избивать чем придется – Жора понял, что мечте о светлом беззаботном будущем, скорее всего, и на этот раз осуществиться не суждено.
  Его привезли на лесопилку мебельного комбината принадлежавшего Папе и привязали к распилочному станку. Для порядка станок включили прогреться и остановили лишь тогда, когда пила была буквально в какой-то паре сантиметров от Жориного хозяйства.
  Глаза Жоры от страха лезли из орбит, а братки, попивая водку, ржали, словно кони и громко базарили в ожидании долженствующего прибыть с минуты на минуту "бугра".
  Костя Утюг приехал с часовым опозданием и хмуро оглядел открывшуюся его взору картину. Ни дать не взять – кадры из какого-нибудь второсортного штатовского боевика. Костя уважал американский кинематограф, особенно – фильмы в жанре "экшен", но терпеть не мог второсортности – по этой причине он напрочь отверг идею распила бомжа на две равнодольные половинки. "Ужасно интересная идея!", пришедшая ему в голову, ни новизной, ни изысканной эстетикой также не отличалась, но это была идея "бугра", а потому – все были вынуждены с ним согласиться.
  Жору привязали за руки к двум громадным крюкам, свисающим с потолка, и срезали одежду. После этого на груди и спине нарисовали круговую мишень.
  Костя положил на стол сотню долларов:
  – Получит тот, кто с завязанными буркалами попадет в десятку с двадцати шагов, – объявил он. – За девятку, восьмерку и промах – пять гринов штрафа. Кто хочет первым?
  Желающих оказалось много – хоть отбавляй. Попасть с завязанными глазами в человека с двадцати шагов непросто. И, вместе с тем, каждый выстрел мог оказаться роковым. Это прекрасно понимал Жора. Поэтому то, что он сделал, ему казалось единственным путем к спасению.
  – Мужики! Я дам вам сто тысяч долларов, если вы меня отпустите…
  Жорина фраза повисла под высокими сводами распилочного цеха, в котором разом установилась напряженно-звенящая тишина. Кто-то удивленно хмыкнул, многие – даже протрезвели.
  – Повтори, что ты сказал, козел! – удивленно заметил Костя.
  – Я дам вам сто тысяч долларов, если вы меня отпустите, – повторил Жора.
  – Я же тебе говорил, Костя, что Катька-обменщица мне так и сказала, мол, вчера он сотку менял. А сегодня – две. А ты меня не послушал… – с укором заметил стриженый.
  – Исчезни, – вяло махнул рукой "бугор" и обернулся к пленнику: – Скажи-ка мне, чушок! – Костя приблизился к Жоре настолько, что стал ощущать едкий запах страха и пота, разящий от того. – Ты что, наследство получил или в лотерею выиграл?
  – Заработал! – гордо отметил Жора.
  – Ну, дает, чувак…! – удивленно заметил кто-то сзади. – Я и за пять лет столько не отбиваю, а он – заработал!
  – Это что же получается?! У нас что, сейчас так хорошо подавать стали? – удивился Утюг.
  – Это не милостыня, – Жора отвернулся от мелькающих у самого лица злых Костиных глаз. – Говорю – заработал, и все тут!
  – Где? Как? Почему на общак не отстегнул? – по привычке задал Костя вопросы ставшие в его жизни почти ритуальными.
  И тут же устыдился своего порыва – сейчас перед ним стоял не зажравшийся барыга, карманы которого предстояло грамотно облегчить на энную сумму. Сейчас он говорил с мразью, непотребом, чушком, который рискнул поднять свои поганые грабли на его пацанов. Но уж больно ему ударила в голову астрономическая сумма, названная этим козлом. Он даже позабыл достойно ответить на уничижительное в блатном мире обращение: "мужики!". Но, слава Богу, никто из братков также офигевших от услышанного, этого кажется, не заметил.
  – Говори, где взял? – гаркнул он.
  Жора еще долго препирался, осознав, наконец, свою ошибку. Но, в конце концов, вынужден был рассказать правду.
  Утюговы братки слушали его, затаив дыхание, как жители Эллады – поэмы Гомера. Разве что только когда окончил – восторженных аплодисментов и оваций не последовало. Все застыли в напряженном молчании, ожидая решения "бугра".
  Костя это знал и сейчас "на чем свет стоит" ругал себя за непредусмотрительность. Ему с самого начала нужно было поговорить с этим чуханом один на один. Теперь же, когда сказанное слышало столько ушей, – выбора у него не было. Конечно, на определенные премиальные и он, и "отличившиеся" пацаны рассчитывать могли, но что это за бабки по сравнению с суммой прозвучавшей в конце признания чушка?
  Эти бабки – если по уму – могли и должны были стать его. Но, видать, не повезло ему на этот раз, как говорится – не сложилось! Не могло быть и речи – предложить своим пацанам разделить их "по-тихому", меж собой. Стукачом мог стать любой. А при таком раскладе деньги Косте понадобятся разве что только на собственные похороны.
  От досады хотелось убить ублюдочного бомжару, но и этого теперь уже сделать было нельзя.
  Костя достал "трубу" и набрал номер.
  – Алё, Рваный? Утюг говорит! Присылай своих людей – пусть заберут одного клоуна. Он, кажись, знает, где находятся пропавшие с автовокзала бабки.
  3
  
  Три долгих дня изрядно покалеченный чеченцами и контуженый взрывом Слон пребывал в бессознательном состоянии. Конторские следователи не очень-то торопили тюремных врачей, так как находились в полной уверенности, что кейсы покойного Магомеда Джолаева, несмотря на все засады и облавы, давно уже покинули Н-ск.
  На четвертый день, пришедший в себя Слон начал давать показания. Он подробно поведал следователям обо всех своих "подвигах": о том, как к его знакомому – Мухе пришел мент и предложил убить чеченца, как они сделали это, как потом он решил не делиться с подельниками и завалил самого Муху, после чего стал невольным свидетелем гибели сержанта. Не утаил он и о своей старой ненависти к Зверю, следователю прокуратуры, который много лет назад сделал его осведомителем. Так же подробно рассказал о своем плане: руками "тупого баклана" по кличке Штопор свести счеты с ненавистным следователем и естественно об его осуществлении. Не умолчал Слон и о своих мечтах: задвинуть в Москве чеченскую наркоту и на все деньги сколотить и возглавить мощную бандитскую группировку. Рассказал и о том, что спрятал украденные кейсы в цехе готовой продукции на старом кирпичном заводе; и про то, что под пытками сказал об этом похитившему его из гостиницы чеченскому вору.
  Безо всякой надежды на успех работавшие в Н-ске конторские спецы пошли по указанному Слоном маршруту. Кейсов там конечно не нашли, но их ждал сюрприз другого плана – сначала им удалось выяснить, что в бытовке рядом с указанным цехом проживал один бомж. Потом – что бомж этот ни с того ни с сего вдруг собирался уезжать в теплые края по поводу чего устроил необычный для людей его сорта "пир на весь мир".
  Дальше – больше! В бытовке бомжа оперативники нашли спрятанные или забытые им сотовый телефон и пистолет. Телефон оказался тем самым, с которого неизвестный пока собеседник звонил в тот памятный вечер Абреку.
  Вывод напрашивался сам собой – похоже, что и на этот раз документы профессора Чернышева пределов Н-ска не покинули. Подтверждение этому удалось получить с помощью служебной собаки, отыскавшей среди промышленного мусора на складе готовой продукции на скорую руку сооруженную могилку и похороненное в ней тело неизвестного гражданина, который, судя по всему, и являлся собеседником Абрека в тот вечер. Еще день ушел на установление личности убитого, а затем и убийцы, в чем, несомненно, помогли оставленные им на рукояти пистолета отпечатки пальцев.
  В тот же день Жора был объявлен во всероссийский розыск.
  И конторские спецы, и их конкуренты – лжеследователи генпрокуратуры прибывшие из Москвы – не могли не понимать, что они отстают от всевозможных преступников то и дело завладевающих злополучными кейсами всего лишь на один шаг. И это злило обоих генералов и их подчиненных не меньше, чем отсутствие реальных результатов в поисках одиннадцатой группы, да и всех бумаг профессора в целом.
  Снова и снова отрабатывались версии и планы, проверялись различные заведения и объекты, строились гипотезы и проверялись выкладки, но ничего не давало результатов. Немезида, ее сестра, английский шпион и Гиперборей вместе с остальными членами одиннадцатой группы оставались неуловимыми призраками.
  Сообщение о небольшом проблеске в этом деле пришло совершенно неожиданно из места от Н-ска весьма отдаленного. В деревне Перелядино находящейся в пятидесяти километрах от магистрали "Н-ск – Москва" две недели тому назад сгорел дом. В нем нашли сильно обгоревшее тело человека с огнестрельным ранением в голову. Не будь его – этим телом никто бы заниматься не стал. А так пришлось заводить уголовное дело по факту убийства и устанавливать личность потерпевшего. Результаты одонтологической экспертизы дали весьма и весьма неожиданные результаты – погибший оказался четвертым номером одиннадцатой группы, оперативником по прозвищу Михей. То, что Михея нет в живых, – несколько сужало горизонты поиска, но на главные вопросы ответа пока не давало. Просто становилось ясно, что в группе имеет место серьезный раздор, который, вполне возможно, конторе удастся использовать для достижения положительного в конечном итоге для себя результата.
  
  4
  
  – Вы совершенно не похожи с сестрой, – заметил Том.
  – У нас было разное воспитание, – заметила Саша.
  – А вам что, и в самом деле не нравится моя страна?
  – Ну почему же?! Просто я не люблю, когда за меня решают, где мне жить и что делать.
  – Понимаю!
  Они шли по вечернему городу. Том низко надвинул на глаза невесть откуда взявшуюся старомодную фетровую шляпу и совсем по-русски держал руки в карманах брюк.
  "Быстро же у нас прилипают к людям русским духом не испорченным дурные привычки! – с удивлением отметила про себя Саша. Еще неделька-другая, и глядишь – начнет галантный английский джентльмен смачно плевать сквозь зуб и отборно ругаться матом. Ничем не хуже, чем наш заправский уркаган с Тверской…".
  Сама же Саша, несмотря на темноту, была в темных солнцезащитных очках и накинутом на голову платке. Ни дать, ни взять – ночная бабочка с сутенером или леди-босс какого-нибудь мафиозного синдиката с телохранителем. Этот маскарад ее немного раздражал, но она прекрасно понимала: что будет, если их найдут. Никто не станет разбираться, виновна ли она на самом деле или ее просто-напросто подставили.
  Да! Похоже, что смена места жительства в этой ситуации действительно становится объективной необходимостью. К тому же, если верить неизвестно откуда взявшейся сестричке, то там, в далекой и чужой ей стране, живут их настоящие родители. Трудно конечно свыкнуться с мыслью, что на самом деле она еще не сирота – Саша уже смирилась и с этим. И тут, словно снег на голову, на нее вдруг свалилось сразу столько родственничков! Интересно, какие они? Чем живут? Что любят? Помнят ли еще русский или придется браться за учебники и галопом штудировать "инглиш"?
  – Том, я все хотела спросить… Ты знаком с ними, нашими родителями?
  – Лично – нет. Но достаточно много о них знаю.
  – Жаль…
  – Почему?
  – Я бы хотела знать: какие они? Что за люди?
  – Нормальные люди, обыкновенные… Я уже говорил мисс Виктории, повторю и вам: они очень вас любят и ждут. И это правда…
  – Том, а если бы не было всей этой истории с бумагами профессора, и вы узнали что мы, например – простые колхозницы. Живем там-то и трудимся там-то… Что бы вы сделали тогда? Неужели бы тоже стали рисковать, чтобы вытащить нас отсюда?
  – Нет, не думаю…
  – Вот видишь!
  – Мы бы просто прислали вам гостевую визу, а вы бы просто съездили с сестрой навестить "могилу родителей". Не было бы бумаг профессора – никто бы ничем не рисковал. Но тогда вряд ли бы вообще мы нашли след мисс Виктории. Я уже кажется, рассказывал вам эту историю!
  – Том, прекрати мне "выкать"! Называть нас с Неми "мисс Александрой" и "мисс Викторией" – тоже не стоит. От тебя же за версту тянет английским шпионом!
  – Правда?! А почему не американским?
  – Потому, что стопроцентный "янки" сказал бы что-нибудь свое чумовое типа: "Oh, boy!". Или по-нашему: "ну и поправочно ты сегодня выглядишь, чувиха!". Я не призываю тебя к откровенной грубости и хамству, которую, кстати, и сама не жалую, но стать попроще – тебе ничуть не помешает. Вот мы сейчас идем, ты держишь руки в карманах и отстаешь на полшага. Как, ты думаешь, это смотрится со стороны?
  – Это для конспирации.
  – Для конспирации ты бы лучше предложил мне руку. Так мы будем выглядеть как молодая пара, наслаждающаяся теплым вечерком, приятной прогулкой и друг другом. Сейчас же мы с тобой больше похожи на проститутку и "пасущего" ее сутенера.
  – Ты так думаешь?
  – Я в этом уверена!
  Том тут же положил ее руку под свою.
  – Ну и загадочный же вы, русские, народ?!
  – Это почему же загадочный? Что, где-нибудь там у вас в Лондоне или скажем – Рио-де-Жанейро, Нью-Йорке, Риме – мужчины гуляют по улицам с женщинами по-другому?
  – У нас в Лондоне по вечерам мужчины и женщины по улицам просто так не гуляют, а ездят в автомобилях. Так, как сейчас мы с тобой, – могут пройтись разве что только от стоянки к ресторану. Что же касается Рио-де-Жанейро, Нью-Йорка или Рима – то и там, я так думаю, тоже. Если это конечно не время карнавала. Но и тогда люди ходят там несколько иначе, – Том освободил свою руку и положил ее на гибкую Сашину талию. – Вот так! Думаю, не стоит и говорить, что при этом на них вряд ли увидишь строгие выходные костюмы и нелепые ковбойские шляпы – в лучшем случае лишь разноцветные веселые карнавальные платья. Впрочем, бывает, что нет и этого!
   Саша мягко вернула его руку на место, но сердце отчего-то стало громко-громко стучать в груди, а щеки почему-то зарделись.
  Она надеялась, что он не заметит ее волнения, но это не ускользнуло от внимательного изучающего взгляда Тома.
  Какими же похожими и в то же время разными были между собой сестры! Одна – вспыльчивая, волевая, раздражительная, резкая и чрезвычайно опасная. А вот другая – наоборот: спокойная, уравновешенная, рассудительная, склонная к неторопливому осмыслению и анализу. Они нравились ему обе, и если бы представилась возможность выбирать – перед ним бы, наверное, встала неразрешимая задача. Но никто из них, похоже, не спешил осчастливить его своими чувствами, поэтому Том твердо решил не смешивать работу с личной жизнью и оставить все так, как есть. Тем более что дома его ждала малышка Лиз. Пусть она красотой и умом и не блистала, но была из приличной семьи и при этом оставалась абсолютно неподражаемой в постели. А в этом Том толк знал.
  Несмотря на прекрасные, почти голливудские внешние данные он не мог похвастаться большим количеством женщин случившихся в его жизни. Серьезной проблемой на пути к этому была работа и карьера, которым Том посвящал всего себя без остатка. Но даже того, что у него было, – вполне хватило, чтобы составить представление о женском поле вообще и о женщине своей мечты в частности. Лиз была отличной девчонкой и вполне ему подходила. И вот теперь он почему-то усомнился в этом. Что же случилось с ним после того, как он попал в эту дикую, Богом забытую страну?
  Возле дома главного редактора местных "Ведомостей" было тихо и пустынно. В окне на третьем этаже горел свет, и за задернутыми занавесками то и дело мелькала неуклюжая фигура хозяина квартиры.
  – Я пошла, – спокойно объявила Саша и посмотрела на Тома.
  Было темно, но ей вдруг показалось, что в его глазах она увидела заботу, страх и теплые искорки тревоги за нее. Возможно, было там и еще что-то, что ни объяснить, ни выразить словами нельзя – можно только понять или прочувствовать.
  – Я пошла, – снова повторила она, но руку каким-то образом оказавшуюся в его теплых мягких ладонях не забирала. Так и стояли они молча, глядели друг на друга и читали в глазах то, что было у каждого на душе.
  – Можно я тебя поцелую? – по-мальчишески глупо спросил он и потянулся к ее губам.
  Белый тонкий пальчик с маникюром тут же вырос у его губ.
  – Потом, когда вернусь… Хорошо? Держи за меня кулаки. Договорились?
  – Зачем? – удивился Том.
  – Так у нас делают, когда желают человеку успеха.
  – В случае чего, я лучше прикрою тебя этим, – Том показал на ремень брюк, под которым находился пистолет.
  – И этим тоже… – улыбнулась ему Саша. – Ну, все! Мне пора…
  – Постой! Вот, возьми это, – он протянул ей небольшую пластиковую коробочку с единственной кнопкой на отливающей металлом поверхности. – Как позвонишь в дверь – сразу нажимай на эту кнопку. Этот прибор – высокочастотный гаситель звукового сигнала. Если в квартире у того человека установлены подслушивающие устройства, то в радиусе десяти метров ни одно из них не передаст своим хозяевам ничего, кроме легкого шума. В выключенном состоянии это – радиомаяк. Найти по нему человека можно на расстоянии в сотню километров. Главное, чтобы не работал гаситель звука. Запомнила?
  Саша кивнула.
  – Хорошо! А теперь иди и знай, что я жду тебя в подъезде между этажами.
  Саша помахала ему рукой и зашла в темный подъезд.
  В душе было тепло и покойно. Она нашла его – того одного единственного своего мужчину, который не бросит в трудную минуту и не уйдет к жене, который будет рядом всегда… Всегда, когда его крепкое плечо будет так ей нужно.
  Как же она ждала его! Как верила! И, кажется, Господь услышал ее молитвы!
  Саша была счастлива и совершенно забыла о том, что ей говорила накануне вечером Немезида. Не дождавшись никого из спускающихся или поднимающихся соседей, она поднялась на третий этаж и позвонила в знакомую дверь.
  – Кто там? – голос шефа со времени последней их встречи ничуть не изменился.
  – Это я, Саша! – ответила она и нажала кнопку на приборе Тома.
  Дверь стали открывать, но в этот момент чьи-то влажные липкие пальцы зажали сзади ей рот, а в спину уперлось острое лезвие ножа.
  Появившийся в проеме дверей Борис Моисеевич разом стал белее мела. Кто-то с силой втолкнул Сашу в его в квартиру и захлопнул за собой дверь.
  – Короче… Времени у меня мало, потс! Мы к тебе, можно так сказать, буквально на секунду заскочили. Говори, сучка, на кой хрен мы сюда приперлись? – вопрос был обращен непосредственно к Саше. – Молчишь? Ладно, черт с тобой! Не хочешь говорить – не надо! Скажу я. За картой мы к тебе, жидок, пожаловали… Верно, сучка?
  Глаза Саши поползли на лоб. Она не видела стоящего за спиной человека, но была крайне удивлена его осведомленностью.
  – Короче так, козел, соображай быстрее: или ты отдашь мне то, что у тебя есть, или будешь долго оттирать от потолка и обоев ее внутренности. Я не шучу!
  – Борис? Шурочка? Боже мой, что же здесь происходит? – в дверях стояла Софья Львовна. – Кто этот человек? Что он делает в нашем доме? Вы грабитель?
  – Ша, сука, скисни! – гаркнул на нее незнакомец.
  Глаз Софья Львовны закатились, и она грузно осела на пол. Борис Моисеевич бросился к ней помогать, но человек за Сашиной спиной остановил:
  – Назад, козел! Назад или всех на пику посажу! Живо неси карту профессора!
  – Но у меня нет никакой карты! Я не знаю… не понимаю… Шурочка, о чем речь?
  Не отрываясь от Саши, человек ударил редактора носком сапога в грудь.
  – Живей чешись, бля! Живей, я сказал! Или может кому-то юшку пустить?
  – Андрей Евгеньевич никогда не оставлял нам никакой карты, но однажды принес сверток и сказал, что это – групповое фото их последнего пребывания в Японии. А еще – если за ним придут и, представившись его именем, попросят одолжить на время для того, чтобы снять копию, – дать. Может вам нужно именно оно?
  На какой-то миг человек задумался.
  – Тащи, посмотрим.
  – Вот, пожалуйте-с, – дрожащий Борис Моисеевич принес внушительных размеров рамку с фотографией.
  – Бей, – сказал незнакомец.
  – Что? – удивился редактор.
  – Я говорю: бей!
  – Зачем? – удивился хозяин квартиры.
  – Бей, урод! Или побить на твоей тупой башке?
  Борис Моисеевич грохнул фотографию об пол. Рамка разлетелась, а фото слегка сдвинулось в сторону.
  – Вот она – давай сюда, – заорал громила, указывая на выглянувший из-под фотографии уголок свернутой карты.
  Редактор подал.
  – Вы ведь получили то, что хотели, верно? Отпустите, пожалуйста, девушку!
  – Чего? Испарись, жидок, пока и тебе не досталось! – он открыл дверь и вытолкнул Сашу на лестничную клетку. – Шевели поршнями, сука!
  На лестнице было темно, но и при минимальном освещении Саша увидела, как рванулся наверх Том. В руках его был тот самый пистолет сделанный из материала неизвестного происхождения. Заметил это и стоящий за ее спиной бандит.
  – Назад, фраер! Еще шаг – так попишу твою бабу, что мать родная не признает, – нож больно врезался в Сашину спину.
  Том остановился, словно сходу наткнулся на невидимую преграду.
  – Отвали, я сказал! Освободи проход, козел!
  Том пятился, а человек, прикрываясь Сашей, двигался к выходу.
  – Чь-то фам нушьно? Отпустьите ее, – Том нервничал и его акцент стал просто ужасным.
  – Отвали, фриц хренов! Катился бы ты лучше в свой Берлин, парашник! А в наши дела не лезь – рога обломаю! Понял? – сопящий за Сашиной спиной незнакомец почему-то принял Тома за немца.
  Они были уже у выхода. Потревоженные и привлеченные необычным шумом жильцы соседних квартир любопытно заерзали за своими дверьми. Не исключено, что кто-то из них уже накручивал диск телефона, набирая номер милиции.
  Слепя фарами, к подъезду подкатила красная "девятка". Человек быстро затолкал Сашу в салон и на ходу ловко запрыгнул сам.
  Автомобиль, дико взвизгнув протекторами, мгновенно набрал скорость и скрылся из виду, оставляя позади ошарашенного происшедшим Тома.
  Находиться здесь становилось небезопасно. Том спрятал бесполезное теперь оружие, чертыхнулся и, с досады сплюнув под ноги, нырнул за угол.
  
  5
  
  Немезида легонько ткнула Жука под ребро:
  – Не спи, замерзнешь! Глянь-ка лучше сюда – вот они!
  Жук вздрогнул, проснулся и спросонья перепугано завертел головой. Наконец взгляд его сфокусировался на ярких пятнах, мерцающих за темными стволами деревьев.
  – Ну, что скажешь? – спросила она.
  – А чего сказать?
  – Семь минут – вполне достаточно, чтобы проскочить незамеченными.
  – А ты уверена, что они не изменят график?
  – Ни за что! Ты что, не знаешь нашей богадельни? Все строго: минута в минуту, тютелька в тютельку – этим мы и должны воспользоваться. По-другому из города нам никак не выбраться. Заметь, эта глухая лесная дорога, для нас можно сказать – почти партизанская тропа. Ты хоть представляешь, какие силы они держат на основных магистралях?
  – Да, круто за нас взялись.
  – Не то слово! Я не помню, чтобы когда-то за кем-нибудь так охотились. Кстати, катаясь по городу, мы тоже здорово рискуем. Меня уже раз чуть не накрыли. Помнишь тот "Форд", на котором мы в первый раз все вместе ехали? Так вот из-за него вся оказия и приключилась – пришлось валить мента. А он молоденький был, паразит. Жаль! Мог бы еще жить да жить. Ну, да ничего не поделаешь – все под Богом ходим. Или под дьяволом? А, Жук?
  – Не знаю, Неми! – зло огрызнулся тот.
  – Смотри, сестрице моей не сболтни – живо рога отшибу.
  – Не пойму я тебя, Неми! Носишься ты с ней как дурень со ступой. У нас же из-за нее куча проблем может случиться. Тебе это нужно?
  – А из-за тебя, Жук? Из-за тебя не может? Так может мне и тебя в расход списать? Все, хватить зря время тратить. Пора возвращаться…
  Не включая фары, Неми вырулила на трассу и направилась в сторону города.
  – Как думаешь, они там справились? – спросила Неми, но никто ей не ответил потому, что Жук снова спал.
  Машину оставили в соседнем переулке и до дома шли пешком.
  В окнах квартиры света не было. По лестнице поднимались так, как положено в таких случаях – своим ходом. Ключ оказался на месте, а у дверей следов чужого присутствия вроде бы не наблюдалось. Немезида нарисовала на стене условленную букву и отперла дверь. В квартире все было так же, как она оставила, уходя неделю назад. Жук нервно ерзал за спиной.
  – Можешь расслабиться – вроде все чисто.
  Жук закрыл дверь и включил свет.
  
  6
  
  – Глянь-ка! Кажись – прибыли твои голубки, – Ляля показывала на освещенные окна шестого этажа.
  – Так что – поможешь? – спросил Гиперборей, оглядывая пистолет.
  – Если обещала, значит помогу…
  – Пошли! – в его глазах мелькнул дьявольский огонек.
  Если бы Ляля хотя бы догадывалась, что он означает – бежала бы подальше и от этого человека и из своего переставшего быть одиноким дома. Но она лишь надела домашний халат и тапочки и последовала за Гипербореем.
  Они пересекли двор и на лифте поднялись на шестой этаж соседнего дома. Гиперборей встал за пределы обзора глазка, достал пистолет, снял его с предохранителя и шепнул Ляле:
  – Давай…
  И Ляля нажала на кнопку.
  – Кто? – спросили из-за двери мужским голосом.
  – Вы что же это делаете?! – вполне натурально завопила Ляля. – У меня вторую неделю весь потолок мокрый. Из сил уже выбилась вытирать, а вы все льете и льете…
  – Не открывай! – крикнула Немезида, но Жук уже распахнул дверь.
  Приятная и совсем не старая еще бабенка в домашнем халате и тапочках на босую ногу буквально влетела в отворившуюся дверь и, споткнувшись, наверное, об порог, – растянулась на полу возле вконец оторопевшего Жука. Он не успел и глазом моргнуть, как в дверном проеме, словно черт из табакерки появился Гиперборей. Дуло его пистолета смотрел Жуку в лоб.
  – Вот и свиделись, гаденыш…
  – Нет! – успел крикнуть Жук.
  Бесшумным выстрелом Жука отбросило к стене.
  Упавшая в проходе и больно ударившаяся Ляля удивленно мотнула головой. Ее взгляд встретился с развороченной головой открывшего ей только что дверь человека. Она обернулась и с ужасом произнесла:
  – Иннокентий… ты…
  Огромное черное отверстие внутри смертоносного куска стали, находилось теперь у самого Лялиного носа. Казалось, что сама смерть смотрела на нее из него. На втором плане были знакомые глаза. Высокомерные и слегка насмешливые обычно – сейчас они пылали такой лютой ненавистью и нескрываемой яростью, что Ляля содрогнулась. Такими она их видела впервые. "Как… как она могла не замечать этого раньше?" – мелькнула в голове мысль, от которой стало жутко.
  По-настоящему же испугаться Ляля так и не успела. Выстрел оборвал ее страхи вместе с надеждами на неожиданное спасение или хотя бы на то, что вот сейчас она проснется, и все это окажется сном, не более чем обыкновенным ночным кошмаром.
  Из комнаты громыхнул выстрел.
  Гулко вздрогнули, но остались на своих местах стекла в рамах окон. Тупоголовая пуля из обычного "Макарова" живой цели в коридоре так и не нашла – расплющилась в деревянном дверном косяке.
  – Ай-яй-яй, детка! Это пришел я, твой папочка…! Или ты мне не рада? – услышала Неми голос Гиперборея. – Ну что же ты, дорогая! Иди же ко мне… я обниму тебя крепко-крепко, и может быть – даже приласкаю. Где же ты, Неми? Не-е-ми! Иди к папочке…
  – Сейчас здесь будут менты, Гиперборей! Нас возьмут обоих, и тогда тебе точно ничерта не выгорит.
  – Мне и так без тех бумаг, что ты забрала у моего человека, ничего не выгорает. Так что ты не права, малышка! Старику Гиперборею уже почти нечего терять. А вот тебе…
  – Мне тоже… Город закрыт наглухо – мышь не проскочит. Даже если бы я нашла бумаги – вытащить их отсюда невозможно.
  – Не морочь мне голову, Неми! Это пока что невозможно – пройдет время, и в конторе немного поостынут. А вот тогда…
  – Ты что же – планируешь сидеть здесь до второго пришествия?
  – Зачем же до второго… Недельки две-три – потом можно будет проскочить и, как мне кажется, очень даже легко. Но для этого мне нужны бумаги, Неми! Где они?
  – Там, где их спрятал профессор… У меня их нет.
  – Ответ неправильный. Я… я уверен, что они у тебя! Ты хочешь поиграть со мной? Что ж, давай поиграем… Один черт – мы должны были найти их для конторы. Когда нас повяжут или застрелят менты – все достанется им. Так что выбирай…
  – Мне не из чего это делать, Гиперборей! Хочешь, я отдам тебе карту? Может быть, сумеешь найти ты? Во всяком случае – у меня это пока не получилось.
  – Э нет, красотка! На мякине ты меня не проведешь. Я знаю, что у тебя должно быть все, и получу его, чего бы мне это не стоило. Кроме того, за тобой числится должок… вроде как небольшая моральная неустоечка…
  – И что теперь: переспать с тобой прямо сейчас и здесь? – усмехнулась Немезида.
  – Ну, зачем же так грубо! Мне от тебя таких жертв не нужно… Попытаюсь удовлетвориться меньшим… гораздо меньшим! Я знаю, что кроме фрагментов карты ты забрала из той квартирки еще и кое-какие бабки. Так вот, я бы хотел всего лишь получить их. Думаю, ты понимаешь, что мне понадобятся кое-какие деньги на первое время…
  – Ах, деньги!!! Так вот же они лежат в сумке… здесь… рядом со мной. Приди же, дорогой, и возьми их! Что же ты не идешь? Боишься? Тогда к тебе приду я…
  Немезида выпростала руку и, дважды выстрелив в коридор, снова укрылась за косяком двери комнаты.
  На кухне, где засел Гиперборей, послышались довольные смешки. А затем пуля из его бесшумного оружия впечаталась в стену.
  – Что, так и будем обмениваться любезностями как два трусливых ковбоя? А менты-то уже спешат, небось, на всех парах, – присев Гиперборей стал тихо подбираться к двери.
  Немезида, снова не глядя, высунула руку и выстрелила.
  Пуля ее прожужжала высоко над его головой, а рука была вот она – совсем рядом. Такого шанса Гиперборей упустить не мог. Он резко, словно отпущенная пружина, выпрямился и ударил по этой руке, перехватывая на всякий случай обманчиво-слабую на вид девичью кисть. Пистолет выпал из нее и отлетел в сторону, а запястье, сразу онемев, ослабло.
  Так и вошел он в комнату: огромный и уверенный в своих силах воин, выигравший и на этот раз хоть и не почетное, но чрезвычайно непростое и важное для себя сражение. В руках его был все тот же пистолет с глушителем, а на устах блуждала безумная улыбка.
  – Где, ты говоришь, мои деньги? Здесь…? – он открыл лежащую рядом с Неми сумку. – Очень хорошо, ну просто очень… А теперь я хочу знать, где бумаги профессора.
  – Да пошел ты… – с презрением ответила она.
  – Ответ неверный, – Гиперборей удар ее рукоятью пистолета по лицу и схватил за волосы. – Ты – мразь… наркоманка… падаль! Ты сейчас ответишь на все мои вопросы и сделаешь это очень быстро.
  В руке его появился шприц.
  – Это твое зелье – у меня осталось чуток... Так что отведаешь сама того, чем потчевала своих "пациентов".
  – Хорошо… Только пообещай, что не убьешь меня.
  – Обещаю, – вяло улыбнулся Гиперборей.
  Немезида прекрасно знала цену его обещаниям, но ей жизненно важно было сейчас умело поторговаться, сделать вид, что она размякла, поверила, что готова принять правила его игры.
  – У меня есть две части рукописи. Одна здесь, другая – спрятана. Найти ее несложно – я нарисую план. У тебя есть ручка?
  Гиперборей отрицательно покачал головой.
  – Есть у меня… – она достала из сумочки адскую игрушку Тома и нажала кнопку.
  Появилось подобие пасты и, одновременно с этим, механизм в узком стволе ручки оказался приведенным в боевое состояние. Оставалось лишь прицелить только что нажатую ей кнопку в Гиперборея и прикоснуться пастой к бумаге.
  Немезида развернула руку так, чтобы, держа ручку в обычном вроде бы состоянии, наверняка попасть в него. Это был ее последний шанс, ибо она ничуть не сомневалась относительно того, что станется с ней после, когда она отдаст имеющийся у нее фрагмент и окончит рисовать.
  Механизм она исследовала еще тогда, когда, осторожно открыв чемодан англичанина, обратила внимание на зацепившуюся за отворот секции и грозящую вот-вот упасть пастой на стол обычную с виду ручку…
  Аккуратно вынув и разобрав ее, Немезида удивленно качала головой.
  Под мощной пружиной находящейся над коротким лже-стержнем – на самом деле являющимся хитрым спусковым крючком – располагалась миниатюрная пусковая шахта с множеством отверстий. В каждом таком отверстии находились тонкие иглы с прозрачными микроскопическими капсулами на концах под самой пружиной. Тонкая стальная нить шла от спускового крючка к откидывающемуся лже-колпачку, на который только что нажала Немезида. Стоило лишь прикоснуться пастой к бумаге – и из-под откинувшегося колпачка под воздействием силы распрямившейся пружины из миниатюрных шахт наружу устремлялись десятки игл с ядом. Попадание хотя бы одной из них грозило оказавшемуся в зоне разброса человеку весьма серьезными последствиями. Это подтвердил и Том, когда говорил о незавидной судьбе похитителя своего багажа.
  – Вот, смотри! – Немезида в последний раз глянула в его глаза.
  В какой-то момент ей даже показалось, что в них мелькнула догадка.
  Несомненно, если бы Гиперборей так же, как она тогда, опасливо открывал кейс заграничного шпиона, заведомо зная или догадываясь о возможных сюрпризах, – он бы обратил внимание на этот странный предмет. Но в этой обстановке, когда на хвосте висели преследователи и так хотелось побыстрее добраться до благополучного обеспеченного будущего – подвоха он не заметил.
  Выстрела в привычном понимании этого слова не было – лишь легкий щелчок. Немезида видела, как добрая дюжина ядовитых игл нашла свою цель.
  В глазах Гиперборея появились боль и безграничное удивление, а затем лицо его свела судорога. Немыслимыми усилиями воли, уже падая, он разворачивал пистолет и давил не гашетку. Пуля едва не задела голову Немезиды и ушла в стену буквально в паре сантиметре от ее щеки.
  И все же у Гиперборея хватило сил выровнять пистолет, направив его точно ей в голову. Вот только второго выстрела уже не последовало – магазин его пистолета был пуст. Раздался сухой щелчок, за ним – еще один, и, наконец, огромное тело с жутким грохотом рухнуло на пол. Грозный и непобедимый Гиперборей был мертв.
  Немезида схватила сумку с деньгами, бумаги, подняла свой пистолет и устремилась к выходу. В дверях ее едва не хватил удар. Они буквально налетели друг на друга – она, выходя из квартиры, а Том, врываясь в дверь с плохо освещенной лестницы. Лишь только то, что оба неосознанно двигались навстречу друг другу и не ожидали столкновения, – помешало сначала выстрелить, расчищая себе путь, а уж потом посмотреть, кто это был.
  – Черт, Том! Я чуть не убила тебя…
  – А я тебя, – сознался Том, с ужасом разглядывая валяющиеся по всей квартире мертвые тела. – Что здесь, черт возьми, произошло?
  – Позже, Том! Быстрее уходим. Где сестра?
  – Потом – так потом! – неожиданно быстро согласился он, увлекая ее вниз.
  Во дворе уже отчетливо слышался вой сирен приближающийся милицейских машин, но все же они успели незамеченными завернуть за угол и раствориться в ночи.
  
  7
  
  Большую часть ночи и почти весь следующий день следователи и опера, судмедэксперты и патологоанатомы, аналитики и психологи МВД и обеих контор разбирались в мясорубке, случившейся в квартире 117 по проспекту Мира, в доме номер 36. Личности погибших установили быстро. Контора генерал-полковника без труда узнала в двух погибших своих бывших сотрудников. Утаить эту информацию от людей генерал-лейтенанта, разумеется, не удалось. Неизвестную женщину, оказавшуюся жилицей из соседнего дома, так же опознали.
  Весь день конторы наводили справки и давали пояснения, требовали уточнений и согласовывали действия своих сотрудников. По следам преступников пускали собак и снимали отпечатки пальцев с предметов и вещей в квартире 117 и той, где проживала убитая гражданка.
  Достаточно быстро был установлен тот факт, что все это время находящийся в розыске Гиперборей – номер один "Группы-11" – прятался в ее квартире. По-видимому, именно он и убил женщину. Во всяком случае – установили точно, что пуля была выпущена из того самого пистолета, что лежал возле Гиперборея и на котором нашли отпечатки его пальцев. Не возникло вопросов и по поводу смерти Жука. Здесь тоже все было ясно, как божий день.
  Больше вопросов возникало в связи со смертью самого Гиперборея – тут многое оставалось неясным. Было установлено, что смерть наступила в результате отравления сильнейшим ядом группы цианидов, попавшим в организм через несколько иголочных ран. Более точные данные могло дать вскрытие тела и масс-спектральный и химический анализ яда. Во всяком случае – орудия убийства на месте преступления обнаружено не было.
  Наличествовал и еще один любопытный факт: в квартире обнаружилось множество белых женских волос и несколько десятков четких отпечатков пальцев. Заключение по этим уликам повергло в удивление ментов и оставило совершенно равнодушными конторских людей: волосы, найденные на месте преступления, идентичны тем, что были обнаружены ранее в квартире Евгения Григорьева и – в угнанном автомобиле марки "Форд" неопределенного цвета. Но, как и отпечатки пальцев, отличаются от тех, что удалось найти в квартире исчезнувшей журналистки отдела криминальной хроники Н-ских "Ведомостей" – Александры Климовой.
  
  8
  
  На этот раз встреча была назначена у Петра Петровича.
  Как и в первый – инициатором ее выступил Иван Иванович. Он прибыл в офис Петра Петровича в сопровождении внушительной кавалькады из пяти машин и двух десятков телохранителей.
  Петр Петрович усадил гостя в мягкое кресло, предложил выпить и сигару, но Иван Иванович не терпящим возражений жестом отказался.
  – Тогда перейдем к делу, – серьезно сказал Петр Петрович. – Итак! Чем обязан…?
  – Я отдал распоряжение своим архаровцам не уничтожать бумаги, если они вдруг окажутся у них руках, – хитро прищурился Иван Иванович, с интересом наблюдая за реакцией противника.
  – Очень разумное, я бы даже сказал – достойное настоящего бизнесмена решение, – одобрил Петр Петрович. – Чего же вы хотите от меня?
  – Я предлагаю вам сотрудничество, – Иван Иванович испытующе посмотрел в глаза конкуренту. – Что скажете?
  – Пока я не совсем понимаю: какое именно?
  – Думаю, вы не станете отрицать, что мои люди ближе к этим бумагам, чем ваши?
  – Ну, допустим… И что же дальше?
  – Я предлагаю вам объединить наши усилия на благо достижения желанного результата. Одним словом – я предлагаю вам долю.
  – Долю, мне??? – удивился Петр Петрович.
  – Именно! Мы объединяем наши усилия, находим бумаги и продаем их вашими арабскими каналами. Что скажете?
  – Поздравляю! Насчет каналов – сами додумались или подсказал кто?
  – Это не имеет значения. Главное, что я знаю, что у вас они есть. Так как?
  – А что тут сказать?! Ваше предложение меня удивило, не скрою! Но вот постановка вопроса… Я бы возможно и дал вам положительный ответ, если бы бумаги были у вас, а так… А так я знаю абсолютно точно, что их у вас нет. Не кажется ли вам странной такая постановка вопроса, уважаемый Иван Иванович?! Вы предлагаете мне долю того, чего у вас нет, и до чего я, возможно, смогу добраться первым. Вы хотите воспользоваться моей идеей, моими каналами, бумагами, которые возможно добуду первым я, – и при этом предлагаете мне долю?
  – Бог мой, Петр Петрович! Да не передергивайте же вы, прошу вас! Мои люди по-прежнему имеют приказ: отстаивать их до последнего, а если возникнет реальная угроза попадания бумаг в ваши руки – уничтожить их любой ценой. Я могу легко отменить этот приказ и дать им новый: войти в контакт с вашими людьми и проводить дальнейшую разработку операции совместными силами. Только по этой причине и именно сейчас я предлагаю вам равноправное сотрудничество. Если бумаги будут уже у меня – условия будут совершенно другими. Я ясно выражаюсь?
  – Вполне. Но не кажется ли вам, уважаемый Иван Иванович, что сейчас мы с вами делим шкуру не убитого медведя?
  – Вас это волнует?
  – А вас?
  – Не очень! Я уверен, что максимум через неделю эти чертовы бумаги будут лежать на моем столе. Вот только что с ними делать дальше – я пока не знаю. Ведь кроме вас у меня есть еще целая куча недоброжелателей. Если я попытаюсь сплавить их куда-нибудь в Европу или в Америку – об этом тут же станет известно, и целая свора собак в сей же момент вцепится мне в горло: "Как же так: известный политик, на словах – патриот родной страны, – и вдруг продать информацию такой важности главным стратегическим противникам?". Тошнит меня от всех этих негодяев, выжидающих малейшей твоей ошибки, чтобы тут же раздавить тебя и взобраться на твое опустевшее место. Вы – это дело другое! Под вами семьдесят пять процентов акций вашей отрасли. Отобрать их у вас не сможет уже никто. Поэтому никакие потрясения вам, уважаемый Петр Петрович, я думаю, уже не страшны. С вами всегда считались, считаются, и будут считаться в самых высоких эшелонах власти. Именно поэтому я предлагаю сотрудничество вам… Вам, а не кому-нибудь другому!
  – Видите ли, Иван Иванович! Я ценю такое ваше мнение обо мне, поверьте – ценю. Но сотрудничество в бизнесе предполагает как минимум – равноправного вложения усилий и средств, если, конечно, концессионеры рассчитывают получать равные доли в прибыли. Это правило работает даже там, где прибылью являются жалкие десять долларов. Что же говорить когда на кону стоит десять миллиардов? Если предположить, что мы с вами объединимся, – я хочу, чтобы на пять ваших миллиардов вы предложили мне что-нибудь посущественнее, чем просто стремление найти бумаги. Например – сами бумаги!
  Думаю, что мы еще вернемся к нашему разговору, если это конечно произойдет. Вот тогда – милости прошу, приезжайте, поговорим! Но до тех пор, пока у меня остается шанс добраться до них самому – увольте. Я, конечно, активно занимаюсь благотворительностью, но согласитесь – не до такой же степени! Мы же с вами деловые люди, Иван Иванович! Так что нечего на меня дуться – это чистый бизнес! И ничего здесь поделать нельзя. Желаю вам поскорее добраться до этих бумаг. Впрочем, себе того же я желаю намного больше, чем вам, – Петр Петрович поднялся и протянул гостю руку.
  – Мы вернемся к этому разговору гораздо раньше, чем вы предполагаете, – Иван Иванович пожал протянутую руку и, не оглядываясь, покинул кабинет.
  .
   ГЛАВА 11.
  ВРЕМЯ СОБИРАТЬ КАМНИ
  1
  
  Дима слушал рассказ Бориса Моисеевича Альтшуллера и понимающе качал головой.
  Если раньше какие-то сомнения относительно Сашиной причастности к этому делу у него еще оставались, то теперь они были рассеяны полностью. Но вот чего он так и не смог до конца для себя прояснить – как такая девушка, как Саша, могла оказаться втянутой в подобную историю? Впрочем, предположения были. Всему виной, по-видимому, была ее сумасшедшая работа в отделе криминальной хроники. И вот результат: ее похитили, ей угрожает опасность, она небезосновательно подозревается в совершении целого ряда серьезнейших преступлений, каждое из которых, если конечно будет доказано, вполне может потянуть на пожизненное заключение.
  – Эта история с бумагами профессора Чернышева… Я все хотел спросить у вас… Не вы ли подсказали Саше заняться ею?
  – Ах, молодой человек, молодой человек! Вам когда-нибудь случалось бывать на допросе в КГБ?
  – Да нет, как-то не довелось…
  – А я бывал… и неоднократно. Скажу вам больше: попадать туда я не пожелал бы даже самому лютому своему врагу. Неужели вы думаете, что я отправил бы Сашу заниматься материалом, которым до сих пор интересуются органы? Я же кажется, говорил вам, что она нам с Софьей Львовной была как дочь… – обиделся редактор.
  – А почему была? – удивился Дима.
  – Я просто оговорился, молодой человек! Просто оговорился… Есть.
  Редактор поспешно отвернулся и Дима понял, что он уже не верит в благополучное избавление Саши из рук того бандита, что ворвался в его дом намедни.
  – А могло ли это быть как-то связано с инцидентом, когда ее избили возле квартиры? Или может, и вовсе все было подстроено? Вам так не показалось?
  – Нет, не думаю! Но что меня действительно удивило – это ее неплохая осведомленность. Она знала о нашей с Андреем Евгеньевичем дружбе, знала про Зуева… У меня тогда уже возникло подозрение относительно источников ее информированности. Об этом ведь по радио не передавали и в газетах не писали, так что получила она эту информацию, скорее всего из источников, непосредственно имеющих доступ к такого рода данным. Думаю, что искать вам нужно именно там, – подняв указательный палец вверх, многозначительно заметил редактор.
  – Скажите, Борис Моисеевич? А вы бы смогли узнать похитившего ее человека?
  – Ну, разумеется, молодой человек! Типичная бандитская наружность: металлические фиксы, узкий продолговатый череп с необыкновенно развитыми надбровными дугами, огромное крепкое тело. Роста высокого, а на руках, по-моему, даже были татуировки. Вот только толком не припомню, какие именно.
  – Что-то еще?
  – А что еще? Ну, говорил соответственно… Не матом, но очень уж специфически – эдакая смесь жаргонно-блатного с классически-новорусским.
  – Хорошо, тогда будьте так добры: пройдите к нашему художнику и составьте портрет преступника, – Дима проводил его до порога.
  
  2
  
  Кейсы чеченца Жора спрятал в камере хранения на железнодорожном вокзале. Привезти их вызвался Рваный, взяв с собой Мальца и двух своих телохранителей.
  – Идти всем вместе – конкретное палево. Давай схожу я? – предложил Малец.
  Рваный испытующе поглядел на него и согласился.
  – Пойдешь с Серым, – он указал на своего проверенного братка. – Серый, если что, и подстрахует, и прикроет. Иди, но будь осторожен! Семьсот тридцать седьмая ячейка… Шифр – 181068. Запомнил?
  – Угу! Ждите нас здесь – мы мухой…
  Камеры хранения располагались в подвальном помещении.
  Малец купил жетон и, найдя нужную камеру, опустил его в щель. Набрал шифр, замок сухо щелкнул и дверь отворилась. Перед ним блестели боками два хромированных кейса. Малец огляделся и, заметив, что скрыт от глаз Серого открывшейся дверцей, запустил руку в ячейку.
  
  На стоянке они появились спустя десять минут. Кейсы нес Серый. Малец отставал на шаг. Рваный, заметив их приближение, удовлетворенно закачал головой.
  – Ну, как? – спросил он, заранее зная ответ.
  – Все ништяк! – улыбнулся Серый.
  – Открывали? – испытующе спросил Рваный.
  – На хрена? – удивился Малец. – Здоровье дороже.
  – Точно! – поддержал его Серый.
  – Поехали! Папа, небось, уже заждался.
  Возле трехэтажных хором обнесенных высоким кирпичным забором их встречали все те же Папины "сявки", которым Малец как-то обещал пересчитать зубы, но так и не сделал этого, по причине того, что то были люди самого Папы. А Папа, как известно, в уголовном мире Н-ска авторитетом пользовался нешуточным.
  И на этот раз их пропустили беспрекословно потому, что ждали. Все те же "торпеды" ближнего круга все на том же антикварном столике резались все в ту же "буру". И точно так же как тогда, когда Папа первый раз посылал их за этими чемоданами, – он был в домашних тапочках и махровом халате и курил трубку с дорогим табаком из коллекционных запасов известной на весь мир фирмы из далекой Виржинии.
  На какой-то миг Мальцу даже показалось, что он попал в прошлое, что сейчас ему снова предстоит отправиться в ту мясорубку, вновь пережить сражение у комнаты для хранения инвентаря и тюремные нары. Единственными предметами, которых тогда здесь не было, – стали кейсы чеченца. Именно в них было все дело. А стало быть, никуда больше ехать не нужно – на этом их миссия окончена.
  Кейсы водрузили на антикварный стол, тот самый, на котором минуту назад братки резались в карты. Папа испытующе и с недоверием посмотрел сперва на Рваного, а потом на Мальца.
  – Открывали? – повторил он прозвучавший ранее из уст Рваного вопрос.
  – Зачем? – вопросом на вопрос ответил Рваный.
  – Хорошо! – одобрил Папа и приказал одному из своих быков. – Открой!
  В первом кейсе оказалось десять килограммовых пакетов с героином. Папа удовлетворенно улыбнулся.
  – Проверьте качество и сегодня же раздайте нашим оптовикам. Скажите, что условия теперь изменились – мне нужно пятьдесят процентов предоплаты. Открывай второй.
  Мальцу показалось, что в зале стало так тихо, что всем теперь слышно, как бьет набатом сердце в его груди.
  Во втором кейсе были деньги – двадцать пачек по десять тысяч в каждой. Деньги высыпали на стол и дважды пересчитали.
  – В сейф, – распорядился Папа и тревожно спросил. – Это все?
  – Все, – подтвердил совершавший ревизию браток.
  – Не может быть! Ищи, там должны быть еще бумаги… – нервно заметил Папа.
  Оба кейса перевернули вверх дном и даже вспороли обшивку. Потом перетрясли еще раз содержимое – разрезали даже пакеты с героином. Но нигде никаких бумаг так и не нашли.
  – Где они? – угрожающе спросил Папа.
  – Нам-то почем знать? – обиделся Рваный. – Ты сказал привезти – мы привезли!
  – Обыщите их, – приказал он.
  И тут произошло неожиданное.
  В руке Рваного, словно по мановению волшебной палочки появился короткоствольный "Смит и Венсон".
  – Всем стоять на месте, – рявкнул он, и глаза его налились кровью. – Ты совершаешь огромную ошибку, Сандал…
  Прозвучавшее при всех из уст Рваного воровское имя Папы могло означать только одно – открыто брошенный вызов. Никто, кроме равных, никогда не смел называть его так. Стоявшие за спиной Рваного братки замерли в тревожном напряжении. Так же поступили и Папины "торпеды".
  – Ты совершаешь большую ошибку, Сандал, – уже спокойнее повторил Рваный. – Я работаю на тебя – это так! Но я никогда не числился среди твоих шестерок. Мой авторитет и влияние в городе не намного ниже твоего. Когда ты предложил объединиться – я принял твое предложение. Принял так, как оно поступило. И вот теперь ты начинаешь дуть на ветер и приказываешь своим сявкам обшмонать меня как дешевого фраера? Мы так не договаривались, Сандал!
  – Значит, это все же ты…
  – Что я, Сандал? Скажи-ка это при всех и без разных там дешевых понтов: что? То, что хочу достойного моего положения обращения? Если это ты имеешь ввиду, то да – это я.
  – Ты взял бумаги?
  – Не дури, Сандал! Ты не кум, а я не дешевая лагерная сука. На кой хер мне сдались твои сраные бумаги? У меня есть, чем дома подтираться.
  – Я тебе не верю, – Папа улыбнулся и махнул рукой своим людям: – Взять его!
  Грянул выстрел.
  Пуля Рваного пробила Папе плечо и отбросила того на пол. И тут заговорили "пушки" бодигуардов авторитета.
  Стреляли они совсем недурственно. Первым же выстрелом громадный детина по кличке Свищ зажег красный свет на груди взбунтовавшегося кореша. Второй раз он выстрелить не успел – в дело вмешались пистолеты быков Рваного. Голова Свища дернулась и из нее вылетела сзади красная струйка.
  Но силы были неравны. Бой продолжался не более минуты. По прошествии этого времени и Рваный, и двое его братков валялись на дорогом мраморном полу изрешеченные десятком пуль. К Свищу, правда, добавились еще двое из Папиной охраны, но это уже не имело значения.
  Едва Рваный только давил на курок, безоружный и имеющий уже "опыт" в таких передрягах Малец упал на пол и прикрыл голову руками. И на этот раз ему повезло – он не стал жертвой чужих амбиций. Правда, его все же грубо подняли и, как предполагалось, обшмонали. Но ничего не нашли. Не обнаружилась пропавшая рукопись и у свежеиспеченных жмуриков.
  Едва Папе перевязали рану, он тут же потребовал подвести к себе Мальца.
  – Ты с ними, гаденыш?
  – Я с вами! – поспешил заверить того Малец.
  – Рассказывай, – приказал авторитет.
  – Чё…? Чё рассказывать? – изобразил простодушное неведение Малец.
  – Как там дело было? – Папа поморщился от боли.
  – Да как? Приехали мы, значит… Рваный с Серым пошли за кейсами, а я с Рыжим в машине остался. От греха подальше, думаю. И прав был – вот оно значит как, обернулось, – Малец указал на распластавшиеся по полу тела. – Я в натуре был не в курсах насчет ваших с Рваным раскладов. Если бы знал – проследил бы за ним, что ли…?
  – Дальше! Что было дальше?
  – А что дальше? Дальше – заехали к Рваному домой. Он сказал, что ключи от гаража забыл. Пробыли там минут пять. Рваный вышел, и сразу поехали сюда.
  – Больше никуда не заезжали? – казалось, что Папа сейчас прожжет взглядом дыру в его груди. Но Малец этот взгляд выдержал.
  – Нет, больше никуда.
  – Хорошо. Завтра зайдешь ко мне. Тебе кое-что причитается за труды, – Папа махнул рукой. – Проводите его.
  Когда за Мальцом закрылась дверь, он подозвал к себе одного братка.
  – Дуй на квартиру Рваного, переверни все… душу из всех, кто там будет, вынь, но бумаги мне достань и привези. Понял?
  Браток кивнул.
  – И еще! Пошли кого-нибудь приглядеть за этим… – Папа указал перстом в сторону ушедшего Мальца. – Доверять ему как раньше – я теперь уже не могу.
  
  Малец добирался домой на такси. Возле подъезда он достал сигарету и мобильник. Закурил, жадно затянулся и набрал номер.
  – Турок? Здорово, это я! Как там у нас дела?
  – Все путем… Закладки достал, ща пилить буду, – ответили на том конце.
  – Что баба?
  – Да ни хрена! А что с ней станется? Потолковать по душам еще времени не было. Ты бы сам приехал, что ли? Ты же знаешь, что я этого делать не люблю.
  – Остынь! Ладно, с утра приеду. А ты пока вот что: смотайся на железку в камеру хранения. Камера семьсот тридцать семь. Код – твой день рождения. Заберешь бумаги…
  – Может завтра? – просительно спросил Турок.
  – Не завтра, а прямо сейчас… сию минуту! Понял?
  – Да понял я, понял…
  – Соберешь все вместе и поглядишь, чего там конкретно не хватает. Завтра с телкой будем "по-серьезному" базарить… Клиент говорит, что то, чего не хватает – у нее. Сто пудов… Но с этим разберемся завтра. На сегодня главное – вокзал. Смотри, будь там осторожен, не облажайся.
  – Да понял я, не фраер ведь, блин, в натуре!
  – Ну, давай, действуй!
  Связь оборвалась. Малец докурил и далеко отстрелил пальцами бычок.
  Все шло как нельзя лучше. Если так пойдет и дальше – через недельку-другую будет он загорать на Канарах, купаться в лазурном море и пить их хваленые коктейли. А почему бы и нет? С миллионом-то зелененьких на персональном счету?!
  При одной мысли об этом захватывало дух. Жаль, конечно, что Жман не дожил! Ведь именно ему по большому счету Малец обязан такой перспективой. Но что поделаешь – такова уж она, жизнь! Все, что он может теперь сделать для старшого – выпить там, на янтарном берегу, за царство небесное и за упокой души и, конечно же, отомстить.
  Завтра – а сегодня ему просто позарез нужно расслабиться, что называется – оттянуться по полной программе. Хватит с него переживаний и стрессов и на сегодня, и на завтра и, наверное, уже на всю оставшуюся жизнь. Хватит с лихвой!
  Малец снова набрал номер.
  – Алёу! – ответил приятный женский голос, от которого сердце пробирала приятная дрожь, а в штанах начиналось и вовсе что-то невообразимое.
  – Привет, киска! Какие у тебя сегодня планы на вечер?
  
  3
  
  Юрик Турчинский по кличке Турок сам зоны "не топтал" никогда, но о тюремной романтике был наслышан из источника авторитетного, что называется – из первых уст. Этими устами был для него Малец – сосед и друг с далекого-далекого, еще пионерского детства. Малец был сильным и уверенным в себе пацаном. Когда Юрик был рядом с ним – мало кто из уличных мальчишек мог позволить себе сказать что-нибудь оскорбительное в его адрес. Потому Юра держался Мальца и беспрекословно уступил тому роль лидера. Малец много рассказывал о блатных подвигах брата, про зону и настоящих, крутых бандитов. Юра слушал и мечтал, что когда-нибудь тоже станет таким.
  А потом Мальца "закрыли" в первый раз. Пока его не было, Юра даже пытался поступить в институт, но дважды с треском провалился. Через два года закаленным и заматеревшим вернулся с зоны друг. Первым делом он нашел Юрика и снова взял под свой плотный контроль и опеку. Именно с этого момента судьба более слабого Юрчика была предопределена. Ничего не изменила даже вторая судимость Мальца. Пока он снова парился на нарах – Турок заправлял маленькой доморощенной бригадой валютных "кидал". За пару месяцев до очередной откидки Мальца некоторых пацанов из бригады Юрика прикрыли. Для их освобождения "горе-бригадир" ничего сделать не смог. Почувствовав слабость бугра, бригада распалась. Поэтому к приходу Мальца Турок опять был никем, и к тому же серьезно нуждался в деньгах.
  И Малец его надежды оправдал. Он взял Юрика к себе, но с одним условием. "Будешь преданным мне до гроба!", – сказал тогда Малец. Юра согласился и тут же предложил побрататься. Сделали это как герои виденного когда-то в детстве фильма про индейцев – разрезали пальцы и смешали кровь. После этого Юрик никогда Мальца не подводил.
  Четыре дня назад Малец сказал, что есть дело. Юра тут же вызвался помочь. Работа у него была не сложной: сидеть себе в машине и ждать, пока Малец подаст сигнал. В это время сам Малец караулил какую-то телку, которая вроде бы убила его старшего брата.
  Нудное однообразное ожидание располагало к общению, и Малец рассказал Турку запутанную, но по-своему удивительную историю. Судя по его словам, если все выгорит, то будущее у них было просто головокружительным.
  А дело было так…
  Старший брат Мальца – Жман, когда-то давным-давно проходил свидетелем по какому-то делу, связанному со спецслужбами. И вот прошло время, все вроде бы забылось, но в один прекрасный день к нему явился человек и, угрожая какой-то бумагой, предложил поработать на эти самые спецслужбы. Жман, как вор с понятиями, естественно, послал его куда подальше, но человек пригрозил, что в случае отказа даст браткам сфабрикованную по тому, старому делу компру. Жман вынужден был согласиться, тем более что человек пообещал неплохие бабки за пустяковую, в сущности, работу. Жман должен был расколоть троих фраеров и забрать у них фрагменты какой-то карты, на которой двадцать лет назад один чокнутый профессор изобразил, где спрятал разделенные на четыре части бумаги, представляющие, как оказалось, для многих "умняков" офигенную ценность. Словом, Жман согласился, но потребовал пояснений. И человек их дал.
  Во-первых, он показал Жману ксерокопию одного уже имеющегося у него фрагмента; во-вторых, навел на людей, у которых, скорее всего, были остальные части карты; и, в-третьих, объяснил, что из себя представляет исчезнувший труд профессора.
  В это время Жману пришла в голову клёвая идея – пустить побоку основного заказчика и найти настоящего, серьезного покупателя на бумаги на стороне. И такой человек нашелся. Им оказался Магомед Джолаев. Дело в том, что бумаги профессора уже давно служили объектом повышенного интереса, как со стороны некоторых спецслужб ближневосточных стран, так и со стороны европейских и даже латиноамериканских разведок. Когда через Магомеда Джолаева чеченцам, а вслед за ними и арабам стало известно, что бумаги нашлись и предлагаются к продаже, – они тут же дали добро.
  Жман взялся за работу. Первые два фрагмента он достал без особого труда всего за пару дней, но отдавать их заказчику пока не спешил. С тем, что тот ему дал вначале – у него было теперь уже три фрагмента карты. А это уже было кое-что! Жман решил в одиночку разгадать секрет тайника. Он переснял фрагменты и без всяких пояснений за сотку долларов подпряг одного знакомого вундеркинда решить данный ребус. И тот решил. Жман выслушал его объяснения, добавил еще сотку и ушел.
  Дома он еще раз сложил карту и просчитал варианты. Не хватало одного фрагмента, но именно он был важен для точного установления двух координат. Зато уже имеющихся вполне хватало, чтобы найти две из четырех частей рукописи.
  В тот вечер Жман позвонил Мальцу, дал ему ксерокопии карты и объяснил, как и где искать. В одном из указанных мест действительно нашлась закладка, в виде трубы нержавеющей стали, запаянной с двух концов. Когда ее распилили – внутри оказались завернутые в целлофан бумаги с чертежами и формулами. Жман почувствовал себя сказочно богатым. Огорчало лишь то, что второй тайник оказался пуст.
  "Или кто-то уже добрался до бумаг раньше нас, или их туда и вовсе забыли положить!", – говорил Мальцу Жман.
  Думая так, он был очень близок к истине. В том месте, где они искали вторую часть рукописи, она действительно должна была находиться. Вот только профессор по причине ареста не успел ее туда положить и отдал Зуеву. Но Жман об этом ничего не знал, а неудача ничуть его не удручала. В списке лиц, у которых мог находиться последний фрагмент карты, значилось еще три фамилии. Основной заказчик со сроками не поджимал, а когда дело будет сделано – они с Мальцом попросту исчезнут. Ищи их тогда, свищи по необъятным просторам голубого земного шарика!
  С мыслями об этом Жман загодя обзавелся загранпаспортами. И себе и младшому он без труда открыл визы в пару европейских и двойку-тройку экзотических банановых стран.
  А неделей позже он обменял третью часть рукописи профессора на пятьдесят тысяч долларов. Чеченец улыбался и говорил, что за каждую следующую он с радостью заплатит столько же, а может быть, даже и больше.
  В тот день Жман решил взять выходной и отметить свой первый крупный в этом деле успех. Они с Мальцом напились и разъехались по домам заполночь. А на следующее утро Жмана уже не было в живых. Из квартиры пропали добытые им фрагменты карты, паспорта и все деньги.
  Исчезновение последних, равно как и смерть брата, стали для Мальца серьезным ударом. А потом пришлось заниматься грязной работой для Папы. Впрочем, именно в ней Малец увидел для себя возможность вернуть то, за что уже раз было заплачено. Перестрелка под лестницей и десятидневное пребывание в КПЗ грозили поставить крест на всех его планах – но, кажется, все обошлось. Рваный вытащил его как раз вовремя.
  К этому моменту появилась информация о предполагаемой убийце брата и… новый покупатель. Им стал какой-то жутко засекреченный тип. В подтверждение серьезности своих слов он открыл на Мальца банковский счет и перевел туда десять тысяч долларов. За каждую часть труда профессора он пообещал гораздо больше, чем чеченец, – двести пятьдесят тысяч долларов. Но предупредил, что этим делом плотно занимаются две серьезные спецслужбы, что одна часть рукописи вероятнее всего находится в руках убийцы его брата, а другая – путешествует по миру вместе с исчезнувшими кейсами чеченца. Несмотря на то, что оригиналы фрагментов карты исчезли, – человек резонно предположил, что у Мальца вполне возможно могли остаться копии. И был прав. Именно с их помощью в случае обнаружения последнего фрагмента Малец должен был первым добраться до последних двух частей рукописи.
  Так и случилось.
  Как и предсказывал неизвестный покупатель – последний фрагмент карты оказался у главного редактора местных "Ведомостей", с которым профессор некогда водил дружбу. Попытаться изъять его – можно было в любое время, но тогда бы не обошлось без крови, поскольку жена редактора постоянно сидела дома. Да и найти быстро фрагмент в огромной трехкомнатной квартире – вполне могло оказаться делом малоперспективным.
  Решение ему снова подсказал таинственный клиент. Раз сучка, завалившая Жмана, тоже охотится за этим фрагментом и к тому же является редактору близкой знакомой – можно было особо не напрягаясь, одним выстрелом попытаться убить сразу трех зайцев: прикрываясь ею забрать фрагмент, выбить из нее же четвертую часть рукописи и, наконец, поквитаться за брата. И нужно-то для этого было всего ничего – на время умерить пыл и слегонца обождать.
  И горячий по своей натуре Малец пошел на это. Кроме того, успешно провернуть в одиночку такое дело – было сложно. Нужно было срочно найти помощника. Тут и вспомнил Малец о Турке, решив довериться ему. И тот его не подвел.
  Три часа назад Юрчик извлек находящиеся в оставшихся двух тайниках закладки, а сейчас – привез очередную часть рукописи профессора, оставленную Мальцом в камере хранения железнодорожного вокзала.
  На сегодня работы оставалось совсем немного – распилить контейнеры, извлечь бумаги, сложить их вместе и выяснить, чего конкретно там не хватает.
  Времени до приезда Мальца у него оставалось много, можно сказать – навалом еще было времени. Поэтому он не спеша, выпил кофе, посмотрел на прикованную к батарее Сашу и взялся за ножовку.
  Саша замычала. Турок отложил работу и подошел к ней.
  – Ну, чего нужно? – спросил он и понял, что с заклеенным липкой лентой ртом та вряд ли что-нибудь ему ответит. – Если пикнешь – убью! – сказал он и резким движением сорвал ленту.
  – Черт! – Саша вскрикнула от боли.
  – Ну, чего нужно? – повторил он.
  – В туалет, вот чего! – хмуро ответила Саша.
  – Ща, сообразим, – он отстегнул от батареи стальные браслеты и защелкнул на своем запястье. – Пошли.
  – Что – вместе? – удивилась Саша.
  – А ты как думала, что я тебя одну отпущу?
  – Тогда я не пойду.
  – О’кей! – он потянулся к карману за ключами от наручников.
  – Я передумала. Пошли.
  – Тебя зовут-то как? – спросил Турок.
  – Немезида, – сама не зная зачем, соврала Саша.
  – Мусульманка, что ли? – удивился Турок.
  – Нет. Самая что ни на есть – нашенская, – заверила его Саша. – А тебя?
  – А меня Турком кличут, хотя вообще-то я – Юрчик!
  – Ты же вроде нормальный парень, Юрчик! А с таким мастодонтом связался?
  – Это брат мне кровный, поняла? А за мастодонта могу и зубы посчитать, уяснила?
  – Да ты не обижайся, – сгладила напряжение Саша. – Это ж не оскорбление, а можно даже сказать – комплемент! Мастодонтами называли ископаемое животное сходное со слоном и мамонтом, но отличавшееся огромными размерами и необыкновенной силой. Всего-то и обидного в этом слове – что ископаемое.
  На лице Турка отразилось необычайное напряжение. Скрипя всеми извилинами своего серого вещества, он пытался осмыслить услышанное. Но, так и не разобравшись, положился на самое примитивное – эмоциональное восприятие. То, как Саша дала пояснение, его кажется, вполне удовлетворило.
  – Ну… ты того… давай быстрее… У меня еще дел куча.
  Саша надеялась увидеть в туалете слуховое окно, вентиляционную трубу или найти какой-нибудь иной способ бегства, но ее ждало разочарование. Пришлось возвращаться.
  Турок отвел ее в комнату и снова пристегнул к батарее. Спасибо, что хоть рот на этот раз заклеивать не стал! Саша лихорадочно размышляла и тут вдруг вспомнила про хитрый приборчик Тома.
  – Юрчик, не угостишь даму сигареткой?
  – Не курю – для здоровья вредно.
  – Ну, тогда дай мне мою сумочку, у меня там есть!
  Турок вывернул содержимое валявшейся у дверей Сашиной сумочки и принес сигарету.
  – И зажигалку… Вот она лежит рядом с косметичкой.
  Тот подал ей хитрый заморский прибор.
  Саша трижды нажала заветную кнопку и с горечью сообщила.
  – Вот ведь не везет мне все эти последние дни! Ты представляешь – газ кончился. Юрчик, будь другом: дай спички.
  Дамочка начинала его раздражать, и Турок подумывал было заклеить ей рот снова. Но, общаясь с ней, становилось даже вроде как веселее; потому спички дал. Саша затянулась и с удовольствием выпустила ароматно-сладкий дымок.
  – Юрчик, можно тебя спросить: вы ведь собираетесь меня убить?
  – Не знаю, – пожал плечами тот. – Малец решать будет. Он говорил мне, что это ты его брата замочила. Так что я так думаю – ни хрена хорошего от него не жди.
  – Ах, вот оно что! А я-то сразу и не сообразила, отчего это он на меня такой злой. Слушай, Юрчик! А чего это ты все пилишь, пилишь? Ты что, слесарь что ли?
  – Да нет! Хотя в бурсе и учился на слесаря-механика. Здесь то, что вы все ищете… писанина того профессора. А я вот никак не пойму: на кой хрен она вам всем сдалась?
  – Хороший ты пацан, Юрик! Хоть и темный… Впрочем, почему темный? Если и тайники сам нашел, и ребус решил, значит – вполне нормальный. Другие бы, небось, месяцами голову ломали: как, да что? А ты, я гляжу, враз расщелкал. Молодец!
  – Нет. Я бы не смог, – ответил польщенный Юрик. – Вообще-то, это не я.
  – Неужто друг твой? Я хотела сказать… брат?
  – И не он даже… Есть тут у нас головастик один… математик… бывший победитель школьных республиканских олимпиад. Его работа. Но и он дня три въехать не мог. Куска-то у нас одного не хватало…
  – Да как же он без него смог-то? – удивилась Саша.
  – Так я же говорю: не голова у него – дом Советов!
  – А мне не расскажешь?
  – Чиво?
  – А чего? Бумаг-то там уже все равно нет, а мне интересно.
  Снова Юрчик тяжко задумался и, наконец, решив, что особой беды в том не будет, – сложил перед Сашей из фрагментов карту обратной стороной.
  
  
  
  – Вот, гляди… Карта была разрезана по диагонали на четыре равные части. Есть фрагменты: A, B, D, F. На лицевой стороне красным отмечены участки. Наш вундеркинд заметил общую закономерность: на всех этих участках имеются гаражи. Так, на фрагменте "А" в выделенную зону попадает кооператив "Альянс"; на фрагменте "В" – "Ветеран"; на фрагменте "D" – "Дмитровский"; на фрагменте "F" – "Фабричный". Об этом же говорят и цифры, что находятся ближе к центру. Если их собрать в одну строку – получится: 4.1.18.1.8.10. Четвертая, первая, восемнадцатая, первая, восьмая и десятая буквы алфавита обозначают соответственно: г, а, р, а, ж, и, – "гаражи"!
  Так мы узнали, где находятся закладки. Теперь место. Как ты видишь "А" – равняется тридцати. Наш адервнуд (он же вундеркинд в одном лице!) предположил, что это и есть номер гаража. Итак, что же получилось? Если все просчитали правильно, то "30А" – обозначает тридцатый гараж в кооперативе "Альянс". Возле буквы есть крестик. Так были помечены ворота. Значит "В" и "F" – соответственно левая и правая сторона, если стоять лицом к дверям, а "D" – задняя стенка. Теперь уравнение: A = D – F. "D" равняется семидесяти семи, а "F" – семнадцати. Стало быть "А" равняется шестидесяти. Вот тут под крестиком еще есть стрелочка. Она показывает, от какого угла и куда нужно отмерить на стороне "А" шестьдесят сантиметров, чтобы найти зарытую в землю капсулу. Вот и выходит, что первую часть своих писулек ваш профессор заныкал в кооперативе "Альянс" возле тридцатого гаража на расстоянии шестидесяти сантиметров от правого угла, если стоять к воротам лицом. Клево, да? Когда мне Малец рассказал – я полдня въезжал, но таки въехал. Вот и ты, я гляжу, зенками лупаешь! Что, ни хрена не врубишься? Ну, да Бог с ним! Ты мне лучше вот что скажи: как ты-то четвертую трубу откопала? Одной ведь Малец с покойным Жманом так и не нашли?
  – А кто тебе сказал, что она у меня? – удивилась Саша.
  – Да ладно, брось! Если бы у тебя ее не было – Малец бы тебя прямо там замочил! На хрена, ты думаешь, было тянуть тебя сюда, рисковать и все такое? Так что, расскажешь?
  – Боюсь, Юрчик, что серьезная у вас накладочка с последней частью получится. Ничего у меня нет. Так что зря вы меня сюда тащили…
  – Накладочка, говоришь? А откуда знаешь, что именно последней не хватает? – спросил он, складывая воедино три части пронумерованных страниц. – Что, сорока на хвосте принесла? Черт с тобой! Мне можешь не говорить, но вот Мальцу завтра – бля буду – ты скажешь все.
  
  4
  
  Сева Клюв и Толик Ворон были свояками. Сева по-серьезному корефанился с Рваным, а Толик подвизался охранять Папу. Все началось со звонка Толика свояку.
  – Привет, братан! – сдержанно поздоровался Толик.
  – Привет, – рассеянно ответил Сева.
  Звонок Толика был очень некстати. Сева перелопачивал важные документы и ему сейчас было не душещипательных бесед "за жизнь!". И, тем не менее, Сева терпеливо ждал, что скажет свояк. Этикет всех культур мира требуют внимательного отношения к родственникам. С учетом наших национальных традиций к новоприобретенным родственникам, а особенно таким, как Толик, – следовало относиться с особым, можно сказать – двойным почтением.
  Несколько ничего не значащих вопросов и ответов – и раздраженный таки Сева уже хотел, было извиниться и сослаться на занятость, когда Толик вдруг сказал:
  – Тут вот какая запарка нарисовалась, браток! Говорю тебе по секрету, так сказать – по-родственному… Ты того… на пару недель слиняй куда-нибудь, что ли?
  – А что стряслось?
  – Тут видишь какое дело… Только что Папа завалил Рваного и его пацанов тоже. Щас их везут упокаивать на мебельном комбинате. Завтра, максимум – послезавтра он может поинтересоваться: а чем таким промышлял Рваный? С кем дела имел, откуда ему копейка капала? В общем, так: настроение у него сейчас дерьмовое потому, что ранил его твой Рваный. Так что ты того… от греха подальше слиняй куда-нибудь, отдохни, пока все успокоится. Где будешь – мне можешь сказать. Перезвоню. Все, пока, времени нет. Сестричке привет…
  Толик отключился.
  Сева пару минут тупо смотрел в стену и, наконец, разродился длинной нецензурной фразой.
  Никак ему сейчас нельзя было уезжать. Дело, которое они закрутили с Рваным еще месяц назад – вот-вот должно было разродиться неплохим барышом. Уехать сейчас – означало поставить крест на всем, в том числе и на тех нехилых бабках, которые конкретно со дня на день должны были упасть теперь уже только на его, Севы карман. Еще дня два-три – и тогда он уедет хоть на полгода. Но только не сейчас. Стало быть, отвлечь Папу на пару-тройку дней – становится просто жизненно необходимо.
  Сева "дятлом" никогда не был, но и другого выбора у него сейчас не было. Он знал на все сто, что Папа отвертится при любом, даже самом неблагоприятном раскладе, а время будет выиграно. Поэтому не испытывая ни малейших угрызений совести Сева снял трубку и набрал "02".
  
  Анонимное сообщение о том, что в доме известного в городе предпринимателя и мецената – Владимира Гавриловича Сандалова произошла кровавая разборка, и что тела убиенных там людей сейчас везут аннигилировать на лесопилку мебельного комбината, – поступило в полдевятого вечера. Проверить его отправили группу задержания, которая столкнулась с вооруженным отпором при попытке проникнуть на территорию мебельного комбината. Особисты вызвали подмогу, благо – различных спецподразделений и групп захвата на этот момент в городе было предостаточно.
  Серьезная команда штурмовиков из двадцати двух до зубов вооруженных особ прибыла быстро, в течение трех минут. А еще через семь – все участники подпольной похоронной процессии вместе с охранниками комбината (общей численностью – десять душ!) были доставлены в центральный следственный изолятор Н-ска. Здесь новоприбывших быстро и плотно взяли в оборот опытные, изнывающие без работы следаки.
  Те, что имели стержень в характере и две-три ходки за плечами – тут же ушли в несознанку. Но двое из общего числа задержанных ничем подобным похвастаться не могли. Поэтому раскололись они (не без некоторого, естественного в таких случаях физического воздействия!) быстро и что называется – до самого основания. К десяти вечера по "объединенно-разъединенному" штабу поисковиков бумаг профессора прокатилась информация: "процесс пошел!".
  В десять ноль семь несущий "высокому начальству" из архива дело Григорьева-младшего старший лейтенант Овчаров обратил внимание на то, что человек, чье дело он сейчас держал в руках, больно уж смахивает на изображение с наклеенного сегодня утром на стенде листка: "Разыскивается". О чем и доложил соответствующему начальству пять минут спустя.
  А еще через десять – задержавшийся этим вечером допоздна в управлении Дима ехал с конторским сопровождающим к Борису Моисеевичу Альтшуллеру, дабы показать тому фото Мальца. В десять двадцать девять Борис Моисеевич признал в изображенном на фото человеке похитителя его сотрудницы.
  Так практически мертвое, находящееся в сонно-вялотекущем состоянии расследование, словно спящий на ветке воробей в которого попал из рогатки школьник, – вдруг в один момент встрепенулось и стало стремительно набрать обороты.
  Ожили телефоны…
  Следователи и опера будили прокуроров, чтобы срочно получить от них санкции на обыски в домах Папы, Мальца и некоторых других лиц, а так же на их арест.
  Новоназначеный начальник милиции по очереди докладывал обстановку то "генпрокурорским спецам", то их конкурентам, а те в свою очередь – высокому столичному начальству.
  Генерал-полковник и генерал-лейтенант почти одновременно отдавали практически аналогичные приказы подчиненным им штурмовым группам: "брать всех, тихо, немедленно, раньше конкурентов и, естественно, безо всяких там сраных санкций!".
  Новые Папины глаза и уши в ментовке – капитан Сестринец – позвонил своему криминальному боссу с предупреждением о готовящемся аресте. Было и еще два важных звонка: один до, другой после сообщения капитана. Сначала звякнул браток, отправленный на квартиру к Рваному и сообщил, что перевернул там все вверх дном, но никаких бумаг не нашел. Потом отличился Костя Утюг. Сразу после звонка мента он доложился, что два часа назад у камер хранения на железнодорожном вокзале его люди видели Турка, кореша Мальца. И добавил, что тот, дескать, шоркался в районе камер хранения, воровато оглядывался и что-то искал.
  Папа понял все. Скрипя зубами от боли в ране и от переполняющей его злости, он собрал лучших своих людей и, превозмогая страдания, решил лично возглавить свой ночной крестовый поход.
  Получил один важный звонок и Малец. Мелодичная трель сотовой "трубы" застала его в весьма пикантном положении. Руки Мальца были пристегнуты наручниками к спинке кровати, а пышногрудая молоденькая брюнетка с узкой талией и кукольным личиком, громко выражала нахлынувшие на нее эмоции и в бешеном темпе галопировала верхом на ставшем каменным при виде ее достоинств хозяйстве Мальца. Она и поднесла трубу к его уху, ни на секунду не прекращая начатое.
  Звонил таинственный заказчик, тот самый человек, что предложил купить за миллион "зелененьких" всю рукопись профессора. То, что он сказал Мальцу, того вряд ли обрадовало. Малец слушал, и выражение его лица вместе с состоянием стояния его достоинства стало меняться буквально на глазах. Не в лучшую, с точки зрения брюнетки, сторону.
  – Отстегни, – жестко приказал он, указывая на наручники.
  Брюнетка нехотя исполнила его требование и капризно надула губки.
  – Что – уходишь?
  – Да, детка, дела!
  – Завтра придешь?
  – Не знаю.
  Малец быстро оделся и бесшумно выскользнул в ночь.
  
  5
  
  Где переночевать – нашли по объявлению в газете: "Квартира-гостиница. Оплата посуточная…".
  Хозяйка, полненькая женщина лет пятидесяти живущая рядом с квартирой, которую сдавала, – позднему визиту квартирантов ничуть не удивилась. Ясное дело, для чего симпатичный мужик и молоденькая баба снимают на ночь уголок с удобствами. Женщина несколько раз пересчитала переданные ей деньги и тут же заявила:
  – У нас как в обычной гостинице: расчетный час – двенадцать нуль-нуль. Так что утром будьте любезны: или оплатить сутки наперед, или съехать до полудня.
  Том протянул ей сто долларов.
  – Мы, возможно, задержимся на пару дней…
  – Нет, такими не беру – больно уж много фальшивок суют. Наши рубли есть?
  Том отрицательно покачал головой и спрятал сотню в бумажник.
  – Ладно! Завтра – так завтра.
  Кровать в квартире была одна: прочная, двуспальная. Спать решили по очереди. Оказаться застигнутыми врасплох как-то не хотелось. К тому же нужно было следить за прибором. Том не терял надежду, что Саша сумеет отключить звукогаситель и тогда на маленьком мониторе среди бегущих от крупной зеленой точки кругов появится маленькая красная точка. Это и будет то место, где находится девушка. Но экран пока был чист и оставался таковым всю ночь и весь следующий день.
  На утро Том в подробностях поведал Немезиде все перипетии их вчерашнего похода к главному редактору "Ведомостей". Та озабоченно качала головой, но упрекать не стала. Сказала лишь одно:
  – Ты в России, Том! Здесь все совсем не так, как у вас. Если хочешь уцелеть и вернуться на Родину живым – учись мыслить и действовать по-русски.
  Соваться на улицу днем было нельзя. Лишь рано утром Немезида, низко нахлобучив на глаза шляпу Тома, сходила разменять деньги и принесла поесть. Часы тянулись в долгом тревожном ожидании, но прибор молчал. Том, словно посаженный в клетку зверь, мерил комнату нервными шагами. Неми на кухне курила и разглядывала карту.
  – Как ты думаешь: что бы все это могло значить? – спросила она, указывая на линии и цифры на обратной стороне фрагментов.
  – Не знаю, – честно признался Том. – Достать бы четвертый фрагмент – тогда бы и разобрались. А нет – так всегда можно отсканировать и сбросить по электронной почте нашим. В центре разберутся. Головы там у нас светлые – будь здоров! И задачка, похоже, как раз для них.
  К восьми вечера напряжение достигло апогея. Том уже не бегал по комнате, а сидел на диване и, не отрываясь, смотрел в одну точку – на монитор своего прибора. Но там все так же уныло и однообразно, словно от камня брошенного в воду, бежали от зеленой точки в центре такого же цвета круги.
  – Мы ничего больше не можем сделать, – сказал он, наконец. – Обстоятельства, кажется, оказались сильнее нас. Мы потеряли контроль над операцией, а я из-под самого носа упустил фрагмент карты и не сумел защитить твою сестру. Я думаю, что она мертва, иначе нашла бы уже способ подать нам сигнал. Так что…
  – Что ты предлагаешь?
  – А что можно предложить в подобной ситуации? Есть лишь два варианта: уходить или сдаваться. Как уважающий себя английский джентльмен повинный в гибели дамы – я должен был бы как минимум пустить себе пулю в висок. Но как агент "МИ-5" я, разумеется, этого делать не стану. Как, впрочем, и сдаваться. Остается одно – уходить. У тебя есть другие идеи?
  – А почему бы и нет? Можно, например, попытаться тихонько взять в заложники кого-нибудь из людей конторы и выяснить, что знают там. Или попробовать отыскать владельца того автомобиля? Впрочем, скорее всего, он был угнан. Ты номера-то хоть запомнил?
  – Не было там номеров или грязью их замазали… Так что ничего мы не найдем.
  – Ну, тогда остается только заложник. Так хоть узнаем, не раскопали ли они что-нибудь новенького и попытаемся в случае положительного результата снова перехватить инициативу.
  – Это ничего не даст. Если они найдут бумаги – нам их уже ни за что не достать.
  – Как…? Как они это сделают? С одним, максимум – двумя фрагментами карты? Это нереально, Том! Мы им нужны не меньше, чем они нам. А на ловца и зверь бежит. Ищут ведь только меня? Хотя, если быть откровенной, я в этом совершенно не уверена.
  – В том-то и дело, что уходить нужно немедленно, этой ночью. Попытаемся вырваться из города и добраться до Москвы. Там, в Британском посольстве, у меня есть свои люди. Они помогут нам перебраться за кордон. У нас есть последняя часть рукописи – это уже немало. Возможно, что и по ней наши ученые смогут разобрать, что там к чему. Это конечно не полный успех, но и провалом такой результат назвать тоже нельзя.
  – Том, а это что? – спросила Неми, указывая на красную точку, на которую накатывали зеленые волны радара.
  – Что? Есть! Она жива! Она подает нам сигнал!
  – А если там засада? – скептически заметила она.
  – Все равно нужно ехать, – твердо сказал он.
  – Мне не совсем понятны движущие тобой мотивы, Том, но если ты настаиваешь – пусть будет так! Черт, я же просила у твоего начальника прислать профессионала. И кого они мне прислали? – сварливо буркнула Немезида, вставляя в подмышечную кобуру пистолет.
  Когда они добрались до дома, из которого шел сигнал, – на улице совсем стемнело.
  – Отсюда, наверное, можно даже послушать, – шепнула Неми, доставая столь же миниатюрный, как у Тома, приборчик с наушником. – Помнишь тот микрофон, что я положили ей обратно в сумочку? Так вот, на таком расстоянии он уже должен работать.
  Немезида щелкнула тумблером и вставила миниатюрный динамик в ухо:
  – Слушай, Юрчик! Давай так: я покажу тебе, где находится последняя часть рукописи, а ты меня отпустишь. Что скажешь?
  – Нет, не пойдет. Я лично против тебя ничего не имею, но мы с Мальцом побратались, а это значит, что его друг – мой друг, а его враг... Он мне не раз и не два в жизни помог… Поэтому подставить его я не могу. Другое дело, если он сам скажет мне тебя отпустить. Тогда за милую душу – даже такси вызову! А по-иному – никак…
  В это время в дверь постучали.
  – Кто? – глухо, словно из подвала прозвучал вопрос Турка.
  Ответа Неми и вовсе не расслышала – только какая-то возня и, наконец, другой голос:
  – Где она?
  – Где же ей быть – в комнате, возле батареи. А ты легок на помине! Только о тебе базарили, и вдруг на тебе – собственной персоной! Ты же говорил, что утром придешь?
  – Времени у нас мало – минут пять-десять, не больше...
  – А что стряслось?
  – Лажа вышла, вот что! В любой момент сюда менты нагрянуть могут. Правда, сразу у тебя вряд ли искать станут, но один хрен – теперь нужно спешить. Но сперва одного человека дождемся. Он заберет бумаги и отдаст бабки. Как только деньги будет у нас – сразу уходим. Стремно здесь что-то стало в последнее время. Что телка? Где четвертую часть заныкала – не сказала?
  – Сперва говорила, что нету у нее, а потом предлагала обменять на свою свободу. Слышь, Малец! А, правда, что это она Жмана…?
  – А что?
  – Да непохоже как-то! Может, ошибочка вышла?
  – Может, и вышла! А мне-то какой хрен? За бумагами она пришла? Она! Значит, в курсах, что к чему. А в курсах – вот с нее и спросим!
  Немезида достала из уха микрофон и в двух словах передала Тому услышанное.
  – Пошли. Их там двое и они кажись, знают относительно всех наших дел. Выходит – коллеги! Что ж, пора познакомиться, – в глазах ее мелькнул нехороший огонек.
  Они пересекли улицу, тихо открыли калитку и остановились возле дверей в дом. Радовало то, что во дворе не было собаки. Впрочем, хоть в чем-то в этот вечер им должно было повезти. Немезида снова вставила в ухо наушник. Том постучал.
  – Кто? – спросил Турок.
  – Мы с Мальцом договаривались о встрече, – тихо сказал Том, чтобы находящийся за дверью человек не расслышал его с каждым днем тающего, но пока еще наличествующего акцента.
  – Слышь, Малец! Кажись, пришел твой человек, – позвал Турок и открыл замок.
  На мгновение он обомлел. В дверях стояла Немезида и целилась ему в грудь.
  – Привет, красавчик! – острый носок ее туфли смачно заехал Турку в пах.
  Тот согнулся пополам, а Том уже несся с пистолетом наизготовку мимо присевшего от боли бандита в комнату – туда, откуда шел навстречу клиенту ничего не подозревающий Малец.
   – Стоять! Стреляю без предупреждения! – неожиданно рявкнул на весь дом Том.
  Это возымело действие. Малец застыл как вкопанный, а Том влетел в комнату и увидел прикованную к батарее Сашу. Следом за ним вошла Немезида. Она тянула за шиворот ошалевшего от боли и страха Турка.
  – Игра окончена, ребятишки! – нравоучительно заметила она. И к Саше: – Как ты, сестричка?
  – Порядок, сестричка! – ответила Саша.
  – Освободи ее, – Неми вдавила пистолет в спину Турка.
  Юрчик нехотя отправился выполнять пожелание странной долбанутой бабы так похожей и вместе с тем – такой отличной от той, что была его пленницей.
  – У них все бумаги профессора, – сказала Саша, растирая затекшие руки.
  Малец кинул на нее злобный уничтожающий взгляд.
  – Нужно было тебя сразу замочить, сука! – презрительно кинул он в Сашину сторону.
  Резким движением Немезида ударила его рукояткой пистолета в челюсть.
  – Ты такое же дерьмо, как и твой покойный братец.
  – Значит, это ты убила его?
  – …Как бешеную собаку! И не испытывала при этом ни малейших угрызений совести или сожаления, – ответила Немезида.
  – Но почему? – спросила Саша.
  – Это он много лет назад убил нашу с тобой тетку и тем самым лишил нас детства. Сделал он это по поручению одной всемогущественной организации. Думаю, все понимают, о чем речь? Да, Малец? Ты ведь знал, что твой братела был обычной дешевой сявкой, шестеркой на побегушках у КГБ? И хоть, убивая нашу тетку, преследовал он не только интересы конторы, но и свои личные – украл и продал бриллианты, которые наша мать подарила ей – гэбешники закрыли тогда на это глаза. И дали ему безнаказанно смыться из Москвы. Вот только записочка одна интересная в архивах осталась о том, что агент Чалый задание на улице Ломоносова выполнил успешно. Пока твой братела дрых – я нашла образец его почерка и сравнила. Впрочем, досье агента Чалого я и так читала. Так что криптографическая экспертиза была что называется – чисто для успокоения совести. Вот так вот! А ты, небось, рассказывал в это время всем уличным пацанам, какой крутой бадюк-беспредельщик у тебя братела, да?
  – Великолепная речь, Неми, просто великолепная! – неожиданно раздался за спиной новый голос. – Очень впечатляюще, должен я вам сказать, очень! Вам бы с сестрой местами поменяться – растроганные читатели горючими слезами рыдали бы от восторга над твоими опусами. Впрочем, ты свою судьбу не выбирала, это уж точно! И знаешь, почему? Потому, что тебе ее выбрал я! Ну и еще кое-кто…
  Человек вышел на свет, держа в руке маленький израильский автомат "Узи". На вид ему было немногим за пятьдесят. Но, несмотря на седые виски и морщины, выглядел он моложаво, оставаясь подвижным и подтянутым.
  – Приветствую тех, с кем знаком лично и тех, кого вижу впервые! Мне ужасно неловко сообщать вам это, дамы и господа, но времени у меня в обрез – самолет на Штаты отправляется точно по расписанию: завтра в девять утра из Шереметьево-2. Вашу миссию на этом можно считать законченной, а дело – закрытым. Госпожу Викторию Славневу и господина Тома Бойла я хочу попросить положить свои пистолеты, потому что скорострельность моего малыша значительно выше этих ваших пукалок.
  Немезида и Том нехотя выполнили требование незнакомца.
  – Ты кто такой, дядя? – нагловато спросил удивленный Турок.
  – Я твой самый страшный сон, сынок! – сказал человек и неожиданно для всех нажал на гашетку. – Вот видите, он даже испугаться не успел, – указал он на упавшего Турка.
  – Эй, мы так не договаривались, мужик! – возмутился Малец. – Мочи по-быстрому этих козлов и гони сюда мои бабки.
  – Ах, сынок, сынок! Так разговаривать с пожилым человеком! Чему тебя только в школе учили! Какие бабки, козел ты мичуринский? Неужели ты и в самом деле думал, что я тебе что-то заплачу?
  – А как же те десять тысяч аванса?
  – Ах, это… Так то были почти все мои сбережения, накопленные за долгие годы работы на благо безопасности родной страны. Вот так наша Родина оплачивает свою безопасность! Ну да это вопрос философский, а я уже кажется, сказал вам, что временем для душещипательных бесед не располагаю. Итак, вернемся к тому, с чего начали: где бумаги?
  Малец зверем глядел на человека из-под насупленных бровей, но так просто расставаться с мечтами о безбедном и счастливом будущем явно не спешил.
  Несколько пуль вгрызлись в доски пола у самых его ног.
  – Я жду…
  Малец подошел к столу и достал бумаги.
  – Вот видите, госпожа Немезида! Господин Григорьев-младший все понял правильно и на этот раз решил судьбу не искушать. Очень правильное решение, мой мальчик! Очень правильное…Теперь ваша очередь.
  – Зачем ты делаешь это, Глаз? – не оборачиваясь, спросила Немезида.
  – Затем, что, так же как и все вы, хочу провести остаток дней своих не на этой помойке именуемой новыми жизненными реалиями, а где-нибудь среди пампасов, где бегают стада диких бизонов и много-много диких обезьян. А это, как вы сами понимаете, на скромную пенсию государственного служащего сделать абсолютно невозможно. Так что не серчайте, детки! Вы еще молодые и свой клад, может быть, найти успеете. А для меня, старика, это, можно сказать – лебединая песня; последний шанс! Я жду бумаги…
  Немезида положила на стол последнюю часть рукописи рядом с остальными. Глаз собрал их вместе и сунул в карман куртки.
  – Я тебя из-под земли достану, урод! – самоуверенно заявил Малец. – Никогда терпилой не был и не буду. Ты меня, козел, понял?
  – На твоем месте, сынок, я бы не стал так говорить человеку, у которого в руках оружие. Хотя, впрочем, это уже не имеет абсолютно никакого значения, – заметил тот. – Важно лишь то, что мне пора и, как это не горько сознавать, нам пришло время расставаться. Разрешите откланяться, и – увидимся на небе, детки!
  Ошибкой старого гэбешного полковника залегендированого конторой под заместителя начальника городского отдела милиции и появившегося в Н-ске задолго до приезда туда одиннадцатой группы, – стало то, что он решил начать бойню с Мальца. Для того чтобы сделать это, ему нужно было совсем немного отвернуть автомат в сторону от Немезиды. В тот миг, когда он начал совершать маневр, Неми прыгнула. Глаз рефлекторно нажал на гашетку, возвращая автомат в первоначальное положение. Несколько пуль ушли в стену, одна просвистела рядом с головой Саши, а последняя...
  Удар согнутыми в суставах пальцами открытой руки пришелся Глазу в шею. Раздался противный сухой хруст и – автомат замолчал. Неми упала сверху на поверженного врага.
  В тот же момент начали стремительное движение вниз еще двое. Малец падал на пол за пистолетом Немезиды, а Том, чувствуя, что не успевает, – за своим.
  Помогла Саша. Она выбила ногой оружие сестры буквально из-под рук агрессивного амбала.
  – А-а-а, сука! – зарычал стоящий на карачках Малец и бросился на Сашу.
  Но на полпути его остановила пуля, выпущенная из необычного пистолета Тома.
  Все произошло так стремительно, что Том с Сашей поначалу даже и не заметили, что стоят на ногах лишь вдвоем.
  Неми слабо застонала и скатилась с мертвого полковника. Рубашка того отчего-то была обильно залита алой кровью, и Саша с ужасом поняла, чья это кровь.
  Том развернул Немезиду на спину, и ему все стало ясно. Последняя пуля попала Неми в живот. Рана сильно кровоточила, но Неми была в сознании.
  – Я не успела совсем чуть-чуть… Жаль… Уходите, здесь опасно, оставьте меня…
  Том оторвал от своей рубашки рукав и стал спешно перевязывать ей рану. Саша тихо плакала.
  – Потерпи немного, хорошо? Все будет нормально, ты поправишься, мы отвезем тебя к врачу. Что же ты стоишь? – обернулся он к Саше. – Посмотри: нет ли у калитки его машины? На чем-то этот урод должен же был сюда добраться?
  Саша бросилась выполнять его распоряжение. Когда она ушла, Неми тихо сказала:
  – Оставь, Том! Какой врач? Вы тут же засветитесь! Вас возьмут, а меня тихонько добьют – вот что такое врач в этом городе. Мне уже ничем не помочь. Забирай бумаги, сестру и уходите. За улицей Чернышевского – это на юго-западе – первый поворот по трассе направо, в лесополосу. Там через пару километров начинается лес. По дороге увидите деревянную беседку. Сразу за ней нырнете вправо и глушите мотор. Ждите. В час ночи мимо вас по дороге проедет автомобиль. Подождите еще минут пять минут, и – вперед. Сразу за поворотом стоит КПП. У вас будет две, максимум – три минуты, чтобы тихо и незаметно проскочить мимо него. В это время у дежурящих там ментов пересменка, поэтому на дороге никого не будет. Сегодня безоблачно и есть луна. Фары постарайся не включать – освещение там нормальное. За КПП тихонечко, на малой скорости проползаешь еще метров пятьсот. Там можешь включить ближний свет. Дорога свернет влево к трассе. Дуй на всех парах – больше поблизости нигде постов нет. Выйдя на трассу, сворачивай вправо и дальше – куда душе угодно. Запомнил? Том, я тебя очень прошу, спаси ее! Она славная девочка. Когда я смотрю на нее, то даже завидую немного потому, что если бы не обстоятельства – я, наверное, тоже могла бы стать такой. Но они, как всегда, оказываются сильнее нас…
  – Прошу тебя, перестань! – на глаза Тома накатывала слеза. – У тебя же рана пустяковая. Достать пулю могу и я, продезинфицировать, наложить пару швов, и будешь как новенькая…
  – Брось, Том! Я ведь тоже в медицине кое-что смыслю. В спецшколе даже инструкция такая была: с какими повреждениями и в какой ситуации солдат сможет продолжать выполнять поставленное ему задание, а с какими, для блага того же дела, его лучше добить. Относительно такой раны двух мнений быть не может. Да и не только в ней дело, Том. Этого пока никто не знает, но полгода назад у меня начались жуткие головные боли. Я анонимно обратилась к врачам. Они поставили мне диагноз – рак. Сказали, что максимум, что мне осталось – год-полтора и что помочь здесь у нас уже невозможно. А за бугор в силу известных обстоятельств меня никто бы никогда не отпустил. Я надеялась на ваших врачей, но, так получается, что зря. Могу даже сказать тебе, что тому виной – детский дом, в котором я воспитывалась, располагался недалеко от Киева, на берегу Припяти. Я была там в восемьдесят шестом году, когда случился Чернобыль. Нас отселили из загрязненных радиацией территорий только в начале лета. Лишь спустя много лет я узнала, что за полтора месяца, что мы провели там, каждый из нас получил дозу стократно превышающую допустимую. С тех пор проблемы со здоровьем у меня случались всегда. Скрывала, конечно, как могла, да только себя ведь не обманешь. Потому и к наркотикам пристрастилась – с героином удары судьбы было переносить проще, да и боли мучили уже не так. Так что пропащая я душа, Том! И место в аду мне уже заказано. А ты говоришь, что рана пустяковая! Пустяковых проникающих ран ни на теле, ни в душе не бывает – только смертельные. Так что ты иди, спасай ее, сестрицу мою единственную. Я же вижу, как неровно ты к ней дышишь. Сможешь сделать ее счастливой – сделай. Русские бабы от ваших сильно отличаются, потому как верными и благодарными быть умеют… ценить то малое, что ваши всегда принимают как должное. Это большой дар, Том! Почти бесценный… Не обижай ее, а не то я тебя и с того света достану…
  Том хотел что-то возразить, но Немезида остановила его.
  – Ты не перебивай, слушай! Старикам моим скажешь, что любила я их, любила всегда и верила, что найду. В детдоме мне так хотелось, чтобы они увидели меня, порадовались моим успехам. Я ждала их всегда, каждый день и ночь, ждала и верила, что вот сейчас откроется дверь, войдут они и спросят: "А где тут у вас девочка, Вита Славнева?". На Новый Год дети просили у Деда Мороза – Санта Клауса по-вашему – кто что. А я – чтобы нашлись они. Боже, как же я хотела, чтобы они пришли! Но этого так и не случалось. Тогда я злилась и думала, что когда вырасту – непременно найду их и убью. А потом плакала ночами и просила у них прощения. А потом я выросла, и ждать перестала, но даже тогда мне их здорово не хватало. Ты не подумай чего – я на жалость тебя не беру, просто так хочется рассказать хоть кому-то о том, что столько лет лежало камнем на душе.
  Вбежала запыхавшаяся Саша.
  – Нашла, – сообщила она. – За углом, гад, оставил – пришлось поискать. Я подогнала к дому, так что можем ехать. Как ты, сестренка? – участливо спросила она.
  – В порядке, – Немезида слабо улыбнулась. – Идите, и да поможет вам Бог!
  – Ну, нет! Я тебя здесь просто так не оставлю, – Том подхватил ее на руки и направился к выходу.
  – Зря, Том! Мне конечно приятно, но на твоем месте я бы так не сделала.
  – Оттого я и счастлив, что нахожусь на своем… – Том улыбнулся.
  
  6
  
  В кармане Толика Ворона зазвонил телефон.
  – Папа, тебя! – Толик передал трубку.
  – Папа, тут менты нагрянули. До хрена их что-то… Сейчас возле ворот стоят, тебя требуют, ксиву какую-то гнилую пацанам в нос тычут. Чего делать-то?
  – Звони нашему адвокату. Пусть подъедет и побазарит с ними по душам, ксивы там попридирчивее глянет, нужным людям позвонит. И смотрите там в оба, чтоб не сперли чего. Знаю я эту голь ментовскую перекатную! Хрен потом кому докажешь, что вообще было… Чего хотят – сказали? – уточнил Папа.
  – Шмонать дом кажись, и тебя повязать…
  – У нас там палево есть? – спросил Папа у Толика.
  – Нету! Наркоту рассовали, стволов левых нет – только зарегистрированные. Разве что – после сегодняшнего в зале следы остались да бабки в сейфе?..
  – А что бабки? – возмутился Папа. – Бизнесмен я блин или хрен моржовый? Имею, вот и храню. – И в трубку: – Пусть шмонают. Где я – ты не знаешь. Просек?
  – Базара нет, Папа! – обиделся браток. – Не фраер дешевый. А если в зал ломиться будут – чего нам-то тогда делать?
  – А что ты сделаешь? Адвоката натрави – пусть он базарит.
  – А если и его не послушают?
  – Ну, тогда – хрен с ними! Пусть смотрят.
  – Дык там же…
  – А ты скажи, что только вечером на дежурство заступил, мол – знать ничего не знаешь, ведать не ведаешь! А те, что днем дежурили, скажешь – все со мной уехали.
  – И все?
  – И все!
  Остановились возле дома Турка. В окнах горел свет. Что творится внутри – с улицы было не разглядеть. Несколько братков ощерившись стволами, пошли вперед.
  – Блин, да здесь же одни жмурики! – сообщил Папе Ворон первым зашедший в дом и теперь вальяжно прохаживающийся по комнате.
  Папа и остальные вошли следом.
  – Ни хрена себе междусобойчик тут нарисовался! – один браток уважительно присвистнул. – Гля, братва! Тут мужику бошку почти совсем отбили! Это ж как нужно было звездануть – прикидаете? И рубаха вся в крови, но не дырявая вроде…
  – Чужая кровь, – согласился Папа. – Значит, зацепило кого-то…
  – Вон дырок-то сколько вокруг наворотили – оно и не мудрено, – согласился браток. – А Мальцу точно под лопатку врубили, прямо в насос. Наповал, даже не мучался. А вот Турка кажись, из чего-то автоматического дырявили. Или по трупу шмаляли. Хотя – вряд ли…
  – Хватит почем зря базар разводить! Бумаги ищите. Может, их и за что другое порешили… – не веря сам себе, сказал Папа.
  – Эй! А я этого козла знаю, – присмотревшись к трупу полковника, сказал другой браток. – Мент это. Меня когда год назад за скачок прессовали – мимо его кабинета в лягавке часто водили. Вот я его, козла, и срисовал. Мне еще тогда следак, сука, втирал, что если я не расколюсь – то этот, – он указал на покойного, – меня в дом с беспределом фаршмачным поселит…
  – Слышь, Папа! Тут кассетник включенный и пленка на конце… Кажись, кто-то писал ихнюю стрелку. Но то ли забрать не успели, то ли забыли – а то и вовсе это делать некому было…
  – Забирай… уходим! – бросил Папа, направляясь к выходу. – Делать тут больше нечего, а палево нарисовалось конкретное. Не хватало нам еще и за дохлого мента ответ держать.
  В машине включили кассету:
  "Оставь, Том! Какой врач? Вы тут же засветитесь! Вас возьмут, а меня тихонько добьют – вот что такое врач в этом городе. Мне уже ничем не помочь. Забирай бумаги, сестру и уходите. За улицей Чернышевского – это на юго-западе – первый поворот по трассе направо, в лесополосу. Там через пару километров начинается лес. По дороге увидите деревянную беседку. Сразу за ней нырнете вправо и глушите мотор. Ждите. В час ночи мимо вас по дороге проедет автомобиль. Подождите еще минут пять минут, и – вперед. Сразу за поворотом стоит КПП…"
  – Их было двое – вот в чем фокус. Двое… – стукнул кулаком по двери Папа. – Как же я раньше этого не просек? Ладно, еще ни хрена не потеряно. Бумаги у них. Одна ранена, вторая – полное фуфло. Правда, с ними крендель какой-то… Ну, да хрен и с ним – справимся! У нас, как-никак, двадцать стволов против их, в лучшем случае – трех.
  Он взглянул на часы. Те показывали без двадцати час.
  – Гони на Чернышевского, – сказал Папа сидевшему за баранкой братку. – Если все сложится в ёлочку – успеем!
  
  ГЛАВА 12.
  ПРОИГРАВШИЙ ВЫБЫВАЕТ
  1
  
  Обыск шел полным ходом, в отсутствие хозяина, без понятых, и с явными нарушениями всех мыслимых и немыслимых правил и инструкций.
  Папины братки, охранявшие дом, вяло ходили вслед за суетящимися ментами. Вместе с ними бегал и адвокат по фамилии Короткевич. Его пухленькое краснощекое личико побагровело как переспевший помидор и выражало крайнюю степень озабоченности действиями властей.
  – Я позвоню Антону Семеновичу! Вы слышите? У вас будут крупные, очень крупные неприятности. Я обращусь в коллегию…
  Он причитал и уговаривал, ссылался на нормативные акты и постановления, законы и Конституцию, нормы международного права и Декларацию Прав Человека, грозил всеми инстанциями вплоть до Верховного Суда и Гаагского военного трибунала. Не побрезговал вспомнить он, бывший партиец, и имя Господне вкупе с карой небесной. Но ничего не помогало.
  Наконец следствие добралось до закрытых дверей в зал.
  – Откройте эту дверь, – сказал невысокий следак в штатском.
  – Никак невозможно, – развел руками браток.
  – Это еще почему?
  – Ключи только у хозяина.
  – Будем ломать, – безразлично заметил следак.
  – Вы не имеете права! Это же частная собственность! Вы знаете, чем это чревато?
  – Можно вас на минутку? – вежливо отозвал Короткевича в сторону следак. И когда их никто уже не слышал, сказал: – Мой тебе совет, индюк! Испарись отсюда по-хорошему или заткнись. В противном случае – завтра своей адвокатской лицензией можешь жопу подтирать. Чтобы тебе стало понятнее, с кем ты имеешь дело, – кое-что тебе покажу.
  Он достал из кармана какое-то удостоверение и развернул перед носом адвоката. Тот долго вглядывался, и выражение его раскрасневшегося лица начало меняться прямо на глазах.
  Крепкая дубовая дверь, укрепленная металлическими пластинами еще сдерживала натиск атакующих, а адвокат трясущимися пухлыми ручонками уже заводил во дворе мотор своего навороченного, купленного совсем недавно в кредит "буммера".
  Наконец дверь сдалась и рухнула вместе с частью стены внутрь запертой комнаты.
  Следы случившейся днем перестрелки обнаружились почти сразу – затертые кровяные пятна на полу, дыры от выковырянных из стен пуль.
  Следак отозвал в другую комнату одного охранника.
  – Как тебя зовут, милейший?
  – Я вам, "гражданин-начальник-звания-не-имеющий", не милейший, – возмутился тот. – Бабу свою дома так называйте… Стасом меня кличут. Чего надо-то?
  Следак близко придвинулся к Стасу и обнял его за плечо. А затем что-то острое впилось тому под ребро. Стас опустил глаза и увидел блестящее стальное лезвие ножа. На руках держащего нож человека были надеты легкие перчатки, а в глазах – легко читался могильный холод прирожденного убийцы.
  – Где Сандал? – тихо спросил странный следак. – Многим, наверное, будет искренне жаль, что ты оказал сопротивление и умер, а в воровском мире ты наверняка станешь героем… мертвым героем! Ну?
  – Я… правда… не знаю… Звонили ему на мобильник, но никто…
  Нож вспорол кожу и уперся в ребро. По рубашке потекла теплая алая кровь. Глаза братка стали размером с полтинники. Он резво выдохнул воздух, задержал дыхание и втянул в себя грудь.
  – У меня очень мало времени, а вас здесь целая куча… Кто-нибудь обязательно скажет, я уверен. И останется жить… Попытка последняя, – острие ножа еще глубже погрузилось в тело.
  – Поехал к Турку. Там должен быть Малец, а у него – бумаги…
  – Адрес?
  – Академика Павлова, 34 – это частный сектор, – на одном дыхании выпалил браток и почувствовал, как нож потихоньку стал возвращаться назад.
  – Молодец! – похвалил следак и снисходительно добавил: – Пока живи…
  И вывел братка в коридор.
  – Следственная группа и эксперты работают по плану… Остальным – пакуйте этих уродов, и общий отбой, – он достал мобильник и набрал номер: – Гюрза? Все путем – академика Павлова, 34. Работайте быстро – бумаги час-полтора назад были еще там. И вот еще что… свяжись с центром наблюдения. Пусть пробьют телефон Сандала по спутнику. Держи меня на проводе… Все, конец связи…
  
  2
  
  Через семь минут после состоявшегося разговора Гюрза во главе двух штурмовых групп общей численностью в пятнадцать человек ворвался во двор дома номер тридцать четыре по улице академика Павлова. Там его ожидало то, что он, собственно говоря, и ожидал увидеть – бойня. Грозный Гюрза в бронежилете, шлеме с пуленепробиваемым плексигласовым стеклом, при облегченном штурмовом "Кедре" самом последней модификации и иными спецназовскими примочками и прибамбасами стоял посреди комнаты и жестами раздавал подчиненным приказы.
  – "Первый", "Первый", я – "Тринадцатый", – сказал он в находящийся у губ микрофон. – Докладываю: на место прибыли. Здесь все подметено. Вижу троих "двухсотых". Один из них бывший наш. Уточните местоположение объекта.
  – Вас понял, "Тринадцатый". Одну минутку… квадрат 145-11, передвигаются в сторону милицейского поста в квадрате 145-13. Будут на месте… через три-пять минут.
  – Поднимайте пост по тревоге, пусть задержат. Будем там минут через десять… Вероятность – девяносто девять процентов, что они уходят с грузом. Конец связи.
  Гюрза опустился на колени перед мертвым полковником, провел пальцами в перчатках по изгибу сломанной шеи и уважительно кивнул.
  Он хорошо знал этот удар, где и как его учат наносить и сколько нужно потратить сил и времени, чтобы научиться убивать так. А еще – он прекрасно помнил, кто именно из выпускников их спецшколы за последние десять лет смог бы нанести такой удар. Из тех, кто вращался сейчас в округе Н-ска, не считая его самого, – таких было двое.
  Труп одного из них он вчера видел собственными глазами. Значит, оставалась только она…
  Гюрза потрогал начавшую подсыхать на рубашке полковника кровь. Подняв стекло, он по-звериному понюхал ее и даже лизнул. Сомнений не оставалось – она была здесь. Она ранена, возможно – даже мертва. Вероятнее всего – находится у этих, но если это не так, то, не исключено, что под шумок сумеет таки улизнуть…
  Тогда ему на глаза начальства лучше не показываться. Впрочем, он этого делать и не собирался. Так что ничего ему не будет… Просто пока нужно изображать видимость добросовестного выполнения своих служебных обязанностей, не оглядываясь назад и не думая о последствиях. А там все приложится само собой, – Гюрза был уверен в этом.
  – Тут магнитофон кассетный включен, – заметил один из бойцов. – Пленки нет.
  – А еще – это, – другой протянул Гюрзе три ксерокопии и один настоящий фрагмент карты профессора. – Нашел в столе… Лежало совершенно открыто, прямо наверху… – пояснил он, указывая на открытый ящик.
  Гюрза окинул одобряющим взглядом своих оперативников и скомандовал:
  – Уходим!
  Минуту спустя два закрытых голубых микроавтобуса "Форд-Транзит" на высокой скорости рванули в ночь. Сидящие в них люди были так увлечены погоней и подготовкой к предстоящему, возможно – решающему бою, что даже не обратили внимания на то, что следом за ними устремились две неприметные с виду девятки и бортовой пассажирский "Газ-54" с форсированным движком, в котором находилась подслушивающая аппаратура, фиксирующая каждое сказанное Гюрзой и его людьми слово.
  
  3
  
  Бледный как смерть Том сидел за рулем. Руки его заметно дрожали, но вел он уверенно. Саша на заднем сидении держала на коленях голову Немезиды и, поглаживая по волосам, тихо приговаривала:
  – Ты потерпи, сестричка! Потерпи! Хорошо? Ты только не умирай, ладно? Ты же сильная…– говорила она и незаметно вытирала то и дело накатывающие на глаза слезы. – Все будет хорошо, вот увидишь! Я знаю, я верю, что все будет хорошо!
  – Какая она была? – неожиданно спросила Немезида.
  – Кто? – удивилась Саша.
  – Она, та женщина, что стала твоей новой матерью.
  – Она была очень хорошая, и добрая… Она любила меня, а я – её. И очень тосковала потом, когда ее не стало. Она никогда ни словом, ни жестом не обмолвилась, что я ей была не родной. Вспоминая, я по-прежнему думаю о ней как о маме, и называю мамой…
  – Тебе повезло, сестричка! Если бы ты только знала, как тебе повезло! У меня никогда ничего подобного не было и, наверное, уже не будет.
  – Будет! Вот только доберемся до Лондона – и будет у нас с тобой новая мама… родная! Ты только потерпи, хорошо? Дай мне слово, что ты не умрешь!
  – Бог мой! Да ведь мы все когда-нибудь умрем! Одни раньше, другие – позже, но все… Это неизбежно! – Немезида попыталась улыбнуться. – И только один Господь Бог, наверное, знает точно – кто и когда.
  Они свернули за беседку, Том заглушил мотор и вышел на свежий воздух.
  Саша тихо плакала.
  – Ну, хорошо – даю! – заметив это, сказала Неми. – Но и ты пообещай мне кое-что.
  – Все, что угодно…
  – Но ведь ты даже не знаешь, о чем я хочу тебя попросить? – Неми слабо улыбнулась. – Предупреждаю сразу – сделать это будет непросто и думаю, что твой поступок не совсем понравится, а точнее – совсем не понравится Тому.
  – Ты хочешь, чтобы я уничтожила бумаги?
  Неми кивнула. В глазах ее светился вопрос: "ну что, возьмешься?".
  – Обещаешь?
  – Обещаю! Но почему?
  – Потому, что эти бумаги приносят людям лишь зло. Одно только зло и еще – страдания. А на пороге вечности слабый и уязвимый по сути своей человек начинает чаще задумываться о зле как о чем-то чуждом, неестественном и не вполне нормальном. И инстинктивно – видимо, стремясь загладить свою вину перед Создателем – сделать так, чтобы после него этого зла стало меньше. А еще потому, что человечество нельзя сделать счастливее помимо его воли. Нельзя! Я это поняла давно – просто боялась себе признаться в столь очевидном выводе. Да и пожить хотелось, конечно. Так каково же будет твое последнее слово?
  – Обещаю!
  – Вот и хорошо, вот и славно, – глаза ее устало закрылись.
  – А пожить… Пожить ты еще поживешь, сестричка! И я знаю, что мы непременно побродим с тобой по мощеным старым лондонским улочкам и все, что с нами случилось здесь, будет казаться не более чем сном – дурным и очень гадким сном, – не в силах скрыть слезы, Саша просто утирала их рукавом.
  Вернулся Том.
  – Машина идет, – сосредоточенно заметил он.
  Из-за деревьев мелькнул свет фар автомобиля направляющегося к КПП.
  – Засекай пять минут, – слабо сказала Немезида. – Сейчас они отправятся со старой сменой принимать дежурство. Все как обычно: бумаги, оружие, инвентарь и прочее… Пока новый дежурный распишется в журнале за получение оружия, а старый – за его сдачу, пока дойдут от КПП до поста – за это время нужно успеть проскочить.
  – А что будет, если мы не успеем или потревожим их, и они поднимут тревогу?
  – Тогда почти наверняка – нас схватят. Если не здесь, то где-нибудь там, на трассе. Прижмут к обочине, а то и попросту расстреляют машину с вертолета. Скажут – опасные преступники были и все такое… Бумаги тихо изымут, а наши тела похоронят на городском кладбище в безымянных могилах.
  – Почему же в безымянных? – удивилась Саша.
  – А ты что же хотела, чтобы на всю страну передали, что застрелены популярная в городе журналистка, английский шпион и сотрудница отечественной спецслужбы, и что у них изъяты секретные материалы, способные уничтожить целые регионы почище многотонной ядерной бомбы? Бог ты мой! Да неужели же за своей борьбой с авторитетами, сидящими в уютных чиновничьих креслах, ты не разглядела самого главного?
  – Чего? – удивилась Саша.
  – Кто бы ни пришел в этой стране к власти – мы всегда, понимаешь, всегда будем жить плохо!
  – Но почему?
  – Потому, что в отличие от них, – Неми указала на Тома, – для нашего человека власть – это и есть способ зажить хорошо. Потому и бьются за нее нынче так самозабвенно. Ведь что такое власть скажем в Средние века? Был монарх, и все знали, что он от Бога. Были приближенные к монарху особы, которые поколениями служили наместнику Бога на земле. Все было ясно, просто и на многие века вперед предопределено. А сейчас что? Власть быстротечна. Четыре-пять лет – и правитель сходит с арены, приходит новый. И приходя, приводит с собой на Олимп новых себе служителей. Где гарантии, что этот новый монарх оставит у своего трона кого-то из тех, что служили старому? Поэтому за отпущенное находящимся у власти особам короткое время нужно либо успеть украсть столько, чтобы хватило на всю оставшуюся жизнь, либо столько, чтобы и при новом правителе заставить с собой считаться. Все это множится на наш национальный максимализм, выраженный в пословице: "Если красть, то миллион, а если спать, то непременно с королевой!", – вот мы и получаем разумное объяснение того, что сегодня имеем.
  Если добавить ко всему этому почти поголовную нашу лень, пофигизм, бескультурье, неумение и нежелание долгим и тяжким трудом честно зарабатывать себе на жизнь и замешать на низком профессиональном уровне управленческого аппарата, идиотских законах и таком же их исполнении – получается и вовсе неприглядная картина. Имя ей – Отечество, которое болело, болеет, и будет болеть всегда. Ничего не изменят ни новые правители, ни новые законы, ни новые времена. Мы такие же, как наши деды и отцы, а наши дети будут такими же, как мы. Получается замкнутый круг. Я не вижу никакого выхода из этой ситуации кроме одного – Родину, в отличие от матери, поменять можно. Тем более, если и мать, и новая Родина удивительным образом оказываются в одном месте, – Неми слабо улыбнулась. – Если тебе не нравится жить там и так, как ты живешь, – уезжай. Попробуй в другом месте, среди других людей зажить лучше. Именно поэтому я приняла такое решение. Не суди меня за него строго.
  – Ну что ты! У меня и в мыслях не было… Я вовсе тебя не осуждаю. Ты права, права во всем!
  – Время, – сказал Том и завел мотор.
  Луна слабо освещала им путь. Они медленно с выключенными фарами продвигались по разбитой дороге сквозь ночной лес. За поворотом взору открылся опушенный шлагбаум и несколько вдали – свет сторожки, где принимала дежурство новая смена.
  Подъехали к преграждавшему путь препятствию. Саша вышла и подняла шлагбаум. Том проехал. Саша вернула шлагбаум в первоначальное положение и быстро вернулась в машину. Том снова нажал на газ. Сашино сердце стучало так сильно, что казалось – вот-вот выпрыгнет из груди. Она крепко сжимала рукоять пистолета Немезиды, который дал ей Том. Но ничего не случилось, они благополучно достигли поворота налево. Здесь, как и говорила Неми, Том включил ближний свет и добавил скорости. Дорога была пустынна. Кое-где колеса их машины пробуксовывали в лужах оставшихся от недавних дождей. Но в целом – они удачно добрались до поворота на трассу.
  Здесь в лунном ночном свете им открылась удивительная картина: ровная и блестящая, как гладь моря в штиль пустынная дорога. Ни единого автомобиля не было на ней в пределах видимости ни в одну, ни в другую сторону. Том свернул на трассу, включил дальний свет и еще добавил скорости.
  – Прорвались, – сказал он, наконец. – Черт! Неужели все закончилось?
  – Все закончится только тогда, когда ты откроешь своим ключом свой Лондонский дом или квартиру – не знаю, что там у тебя, – слабо заметила Немезида. – Пока ты в России, не кончилось ничего. Бой продолжается. Так что будь готов к любым сюрпризам, Том!
  – Куда дальше? – спросила Саша.
  – Все пути ведут в Рим, – говорили в старину римляне. А у вас по-другому – все пути ведут в Москву. Значит, едем туда, – заметил Том и поудобнее устроился в водительском кресле.
  
  4
  
  Сигнал тревоги поступил на блокпост в шесть минут второго, как раз в тот момент, когда Саша опускала на место тяжелого журавля шлагбаума. Заступивший на дежурство капитан Копалев испытующе посмотрел на только что сменившегося старшего лейтенанта Суворова.
  – Пропала ночь, Вася! – горестно сказал он. – По нашему направлению прорываются из города какие-то уроды. Сказали – задержать минут на десять-пятнадцать, пока спецподразделение подоспеет. Если справимся – премии обещают и ордена.
  Старшина Куцый и сержант Звонов тревожно переглянулись.
  – И что, много их? – спросил Куцый.
  – Два джипа, "Вольво" и "Ниссан", – ответил Копалев.
  – Ни хрена себе! – от удивления Звонов даже присвистнул.
  – Чем держать-то? – развел руками старший лейтенант. – У нас ведь всего один автомат с единственным же рожком, да два пистолета!
  – Ну почему же?! Есть еще жезл, – невесело добавил сержант Звонов. – А мы их жезлом… да по мордасам, гадов, по мордасам!
  – Да, держать нечем, – согласился капитан. – Только, сдается мне, что если струсим – попрут нас всех из органов, как пить дать – попрут! Так что выполнять приказ все же придется. Все, хватит болтать. Всем на дорогу, – как старший по званию взял он на себя ответственность за руководство операцией.
  Когда они подоспели к шлагбауму, никого еще видно не было. Только откуда-то оттуда, с той стороны дороги вроде бы слышался удаляющийся рокот мотора. Впрочем, такое бывало частенько. Недавно вот начался сезон на утку, и охотники из окрестных сел регулярно наезжали на озера, что находились в пяти километрах правее от их блокпоста. Так что к шуму моторов с той стороны дороги по ночам, равно как и к заутренней пальбе, – милиционеры уже успели попривыкнуть.
  Куцый, засевший за деревьями, держал автомат, а офицеры – по "Макарову". В руках Звонова кроме гаишного жезла и сумки с квитанциями и бутербродом, который утром завернула ему на работу жена, ничего не было.
  Наконец из-за деревьев со стороны города заплясали многочисленные огоньки автомобильных фар.
  – Ты их только тормозни, Вася, – неуверенно сказал Звонову капитан. – Мы их в засаде ждать будем… Ежели что – падай в кювет, а мы сразу стрелять начнем, – посоветовал он, прячась за крупный ствол дерева.
  Его примеру последовал и старший лейтенант.
  Сержант стоял на дороге, как тополь на Плющихе, один на один со своими страхами. Он чувствовал, как от напряжения неприятно дрожат колени, а к горлу подкатывает противный ком. И угораздила же его нелегкая пойти на эту работу?! Вон брательник его младшой, Митька! Тот никуда из родного села – ни ногой. Главным инженером на бывшем колхозном МТС работает. Так уж и дом себе какой справный отгрохал – все село завидует, и уважение немалое имеет. Вот и жена у брата – баба спорая, на все руки мастерица. А все почему? Потому как сельская… И детишек у них трое…
  А у него, сержанта Звонова, все не как у людей! Жена городская – бухгалтером в частной фирме работает. Потому больше него в три раза и получает! Вечно ее дома не бывает: то у нее отчеты, то проверки, то годовые, то иная какая дребедень. Вот только кума ему по секрету на днях сказывала, что роман у его жены с ихним начальничком. Потому и дома ей не сидится.
  – Дрючит он твою Катюху во все дыры и по несколько раз на день, – злорадно заметила кума. – Как что: "Катерина Николаевна, зайдите ко мне!". И тут же дверку на ключик закрывает. Через полчасика появляется твоя мадама потисканная, и сразу марафетик начинает наводить: губки там подкрасит, стрелочки подведет. А часа через два снова: "Катерина Николаевна, зайдите ко мне!". Это же у нас на работе все знают! А что? Баба она видная, сексапильная, не глупая, одевается, опять же таки, со вкусом…
  Сержант не поверил.
  "Это кума из зависти так на мою…", – решил он. Сама, мол, ему сколько раз намекала насчет того, что: "что то за кума, что под кумом не была?". Но сержант всякий раз отказывался, потому, как любит он свою благоверную, очень любит! И изменять ей ничуточки не хочет. И Катька его, похоже, тоже любит. Вот хотя бы: бутерброды утром сделала, а вчера – рубаху постирала…
  Но червь сомнения уже закрался в его душу. А потому – все сегодняшнее дежурство он только и делал, что думал об этом. И вот на тебе: под самую, можно сказать, завязку такая оказия приключилась!
  Машины показались из-за поворота. Первым шел приземистый "Ниссан-Санни". За ним – красавец "Вольво S-70". Замыкали процессию два крепких одинаковых "Опеля-Фронтера".
  Ослепленный фарами Звонов вытянул вперед жезл и прикрыл глаза рукой. "Ниссан" остановился возле самого шлагбаума. Стекло медленно опустилось вниз, и показалась стриженая голова Папиного братка.
  – Здорово, служивый! – нагловато заявил, испытывающе глядя на сержанта. – Мы тут малехо подзадержались, кажись?.. Тачка тут одна у вас только что проехала. Трое в ней должно было быть: мужик и две бабы одинаковые. Так чё – видел, когда проехали?
  – Никто здесь не проезжал, – удивился Звонов. – А у вас я документики попрошу…
  – Чё? – взревел браток.
  – Документики, говорю, покажите – на машину и права…
  – Не дури, служивый! Некогда нам… Подымай свою железяку, опаздываем мы…
  – Сержант Звонов! – наконец вспомнил представиться служитель закона. – Па-пра-шу вас, гражданин хороший, без фамильярностей! Документики предъявите!
  – Нет ну ты чё, служивый, туго всасываешь, что ли? Говорю же тебе по-человечески: опаздываем мы! А ты с пол-оборота в пузырь лезешь…
  Заднее стекло начало так же медленно опускаться, и сержант вдруг понял, что сейчас произойдет. Не мешкая более ни секунды, он прыгнул в кювет, упал на грязную землю и резво покатился в сторону деревьев. В глазах братка, только что разговаривающего с ним, застыло глубочайшее изумление. Столь же ошарашен был и другой, открывший стекло сзади и держащий в разукрашенных перстнями пальцах пятидесятидолларовую купюру.
  И тут грохнул выстрел, прицельный и громкий. Держащего меж пальцев баксы братка откинуло внутрь машины. Второй – тот, что только что говорил с сержантом, инстинктивно нырнул вниз. Это и спасло ему жизнь, ибо старший лейтенант Суворов, стрелявший в него вторым выстрелом, являлся действительным отличником боевой подготовки в своей роте. Пуля скользнула по верхнему краю опущенного стекла и нашла водителя "Ниссана", прыткостью сидящего рядом с ним братка не отличавшегося.
  Следом за двумя выстрелами старшего лейтенанта ожил автомат старшины. Короткая очередь с другой стороны дороги вспорола переднюю шину стоящего в голове колонны "Ниссана", а пуля капитана Копалева попала точно в бензобак злосчастной машины. Браток, который секундой раньше успел счастливо избежать смерти от пули старшего лейтенанта и уже выбирался было наружу из ставшего тесным и смертельно опасным салона автомобиля, – получил чудовищный огненный удар в спину. Еще живым, но ярко пылающим факелом взмыл он над взорвавшимся автомобилем и упал метрах в тридцати от места, откуда начал свой последний полёт.
  На заднем сидении "Ниссана", возле убиенного старшим лейтенантом любителя татуировок, находились еще двое. Взрыв бензобака застал их застывшими от ужаса при виде мертвого тела с простреленной головой.
  Все это произошло за считанные секунды. Папины "торпеды" не успели толком даже опомниться, как скоро расправившиеся с первой машиной менты занялись второй. Пули зацокали по блестящей обшивке "Вольво" не причиняя тому никакого вреда. Пуленепробиваемые стекла, специальные колеса и укрепленный стальными пластинами корпус автомобиля, в котором находился Папа, могли выдержать прямое попадание из гранатомета, а мощное дно – взрыв противотанковой мины большой мощности. Но служители закона этого не знали, продолжая бессмысленно тратить боеприпасы и время на бесполезную попытку превратить второй по очередности автомобиль в подобие первого, создав тем самым для остальных непреодолимое препятствие для продвижения вперед.
  Братки в задних джипах, наконец, опомнились. Словно по команде синхронно отворились все двери, и шквальный ответный огонь ударил по мерцающим из-за темных стволов вспышкам. Ночной лес вздрогнул от смертоносной канонады.
  Безоружный и оставшийся без внимания сержант Звонов вскочил на ноги и побежал. Под ногами трещали сучья, корни деревьев, казалось, пытались схватить его за лодыжки, но сержант не обращал на это никакого внимания. Прочь, подальше от этого места, где каждый вздох, каждый шаг может стать последним. Прочь из этой бойни, прочь с этой работы. Прочь! Прочь!
  Меж тем бой у КПП продолжался. Лежащий за стволом громадной сосны капитан Копалев мучительно считал, сколько раз он выстрелил, и сколько патронов у него еще осталось. Молчал автомат старшины и пистолет старшего лейтенанта.
  "Убиты или затаились?", – мучительно думал капитан.
  Старший лейтенант судьбу решил не искушать, отщелкнул обойму и кончиком пальца сосчитал в ней бугорки патронов.
  "Четыре", – с ужасом обнаружил он и вспомнил, как в каком-то фильме видел, как осажденный бандитами главный герой оставлял последнюю пулю для себя. Там правда вовремя подоспела подмога, и убивать себя главному герою не пришлось. В реальной жизни так не бывает.
  Суворов вернул обойму на место и краем глаза увидел обходящих его справа двоих бандитов. Лейтенант прицелился и нажал на курок. Но выстрела не последовало. Он передернул затвор, но и это не помогло – снова осечка. Пришлось выкидывать патрон. Наконец, выстрел прозвучал, но пуля ушла далеко в сторону. Братки, заметив его позицию, открыли огонь из автоматов. Но старшой успел таки перекатиться за соседний ствол.
  Теперь он прицелился лучше, и его пуля достала таки одного из нападавших. Второй упал на землю и пополз. Суворов видел его и лихорадочно думал над тем, что ему делать с тем самым последним патроном, который герой фильма берег для себя.
  "Будь что будет!", – решил он и вскинул руки. Увлеченный нападением справа, он не заметил двоих братков обходящих его слева. Выстрел лейтенанта и автоматная очередь заходящего теперь со спины братка прозвучали почти одновременно. Ползущий человек тут же уткнулся лицом в землю, а лейтенанта прошило тремя пулями сразу. Тело его обмякло и привалилось к стволу сосны.
  
  Старшина Куцый патронов не считал и ни о чем таком, подобно лейтенанту и капитану, не думал. Заметив обходящих и его братков, он послал в их сторону короткую очередь. Разумеется – не попал, но напуганные бандюги тут же залегли и больше не делали попыток продвинуться вперед.
  Сложнее пришлось капитану.
  Заметив силуэт одного из бандитов, подбирающихся к нему, он выстрелил. Не попал. Тут же выстрелил снова, но бандит и на этот раз устоял на ногах. Находящийся на пределе нервного срыва капитан давил и давил на спусковой крючок до тех пор, пока не раздался сухой щелчок пустой обоймы. И тогда коварный враг начал падать. Капитан удовлетворенно улыбнулся, но краем глаза заметил смело поднявшегося в полный рост и медленно идущего к нему верзилу с автоматом. Сердце сжалось от нечеловеческого страха. Капитан всем телом впечатался в ствол сосны, как будто тот мог защитить его от надвигающегося врага.
  – Ну, чё, падла ментовская?! – улыбаясь железными коронками и подняв автомат, спросил бандит. – Говори, сука, кто на нас натравил?
  Из-за ствола очень вовремя выглянул старшина. Во взгляде капитана появился огонек надежды. Это заметил и верзила. И обернулся. Но старшина уже давил на гашетку.
  Верзилу опустило на землю рядом с капитаном. И тут от машин грохнул специфический одиночный выстрел. Старшина уронил автомат, схватился за грудь руками и с мученическим выражением на лице упал на землю.
  Капитан прикинул расстояние до автомата верзилы и решился на рывок. Пуля подняла с земли фонтанчик из сухих прошлогодних листьев и мелких сучков прямо у ног капитана. Пришлось возвращаться.
  "Не иначе как из снайперки лупят?!", – с ужасом подумал капитан.
  – Мент, выходи! – крикнул кто-то от машин. – Выходи, базар есть…
  Но капитан идти не думал, так как знал, что за этим последует верная смерть.
  "Где же этот гребаный спецназ?", – в сердцах сплюнул он.
  И видимо Господь услышал его молитвы.
  Из леса с той стороны дороги грянул выстрел, за ним еще один, и еще… Кто-то невидимый у машин заорал благим матом. Открыли ответную пальбу.
  Грохот в ночном лесу стоял такой, что хотелось заткнуть уши. Но и сквозь него капитан услышал странный металлический звук. Выглянув из своего убежища, он заметил, что водитель "Вольво" толкает бампером горящий остов "Ниссана" в кювет. Ему оставалось совсем немного, а затем, учитывая необычность "Вольво", главному бандиту (а в том, что в "Вольво" сидит именно главарь, – капитан почему-то ни на секунду не усомнился) ничего не стоило протаранить шлагбаум и под прикрытием завязавшегося боя слинять с этого места.
  Капитан снова бросился за автоматом. Теперь занятые боем бандиты внимания на него не обращали. Капитан вернулся под защиту укрывавшего его дерева и выглянул, оценивая ситуацию. Надо сказать, что сделал он это очень вовремя. Прямо на него несся галопом низенький толстый мужик с лошадиной челюстью. Несся, похоже, безо всякой там задней мысли – попросту драпал. Позволить ему уйти капитан не мог, а потому, не раздумывая, выстрелил. Но непривычный автомат бросило отдачей вверх, и прицельной очереди не получилось. Мужик, не останавливаясь, махнул рукой, и у ног капитана упала граната. Сердце подпрыгнуло до самого горла, а глаза чуть не выскочили из орбит, но взрыва не последовало. Переведя дыхание, капитан узрел, что его противник то ли в спешке, то ли с перепугу – забыл вытащить из гранаты кольцо. На такой подарок со стороны врага капитан и не надеялся. Он снова высунулся из-за дерева и прицелился по лежащему с зажатыми ушами толстяку. На этот раз, по меньшей мере – одна пуля попала в цель. Мужика дернуло и развернуло на спину. Больше признаков жизни он не подавал.
  Ведомый непонятным инстинктом капитан выдернул чеку и, сломя голову, с криком "Ура!" бросился к бронированному автомобилю.
  Из машины его маневр, несомненно, заметили и… оценили. Возможно, даже рассмотрели, что у него в руке. Бешеный мент с такой самоуверенной страстью несся на врага, что нервы сидящих в автомобиле дрогнули. Левое заднее стекло стало опускаться и из-за него показалось дуло автомата. Стрелок давил на гашетку, а капитан бросал гранату.
  До машины было метров пятнадцать-двадцать. Две пули прожужжали совсем рядом, третья разворотила капитану плечо, а еще одна впилась в ногу. Зато граната, брошенная им, влетела в салон автомобиля точно, тютелька в тютельку за опущенное стекло.
  Но капитан этого уже не видел. Скошенный попавшими в него пулями он упал на землю, больно ударился головой о пень и потерял сознание.
  Чудовищный взрыв потряс "Вольво" изнутри. Наружу из всех щелей повалил черно-смолистый дым. Целый с виду автомобиль как бы сам по себе съехал в кювет и заглох.
  Меж тем бой продолжался. Один из джипов горел так же, как "Ниссан". В лесу стало светло, как днем.
  Толик Ворон злорадно поймал в прицеле автомата одинокую фигуру наступавшего спеца, прицелился чуть ниже стеклянной маски, где была видна голая кожа шеи, и нажал на курок. Он даже увидел что, падая, человек в буквальном смысле уронил на землю голову, оторванную его выстрелом. Столь меткое попадание не могло не радовать.
  Толик заметил, как еще один браток, укрывшийся слева за деревьями, так же снес с ног неосторожного спеца. Зато правее от него свалился на землю жмуриком друг Толяна – Витя Башка. Колеса второго "Опеля", за которыми укрывался Паша Музыка были прострелены, наверное, добрым десятком пуль. Но Паша был жив. Он зло ощерился и выдернул чеку ручной гранаты.
  – Получите, суки ментовские! – заорал он и швырнул гранату в сторону наступавших спецназовцев.
  Где-то сзади и спереди меж стволов почти одновременно громыхнули два взрыва. Страшно закричал раненый штурмовик. При свете вспышки Толян отчетливо разглядел его. Тот катался по земле и держался за ногу. Толик разрядил в его сторону всю обойму. Человек замер без движения.
  И тут взорвался второй "Опель".
  Не иначе как спецы шандарахнули по нему реактивным снарядом. На месте, где только что был Паша, сейчас бушевало безжалостное пламя. Который уже раз за сегодняшний вечер ставший последнее время необычайно набожным Толик осенил себя крестным знаменем. "Еще одна мытарствующая душа отмучилась, – подумал он, оглядываясь по сторонам. Интересно, а Папа-то хоть прорвался?".
  Толик обернулся и обомлел. Из хваленого Папиного наполовину автомобиля, наполовину – танка валил густой черный дым, и виднелись желто-красные язычки пламени.
  Толик почему-то стал считать: "сколько же человек было там вместе с Папой?".
  И перекрестился три раза.
  "Кто же остался?", – холодея от ужаса, подумал он и завертел по сторонам головой.
  Слева, привалившись к дереву, сидел и тяжело дышал Вова Пряник – а больше никого видно не было. Лишь где-то там, за горящей машиной одиночными знакомо ухал кто-то из их пацанов. Кто? Черт его теперь разберет!
  "Что же делать?", – Толик похлопал по карманам в поисках запасной обоймы. Но карманы были пусты.
  "Выходит – все… Отвоевался!", – подумал он и увидел в нескольких шагах от себя отброшенный взрывом автомат Паши Музыки. Не раздумывая, Толик бросился к нему, и в тот же миг чем-то раскаленным обожгло в боку.
  – Черт! – ругнулся Толик, откатываясь под новое дерево и ощупывая бок рукой. – Черт! – повторил он, без труда узнавая в теплой и влажно-липкой жидкости на руке кровь.
  Он выглянул из-за ствола и увидел, как дернулось прошитое сразу несколькими пулями тело Вовчика. Замолчал и пистолет там, за пылающим остовом автомобиля. Все было кончено. Похоже, он остался совсем один.
  В этот момент Толику стало безумно страшно. Он тяжело сглотнул и снова потрогал простреленный бок. Крови на прелых прошлогодних и новых – опавших уже в этом году листьях, что были под ним, – натекло много. Голова от кровопотери и пережитого страха начинала кружиться, а в ушах противно звенело.
  Преодолевая внезапно навалившуюся слабость, Толик поднял автомат и выпустил по темному лесу, туда, где предположительно находились враги, пару длинных автоматных очередей. И на секунду застыл, привлеченный геометрически правильным, абсолютно круглым бликом на мгновение мелькнувшем в отблесках пламени. Толик присмотрелся и, кажется, даже увидел его – холодные глаза прирожденного убийцы смотрели на Толика сквозь оптический прицел.
  "Ну и пусть!", – успел безразлично подумать Толик, прежде чем мир разорвался на тысячи частей вместе с его непутевой головой.
  
  5
  
  Гюрза осматривал поле боя и докладывал на базу.
  – "Первый", "Первый", я – "Тринадцатый"! Докладываю: наши потери – пять "двухсотых" и два "трехсотых". У противника – двенадцать "двухсотых" вижу и несколько, предположительно до десятка, в горящих машинах. Личный состав блокпоста: два "двухсотых", один "трехсотый" и один исчез. Всех "трехсотых" в том числе и с поста я уже отправил в город. Высылайте группу санитаров – здесь срочно нужно прибрать.
  – "Тринадцатый", я – "Первый"! Что с бумагами?
  – Если они здесь и были, то вероятность сто к одному что – уничтожены. До прибытия санитаров попробую поискать сам. Но думаю, что шансов мало потому, что все машины сгорели.
  – Вас понял, "Тринадцатый"! Продолжайте работу…
  Пока его оперативники обыскивали в поисках бумаг трупы людей Папы, Гюрза прошел за шлагбаум, посветил фонариком на подъемную ручку, провел пальцем по небольшому пятну на еще липкой, но уже почти подсохшей поверхности и снова, подняв стекло маски, понюхал.
  Оглянувшись и заметив, что за ним никто не наблюдает, он тщательно вытер кровь со шлагбаума. Затем луч света от его фонарика упал на землю. Гюрза долго ходил по кругу, всматривался, разглядывал, трогал землю пальцами, качал головой.
  Ситуация прояснилась для него почти стопроцентно. Вот только делиться своими наблюдениями с конторой и ее людьми он совсем не обязан. В любом случае – совсем скоро ему предстояло принять решение, от которого возможно зависела вся его дальнейшая судьба. И сейчас Гюрза всерьез прикидывал самые разные варианты.
  Очень уж специфично развивались события – не воспользоваться представившейся возможностью было просто глупо. Гюрза знал, что такой шанс выпадает едва ли ни раз в жизни.
  И он принял для себя это решение…
  
  Полковник, командующий спецподразделением находящимся буквально в километре от места сражения, смотрел на оператора выполняющего радиоперехват.
  Тот отрицательно покачал головой.
  – Ты уверен, что нас не засекли и не подсовывают утку?
  – Так точно, товарищ полковник!
  Полковник вышел из машины и махнул рукой:
  – Всем отбой, – сказал он устало – так, словно именно ему довелось пережить только что бой и гибель боевых товарищей.
  Впрочем, причин для огорчения у полковника было предостаточно. Операция провалена, и за это по головке не погладят. Мало того, спросят именно с него, с полковника, потому, что он руководил этой операцией в Н-ске.
  И что с того, что идея отдать инициативу противнику и попытаться отбить у него бумаги на самой последней стадии операции пришла в голову самому хозяину? Что с того, что именно для этого он встречался с самым главным конкурентом и сумел зародить в голове того сомнение относительно необходимости немедленного уничтожения бумаг?
  У самого главного конкурента в услужении ходят редчайшие дуреломы, стиль работы которых хорошо известен не только у нас в стране, но и далеко за ее пределами. Им так долго твердили, что бумаги нужно уничтожить, что они, похоже, и в мыслях не допускали расстроиться если, в конце концов, все случится именно так. И вот бумаги уничтожены, а ему, теперь уже вероятно отставному полковнику, предстоит думать, как жить дальше.
  Слабая надежда в виде одного процента еще конечно оставалась, но полковник уже и сам не верил в окончательный успех. И все же, на всякий пожарный, он отменил отбой службе перехвата, приказав, в случае изменения ситуации, немедленно докладывать ему лично.
  Но доклада полковник так и не дождался. Не последовало его и на следующий день. Зато через день утром ему сообщили, что конкуренты – все, за исключением следователей и криминалистов сворачивают свое присутствие в Н-ске. Скрипя сердцем, полковник доложил об этом прямому начальству и, в ожидании своей участи, налил спасительные сто граммов водки из початой им вчера вечером бутылки.
  Не сулящее ничего хорошего сообщение пришло к вечеру. В нем было всего два слова: "Общий отбой!". Простая фраза, но как много виделось за ней опытному полковнику?!
  Он достал большую кружку и дрожащей рукой вылил в нее остатки водки.
  Не закусывая, залпом выпил, и на какое-то время ему даже подумалось, что жизнь вовсе не и такая уж дерьмовая штука, каковой представляется в трезвом виде, и, что даже если его уволят, – все у него наверняка сложится хорошо. С этими мыслями полковник и уснул спокойно и безмятежно. Первый раз за последние двадцать пять дней…
  
  С утра следующего после сражения дня Гюрза докладывал высокому начальству о результатах проведенной операции. В центр были отправлены фрагменты карты, и уже к двенадцати часам было абсолютно точно известно, где именно находились закладки с частями рукописи профессора. В указанных местах их, разумеется, не оказалось. Зато в доме Юрия Турчинского, где накануне побывали "торпеды" безвременно представившегося Папы, нашлось очень много интересного. Среди всего прочего внимание следователей привлекли распиленные пополам обрезки запаянных с двух сторон труб. По форме они полностью подходили под извлеченные из земли контейнеры.
  "Именно в такой оболочке бумага могла бы пролежать в целости и сохранности достаточно долгое время", – дали заключение эксперты.
  Их вывод подтвердила позднее и спектральная экспертиза. Несмотря на то, что перед распилом трубы были вымыты, – на них осталось столько следов от предыдущего местопребывания, что специалисты абсолютно точно могли сказать, где именно каждая из них находилась.
  В доме Турчинского нашлось несколько десятков отличных отпечатков пальцев принадлежащих Папиным браткам. Так что вопрос об их пребывании в этом доме накануне трагедии снялся как бы сам собой.
  Несколько неясной оставалась ситуация с кровью на рубашке агента Глаза. Она полностью соответствовала крови агента Немезиды. Более того, в ней были найдены следы наркотических веществ, совпадающих с теми, об употреблении которых упоминал в докладах Центру непосредственный начальник Немезиды – агент Гиперборей.
  По характеру брызг, расположению тел и согласно результатам баллистической экспертизы было восстановлена приблизительная картина происшедшего в доме в тот вечер. Она несколько отличалась от той, что в действительности имела место. Руку к этому приложил непосредственно Гюрза. Поэтому в заключении отправленном Центру ситуация выглядела примерно так: Немезида вошла в сговор с Григорьевым-младшим, по кличке Малец. Вместе с ним они убили старшего брата Григорьева – Евгения, работающего на Гиперборея, и добрались до трех четвертей рукописи профессора. Но погорели на четвертой, о существовании которой узнал местный криминальный авторитет по кличке Папа. В связи с пропажей одной из части рукописи из кейса покойного Магомеда Джолаева он огорчился так, что сгоряча замочил почти всех, кто за этими кейсами ездил. Всех, за исключением самого непосредственного виновника происшедшего – Мальца.
  Именно его он почему-то отпустил. Причин тому могло быть несколько – от элементарного просчета бывалого урки, до желания как можно быстрее и по возможности – малой кровью добраться до всей рукописи целиком, проследив за напуганным, а потому – склонным совершать ошибки Мальцом.
  По высказанному Гюрзой мнению – так оно и получилось. Григорьев позвонил Немезиде – та приехала, но тут в дело вмешался агент Глаз, который, несмотря на постоянные заверения в своей преданности конторе, тем не менее, вел двойную игру.
  Это подтвердили найденный в его квартире паспорт на имя гражданина США Роберта Гоузера и пластиковая кредитная карточка, на которой оказалось пятьдесят тысяч долларов. Деньги эти поступили месяц назад со счета одной американской компании, занимающейся якобы страховым бизнесом. Название этой компании в обеих конторах заинтересованных в результатах поисков труда профессора было известно хорошо, как и могущественная организация, которая за этой компанией стояла.
  Глаз появился тогда, когда завладевшие рукописью заговорщики собирались исчезнуть. В планы его видимо не входило оставлять в живых кого-то из этой троицы. Поэтому задуманное он начал с Турчинского, но довести до конца не сумел.
  Немезида ценой серьезного ранения остановила его. В том, что именно она нанесла смертельный удар, – не сомневался никто. Очень уж специфичным тот был. В этот момент на сцене появляется господин Сандалов со своими мальчиками.
  Он быстро наказывает предателя пулей в спину, завладевает бумагами и решается на побег. Но сделать это не так-то просто – город перекрыт. В обмен на сохранение жизни и, возможно, еще на какие-то уступки раненая Немезида соглашается рассказать ему о том, как собиралась покинуть город.
  Все было продумано до мелочей. С часа до часа десяти в том месте, где пытались проскочить бандиты, шла смена дежурных по посту. Помог случай. Он же и помешал. Исполнительный капитан Копалев был не в курсе того, кто именно едет в том злосчастном "Вольво".
  Он так увлекся боем, что и сам не смог объяснить потом, зачем, презрев смерть, шел с гранатой на бронированный автомобиль, словно деды в далеком сорок третьем на фашистские танки. В любом случае – поступок капитана был, несомненно, достоин подражания.
  С того дня ставший в одночасье необычайно известным и популярным в городе майор Копалев наверняка еще не раз расскажет близким, друзьям, школьникам или каким-нибудь там трудновоспитуемым подросткам о том, как это было тогда.
  А пока он рассказывал об этом лишь конторским следователям. Те слушали его, задавали вопросы, кивали головой и на прощание желали скорейшего выздоровления.
  Фрагментов женского тела внутри взорвавшегося "Вольво" идентифицировать не удалось. Впрочем, и с мужскими – далеко не все было ясно. В машине кроме залетевшей гранаты капитана, по-видимому, была и другая взрывчатка. Так что "большой бум!" получился и в самом деле впечатляющим.
  В Н-ском морге не нашлось охочих до собирания пазлов из обгоревших дотла кусков человеческой плоти. А тащить подобное "добро" в Москву на дорогостоящую и весьма сомнительно, что необходимую экспертизу, – не стали. Просто разбросали останки равными долями в запаянные цинковые гробы и без лишних формальностей выдали родственникам для захоронения.
  Секретной директивой четырех агентов конторы с Гюрзой во главе оставили в Н-ске искать сестру погибшей Немезиды и английского шпиона, ошивавшегося где-то в непосредственной близости от этого дела.
  Остальным был отдан приказ: возвращаться в столицу.
  Генерал-полковник, зеленея от злости, читал рапорта подчиненных. Его безудержно трясло целых пять дней. Когда же появилась какая-то ясность – с дрожью в руках и в поджилках он лично доложил о предварительных результатах следствия Ивану Ивановичу. Тот по поводу случившегося необузданной радости не проявил, но особо и не огорчился – его бизнесу теперь ничего не угрожало. А заработать он сможет и по-другому. Главное – все осталось так, как было!
  Иван Иванович предложил генералу коньячку и пригласил на охоту, которая должна была состояться в ближайший уик-энд в его загородном угодье. Генерал с радостью принял это предложение потому что, будучи человеком неглупым, понял на лету, что прощен и помилован, и что его положению в обществе снова ничего не угрожает.
  Такой исход операции его более чем устраивал, а на вопрос: "Что же на самом деле произошло с теми бумагами?", – теперь бы, не задумываясь, ответил: "Да какая к херам собачьим разница! Главное, что боссу они больше не нужны…".
  
  По-другому сложилась судьба генерал-лейтенанта. Петр Петрович наотрез отказался верить в уничтожение бумаг профессора и срыв десятимиллиардного контракта с арабами. Не убедили его и выкладки конкурентов, с которыми он, в силу занимаемого положения, имел возможность ознакомиться едва ли не следом за Иваном Ивановичем. Он нашел их более чем сомнительными и потребовал дополнительного расследования.
  На следующее утро после доклада генерал-лейтенанту любезно предложили написать заявление об отставке. Группа, занимающаяся поисками бумаг, была отозвана из Н-ска в полном составе, а на ее место направлены новые люди, которым был дан приказ – землю рыть, но английского шпиона, Немезиду и ее сестру найти. А вместе с ними – бумаги, в благополучии дальнейшего существования которых Петр Петрович не усомнился ни на минуту.
  
  6
  
  Срочно. Совершенно секретно.
  Начальникам МВД и ФСБ Тульской области.
  
  По полученной оперативной информации в Вашей области может появиться опасный военный преступник – Матвеев Семен Алексеевич, 1975-го года рождения, русский, уроженец города Щ-но Тульской области, подозревающийся в подготовке террористического акта в городе Н-ске 31-го августа сего года и других военных преступлениях совершенных в составе чеченских вооруженных бандформирований в период с 1997-го по 2000-ый год на территории Чечни. Всем силовым ведомствам надлежит принять срочные меры по розыску и задержанию преступника.
  Зам. начальник отдела: полковник Жиляев.
  
  Срочно. Совершенно секретно.
  Всем начальникам МВД и ФСБ региональных отделений и областей.
  
  Принять меры к обнаружению и задержанию Ильяса Галясова, 1970-го года рождения, чеченца, уроженца селения К-но, Веденского района, подозревающегося в причастности к подготовке террористического акта 31-го августа сего года в городе Н-ске и иных военных преступлениях совершенных в период с 1995-го по 2000-ый год в составе вооруженных бандформирований на территории Чечни.
  Начальник одела: генерал-майор Никитенко.
  
  
  Две эти бумаги почти одновременно были получены начальниками силовых ведомств Тульской области и отправлены с резолюцией "принять к исполнению" вниз, начальникам районных отделов. Те в свою очередь с такими же приписками отправили их начальнику отдела по борьбе с организованной преступностью МВД и начальнику следственного отдела ФСБ. А уж те – непосредственно организовали рядовых и не очень оперативников на выполнение поставленной высоким столичным начальством задачи.
  
  Семен Матвеев вторую неделю жил на их маленькой даче, находящейся в трех километрах от города.
  Пару раз за эти дни к нему приезжала мать. Она привозила еду, теплые вещи и вести из города. Никто Семеном пока не интересовался, и что делать дальше – он не знал.
  Мать подолгу сидела с ним у стола и, держа его руку в своих ладонях, слушала его рассказы, слушала. А он говорил обо всем: о плене, о чеченцах, о войне. Почти всегда в глазах ее стояли слезы, и от них ему становилось еще страшнее, чем тогда, в чеченском плену.
  "Прямо как над покойником…", – думал Семен, и душа его наполнялась острой жалостью к себе и своей искалеченной судьбе. С каждым днем он все острее осознавал, что идти ему абсолютно некуда – разве что только в тюрьму. Или всю оставшуюся жизнь бегать по матушке России аки волк, просыпаясь от каждого шороха и пугаясь собственной тени. Но что это за жизнь? Долго ли он выдержит так? Ведь для военных преступников нет ни амнистий, ни сроков давности. К тому же у него нет абсолютно никаких документов, а без них сегодня особо не набегаешься. Где их можно раздобыть и чем за них заплатить – Семен не имел ни малейшего представления. Потому и сидел в этом домике без воды и света, обдумывая свое положение. Когда приезжала мать, он пытался найти ответы у нее, но на все его вопросы та лишь плакала и разводила руками. А потом – уезжала. И он оставался один на один со своими думами. Так становилось еще мучительнее, и к концу десятого дня Семен окончательно решил сдаться властям. О таком своем решении он и собирался сказать матери завтра, когда та снова приедет к нему.
  7
  
  Адрес предателя Ильяс выяснил почти сразу же по прибытию в город. Фамилию и имя Семена он, разумеется, знал. В телефонном справочнике, любезно предоставленном за шоколадку и бутылку коньяка барменшей ближайшего от вокзала кафе, – он быстро нашел четыре фамилии Матвеев и в тот же день отправился по указанным адресам.
  Первым Матвеевым оказался престарелый и глухой как пень дед с неизменными орденскими планками на лацкане пиджака. Он долго не мог понять, что от него нужно щуплому чернявенькому цыганчику и, в конце концов, предложил обратиться к соседке.
  Та годами была едва ли младше деда, но слышала вроде нормально. Она и поведала Ильясу, что дед абсолютно одинокий, что никаких внуков и правнуков по имени Семен у него нет, и отродясь не было. Ильяс вежливо поблагодарил и отправился восвояси.
  Вторыми Матвеевыми – оказалась молодая семья. Ильяс "на всякий пожарный" назвался боевым другом Семена и представился Равилем из Казани. Молодая семья единоголосно принялась убеждать странного гостя, что никакого Семена знать не знают и ведать о таком не ведают, что живут они тут всего месяц, а до этого жилплощадью владел покойный дядька жениха по имени-отчеству – Вячеслав Андреевич.
  Третьего или третьих Матвеевых дома и вовсе не оказалось.
  Как назло – начался дождь. Поэтому спросить у вечно торчащих во дворе старушек: кто именно проживет в этой квартире – не представлялось ни малейшей возможности.
  Ильяс отправился по четвертому адресу и, найдя дом, по табличке нашел нужную квартиру. Позвонил. Дверь открыла женщина.
  – Вам кого? – спросила она.
  А он все смотрел и смотрел на нее, без труда узнавая в лице женщины общие с предателем черты.
  – Вам кого? – снова повторила женщина.
  – Вячеслава Андреевича, – неожиданно сказал он. – Вячеслава Андреевича Матвеева мне нужно… Он здесь живет?
  – Вячеслав Андреевич? Нет, такого здесь никогда не было, – женщина облегченно вздохнула.
  – Я по справочнику искал, – пояснил Ильяс. – Что ж! Извините, пойду дальше…
  Он спускался по лестнице и чувствовал устремленный ему в спину испытующий взгляд женщины – матери предателя. Половину дела было сделано. Оставалось лишь узнать, где прячется ее сын, и как до него добраться. В том, что сейчас Семена в квартире нет – Ильяс был уверен на все сто. Чутье мстителя-кровника дало бы ему знать, но оно молчало. Ничего! Он – сын гор и умеет ждать. И он дождется.
  А потом вернется домой…
  
   ГЛАВА 13.
  ИЗЛОМ БЫТИЯ
  1
  
  К рассвету Немезида впала в беспамятство.
  Саша уже не плакала, а лишь неотрывно смотрела на обескровленное лицо второй себя и поглаживала ее волосы рукой. Том гнал как сумасшедший, но подходящий деревни или хотя бы поселка, в котором была бы больница или мало-мальски приличный медпункт, – пока все еще не попадалось. Деревеньки по трассе все больше встречались убогонькие, так что надеяться получить здесь хоть какую-нибудь более-менее квалифицированную медицинскую помощь – нечего было и думать.
  До ближайшего города, судя по встречающимся изредка дорожным указателям, было еще семьдесят километров, а смерть Немезиды могла случиться в любую минуту.
  Наконец справа по трассе они увидели нечто наподобие бывшего в прошлом колхоза-миллионера. Ярко выкрашенная ухоженная церковь, двухэтажный клуб с окнами столовой с тыльной стороны на втором этаже, приметная управа, ладные домики – все это не оставляло сомнений, что в большинстве своем народ, живущий здесь, не бедствует.
  Нашлась и больница – длинное одноэтажное здание посредине села, служившее в одночасье и поликлиникой, и стационаром.
  Веснушчатый юноша в белом халате неспешно курил у входа.
  Увидев окровавленные руки Саши и озабоченное лицо Тома, он часто-часто заморгал длинными как у девицы ресницами.
  – Я могу вам чем-нибудь помочь? – в глазах мальчишки внезапно появился страх, и Том понял, что тот заметил торчащий у него из-под брючного ремня пистолет.
  – Вы врач? – поспешно спросил Том.
  – Нет, я – фельдшер.
  – А где врач?
  – Уехал на свадьбу в соседнее село.
  – Это далеко? – с отчаяньем спросила Саша.
  – А что случилось? – поинтересовался юнец.
  – Человек ранен, нужна срочная операция.
  – Так он того… – фельдшер развел руками, – не хирург вовсе – терапевт. Раньше в городе работал, а потом его к нам прислали. И еще, последнее время, доктор наш чего-то того… горькую пристрастился пить. Так что думаю, что даже если бы он и был, то вам, вряд ли бы чем помог.
  – Хирургический кабинет у вас есть? – теряя терпение, спросил Том.
  – Есть! Отчего же не быть-то? Старый председатель купил давно, еще при советской власти. Мне, как мальцом был, там грыжу удаляли. Только то еще при старом докторе было. Вот он-то уж точно хирургом от Бога был…
  – И где же он сейчас? – с надеждой спросила Саша.
  – Известно где – помер давно! После этого нам сразу нового и прислали.
  – Помоги! – прикрикнул на него Том, вытаскивая бесчувственное тело Немезиды.
  – А чего с ней сталось-то? – поспешно поинтересовался юнец, искоса поглядывая то на смертельно-бледную Немезиду, то на Сашу. Но пачкаться кровью не спешил.
  – Известно чего, – перекривила его Саша. – Бандиты подстрелили.
  – Да ну? – по-бабьи всплеснул руками юнец.
  Неми уложили на операционный стол.
  – Инструменты есть? – руки Тома заметно дорожали.
  – Отчего же нету?!.. – то ли спросил, то ли удивился фельдшер. – Да только не пользовались им с того самого момента, как доктор наш старый представился.
  – Тащи, – сказал Том, направляясь к умывальнику. – А ты подожди в машине. Я попытаюсь извлечь пулю и перевязать рану.
  – Том! Ты уверен, что знаешь: как это делать?
  – Еще как уверен! Но даже больше чем в этом – я уверен в том, что если пулю не извлечь и не остановить кровь – она умрет незамедлительно.
  – Она уже умерла, – дрожащим голосом сказал стоящий за его спиной фельдшер, щупая пульс Немезиды.
  Том бросился к лежавшей на столе девушке и прислонил ухо к ее груди.
  – Нет! Не может быть! По-моему – еще бьется… – он суетливо щупал пульс Неми на манер фельдшера и в конце поднес к губам оказавшееся в Сашиной сумочке зеркальце.
  Саша в бессилии плакала, уткнувшись мокрым носом в плечо Тома, а фельдшер с грустной миной стоял в сторонке и внимательно наблюдал за ними.
  Том опустился на пол возле операционного стола. Слез больше не было, но в глазах его стояла такая неизбывная тоска, такое глубочайшее опустошение, что даже фельдшер, пораженный глубиной чувств незнакомого человека, траурно опустил глаза долу.
  
  Хоронили Неми на высоком холме, начинающемся сразу за деревней.
  Там, среди высоких – в человеческий рост – некошеных трав нашла она свой последний приют. Вышло незатейливо и просто – без гробов и священников, без траурной музыки и традиционных русских поминок. Постояли, обнявшись, вдвоем, над могилой украшенной скромным букетиком из полевых цветов собранных Сашей и свежесрубленным, на католический манер крестом, сделанным Томом.
  А над миром плыли бело-голубые с сиреневым отливом пушистые облака, ласково грело солнце и ничто не контрастировало со смертью, болью и небытием так, как окружающее их сейчас великолепие. Над лугом весело носились птицы, стрекотали в траве кузнечики, и жизнь продолжалась, но уже без Неми. "Вот и вся разница, – с ужасом подумала Саша. Все, как и прежде, но без Немезиды. Пройдут десятки лет (а, может быть, часов или дней?) и мир вот так же легко станет жить дальше, но уже без нее. И совсем так же природа будет радовать глаз своих живых обитателей, как сейчас она радует их".
  Пора было ехать.
  – Иди, Том, заводи машину. Я побуду здесь немного одна, – сказала Саша.
  Когда он ушел, она присела и провела рукой по пышной земле свежей могилы.
  – Я принимаю эстафету и вместе с ней – твое имя, сестра! Немезида еще поборется за правду – обещаю! Я знаю, какая это ответственность и трезво осознаю, чем готова рискнуть и на что иду. Я не связана никакими обязательствами кроме тех, что дала тебе. Но они мне не станут в тягость. Мир должен сталь лучше, справедливее, добрее. Мне кажется, что этого можно добиться, не вступая в сделку с собственной совестью – нужно только захотеть! Я буду предельно осторожна и исполню данное тебе обещание, Вика! – впервые назвала она сестру по имени. – Исполню, чего бы мне это ни стоило! А еще – я хочу, чтобы ты знала, что до тех пор, пока я жива, – Немезида не умрет никогда. Она будет бороться и о ней услышат еще не раз и не два. Но только теперь она станет другой – настоящей! Дай только время. В этом я тебе клянусь! Я всегда буду помнить о тебе, и… Мне будет очень тебя не хватать. Прощай!
  Саша набрала в носовой платок немного земли с могилы и, не оглядываясь, пошла к дороге, где в машине ее ждал Том.
  
  2
  
  Гюрза набрал номер.
  Трубку долго не брали. Наконец сонный голос ответил:
  – Да!
  – Спишь? – спросил Гюрза.
  – А… нет! – уже бодрее ответил голос.
  – Как там с моей просьбой?
  – Все в ажуре…
  – Ты уверен?
  – Ну да, я же сам… ну ты понимаешь…
  – А моя…?
  – Как ты и просил – уничтожил.
  – Точно?
  – Да ну точно же, точно!
  – Хорошо. Бабки получишь завтра после обеда. Бывай.
  – Бывай, бывай, – сказал человек, слушая раздающиеся в трубке короткие гудки.
  Гюрза сидел за столиком находящегося на крыше десятиэтажной гостиницы бара-ресторана. С этого места была хорошо видна проезжая часть улицы и стоящий на ней ядовито-красный "Фиат-Гольф" принадлежащий ему. Гюрзе даже казалось, что он видит, как двигается в салоне его машины тот человек.
  Гюрза, не спеша, опустил руку в карман и нащупал пульт дистанционного управления. Кончиком пальца он ласково провел по ободку кнопки. У него еще была возможность передумать, повернуть назад, отказаться от задуманного. Но он знал почти наверняка, что не захочет, да и не сможет уже воспользоваться ею. В последний раз Гюрза прикинул все варианты и, достав мобильник, набрал номер. На этот раз ответили почти мгновенно.
  – Это я, – сказал Гюрза. – Подъезжай к выходу – я сейчас спущусь.
  – О’кей! – отозвался человек на том конце.
  Гюрза видел, как его "Фиат" неспешно отклеился от обочины, направляясь к парадным дверям гостиницы. Он снова опустил руку в карман и нащупал кнопку, прикидывая на глаз расстояние до машины.
  "Три, два, один… Время!", – скомандовал самому себе он и нажал на кнопку.
  Мощнейший взрыв сотряс улицу.
  Его машину подкинуло в воздух и, еще не долетев до земли, она пылала как факел. Проезжавший рядом с его "Фиатом" старенький "Жигуленок" взрывной волной отбросило далеко в сторону. У большинства мирно стоявших вдоль обочины автомобилей разом повылетали все стекла. Краем глаза он видел, как возле пешеходного перехода, рядом с взорвавшимся автомобилем, билась в агонии на тротуаре полная, преклонных лет женщина в ярко-красной юбке. Но все это ничуточку не трогало каменное сердце Гюрзы.
  Придя в себя, посетители бара кинулись к бортикам у края крыши смотреть на хаос внизу. Исключением был один единственный человек в футболке, спортивных брюках, кепке-бейсболке и больших солнцезащитных очках. Он еще раз бросил беглый бесстрастный взгляд на разрушения внизу и, оставив на столе деньги, покинул бар.
  Гюрза без приключений добрался до выхода из гостиницы и покинул ее. Он уже заворачивал за угол, когда со стороны центрального отделения милиции услышал, а потом и увидел спешащие на место происшествия милицейские газики. Следом за ними спешила карета "скорой помощи" и… машина конторы.
  "Ничего удивительного, – бесстрастно отметил он. Взрывы – это как раз по их части. Вот сюрприз-то для них будет, когда узнают, кто потерпевший!".
  Без маленького штришка картина происшедшего была бы явно не полной.
  Гюрза зашел на почту, достал носовой платок и целлофановый пакет с находящимся внутри письмом. С помощью носового платка он аккуратно извлек письмо и опустил его в почтовый ящик, а платок и пакет – в мусорку через пару кварталов. Затем посмотрел на часы. В запасе у него был час с хвостиком – времени предостаточно.
  Оставалось всего ничего – просто прогуляться до реки.
  Там Гюрза без труда нашел укромное место и далеко забросил в реку "дистанционку" и привязанные к камню документы – удостоверение и военный билет на имя Руднева Валерия Павловича. А на свет из небольшой спортивной сумки появился импортный косметический набор. Гюрза достал из него фальшивые усы и столь же фальшивую козлиную бородку. На ощупь приклеил. Потом долго смотрел на себя в карманное зеркальце и, сравнивая с изображением в потрепанном паспорте на имя Смеянова Игоря Евгеньевича, – кажется, остался полностью довольным увиденным.
  Дальше его путь лежал на вокзал, откуда совсем скоро отправлялся поезд, долженствующий к следующему утру доставить новоиспеченного господина Смеянова в столицу.
  
  3
  
  Смерть Гюрзы наделала в конторе шума не меньше, чем показушно-циничное признание Немезиды в совершении этого преступления.
  Письмо с ним появилось на столе у генерала через три дня после того, как судмедэксперты обнародовали заключение о том, что одонтологическое сравнение фрагментов зубов жертвы и агента Гюрзы – единственного, что более-менее можно было сравнивать после этого взрыва – дали положительный результат.
  В Н-ск срочно была направлена дополнительная оперативно-следственная бригада. Поиски развернулись с удвоенной энергией, но, несмотря на поистине титанические усилия оперов и следователей, снова никаких результатов не дали.
  И все же один положительный момент в таком раскладе, по мнению генерала, несомненно, присутствовал. Раз Немезида торчит в Н-ске, мстит, совершает необдуманные поступки – значит, нет у нее бумаг, нет! Получалось, что теоретически – те действительно вполне могли сгореть в машине вместе с покойным господином Сандаловым. Но в этом-то конторские спецы, до сих пор кропотливо разгребающие завалы той операции, сомневались с каждым днем все больше и больше. Слишком уж много было в этом деле узких мест и выводов, явно шитых белыми нитками. Все это свидетельствовало либо о халатном непрофессионализме Гюрзы, что само по себе было маловероятно, либо о его преднамеренном стремлении скрыть от конторы некоторые моменты этой операции.
  Подтверждения тому совсем скоро стали поступать буквально одно за другим. Вот тогда-то и возникли версии, что Гюрза все-таки смог добраться до бумаг, из-за чего и был, в конечном счете, убит. Или наоборот: прибывал в сговоре с Немезидой, и бумаги все это время находились у нее. Когда же контора слегка ослабила удила и появилась возможность скрыться из города – меж предателями разгорелся ссора, и Немезида таким незамысловатым способом решила, от греха подальше, нейтрализовать своего подельщика.
  Иван Иванович потребовал от генерал-полковника возобновить расследование.
  В городе снова активизировались правоохранительные органы: начались рейды, облавы, проверки документов у подозрительных лиц и в злачных местах. Как и раньше, на улицах появились усиленные наряды, а на дорогах – тщательно проверяющие документы патрули. Точно так же, как и прежде, в спину людям генерал-полковника дышали конкуренты. Правда – уже в несколько другом составе.
  Снова начались нудные и безрезультатные опросы свидетелей, прослушивания телефонных разговоров, горы протоколов и ложных задержаний, куча раскрытых попутно преступлений и никаких, абсолютно никаких результатов по главному делу.
  Немезида как будто в воздухе растворилась. Вместе с ней так же бесследно исчез английский шпион – Том Бойл; и ее сестра – журналистка Александра Козлова.
  
  4
  
  Участковый Вишняковецкого райотдела милиции города Щ-но, старший лейтенант Клепаков, стоял у плохоньких стареньких дверей квартиры номер одиннадцать по улице Гагарина. Стоял и давил на провалившуюся кнопку звонка. Наконец, двери открыли. Увидев милицейские погоны, женщина, открывшая дверь, казалось, попятилась назад.
  – Нина Петровна Матвеева – это вы? – строго спросил участковый.
  Нина Петровна робко кивнула.
  Участковый, не спрашивая разрешения, перешагнул через порог и по-хозяйски прикрыл за собой дверь.
  – Разговор у меня к вам есть, Нина Петровна! Серьезный…
  – Проходите, – Нина Петровна пропустила и так уже вошедшего гостя в комнату. – Присаживайтесь.
  Но участковый и без ее приглашения уже опускал свое основание к креслу. Усевшись, он неторопливо расстегнул свою папку и достал из нее какой-то грязно-белого цвета бланк.
  – Ну-с… рассказывайте! – заявил он и вздохнул так тяжко, как будто оказывал хозяйке огромное одолжение, оторвавшись от повседневных забот и придя к ней.
  – Чего рассказывать-то? – удивилась Нина Петровна.
  – А вы не знаете? – с ехидцей вопрошал участковый.
  Нина Петровна опустила глаза долу и молчала.
  – Про сыночка вашего, Семена, расскажите. Когда приехал, что говорил, где сейчас?
  Нина Петровна не говорила ни слова, просто обиженно сопела в нос.
  – Ну, что же вы молчите? – участковый нервно барабанил шариковой ручкой по пустому бланку. – Будем говорить?
  – Что говорить-то?
  – Правду, мамаша, только правду!
  – Так пропал он… на войне. Уж скоро четыре года как тому…
  – И что?.. Больше с тех пор так и не объявлялся? На днях, например?
  – Нет, – взяв себя в руки, твердо ответила Нина Петровна. – Не объявлялся. Схоронили его уже, небось… давно, а может – белы косточки ветры и дожди полируют. Я уж все глаза за эти годы выплакала – да разве ж слезами сына вернешь?
  – Вы что – серьезно?
  – Серьезнее некуда, господин товарищ милиционер… Не знаю, как вас там по имени-отчеству кличут.
  – Кличут бандитов, гражданочка! А порядочных людей – зовут, – раздраженно заявил старший лейтенант. – Зовут меня Сергеем Палычем. Фамилия моя – Клепаков. В звании нахожусь – старшего лейтенанта. Прошу запомнить!
  – Хорошо, запомню!
  – Так что, говорить будем?
  – Мне вам нечего сказать, – Нина Петровна гордо распрямила спину. – Сына не видела четыре года. Где он сейчас – не знаю!
  – Ох… пожалеете… гражданочка! – участковый зло прищурился. – Поймаем сами – засудим по всем статьям. А так – чистосердечное признание и все такое… Глядишь – судьи-то срок и скостят.
  Участковый безбожно врал. К военным преступникам, особенно – связанным с чеченскими бандформированиями – никакого снисхождения у судей не будет. Слишком уж много гробов пришло оттуда в Россию за две чеченские компании и памятны взрывы в Москве и Буйнакске. К тому же, это полностью противоречило "генеральной линии" правительства и президента, неоднократно призывавших сурово наказывать террористов.
  – Я ничего не знаю, – снова сказала Нина Петровна.
  – Как знаете, – участковый уложил в папку ручку и грязного цвета листок. – Как знаете! Можете не провожать – я найду дорогу.
  Когда за участковым закрылась дверь, женщина обняла плечи руками и горько заплакала. Она ничем не могла сыну. Ничем. А ему, похоже, угрожает серьезное наказание. Все, что она может сделать, – предупредить Сеню. Нина Петровна собрала сумку с едой и взяла из маленькой старинной шкатулки, доставшейся ей еще от прабабки, отложенные на черный день две тысячи рублей. Это было все, чем она могла помочь сыну, не считая старого затертого конверта с адресом брата – дядьки Семена, живущего в Красноярске.
  В этот конверт она и положила деньги. Сердце бешено колотилось в груди, а от безграничной жалости к сыну на глазах наворачивались слезы. По старому русскому обычаю она присела на дорожку, а, выходя из дому, перекрестилась на образок в углу. Мысленно прочтя "Отче наш", она попросила у Господа Бога помочь ее единственной кровинушке. С тем и покинула дом… с тревогой на душе и надеждой в сердце.
  Выйдя из дому, участковый Клепаков подошел к неприметному старенькому "Москвичу". В машине сидели двое.
  – Ну что? – уныло спросил один – коренастый белобрысый тип с водянисто-голубыми глазами. – Не раскололась?
  – Ни хрена! – ответил старший лейтенант. – Но при виде меня трухнула прилично. Здесь он где-то – я уверен! Так что теперь дело за вами. Смотрите мне, не проморгайте!
  Белобрысый недовольно фыркнул и, отвернувшись, поднял стекло.
  Нина Петровна появилась спустя пятнадцать минут. Выходя, она подозрительно оглядывалась. Было заметно, что женщина сильно нервничает. На такую удачу ни белобрысый, ни сидящий за рулем его напарник – и не надеялись.
  Они медленно ехали по улице, следя почти в открытую, часто притормаживали, когда женщина по какой-то причине замедляла шаг, а то и вовсе останавливалась.
  И тут белобрысый заметил его.
  Он держался на приличном расстоянии от женщины, но, несомненно, следил за ней. Лицо Ильяса украшала недельная щетина. Одежда с виду была не грязной, но ужасно мятой.
  Но самым заметным в нем, безусловно, было поведение. Ильяс часто и беспричинно оглядывался, поднимал и бесконечно поправлял воротник куртки.
  – Глянь-ка, Васильич! – сказал белобрысый напарнику – крепкому мужику лет сорока с упрямым раздвоенным подбородком "а-ля Кирк Дуглас" и громадными как кувалды кулаками. – Он же ее тоже пасет!
  – Точно, – удивляясь, согласился Васильич. – И морда у него такая… знакомая. Он у нас по ориентировкам нигде не светился?
  – Слышь, Васильич? А ведь точно! – белобрысый хлопнул себя по лбу ладонью. – Как же я мог забыть-то? Это ж тот крендель, что с нашим в Н-ске взрыв готовил. Чечен. Помнишь? Ну, на него еще ориентировка позже пришла! Наши еще смеялись тогда: мол, какого хрена он-то здесь забыл?! Говорили, что его-то уж точно не ближе чем в окрестностях Грозного искать нужно.
  – Да помню я! – огрызнулся Васильич. – Выходит, что есть какой-то хрен? Кстати, поговаривали, что вроде кто-то там, в Н-ске, стуканул на них. Может, это наш и отличился? А чечен, получается, законно здесь – чтобы счеты свести, например! А что? Вполне возможно…
  – А может, они и у нас чего взорвать надумали? В отместку за то, что там у них ни хрена не вышло?
  Васильич побледнел:
  – Типун тебе на язык, ляпало! Вызывай группу захвата.
  – А может – сами справимся?
  – Ты что – чеченов не знаешь? С виду-то он вроде хилый, дунешь – с ног свалится. А уж как до дела доходит – только держись! Каких они там у себя наших ребятушек положили – сказать страшно. Не чета нам с тобой будут...
  – Так ведь он же один?!
  – Ну и что? А у меня детишек двое… Мал – мала меньше… Ты, что ли в случае чего их на ноги поднимать станешь? То-то же! Я – следователь, а не сорвиголова!
  – Ты оперативник, Васильич! А это, как говорится, обязывает. Ну да Бог тебе судья! Уволился бы ты, что ли! – раз так за своих детишек переживаешь. А то ведь, как говорится – неровен час… Работа у нас – сам знаешь какая… Мало ли что?
  – У-у-у, ляпало! Тебе только дай порвать! Давай, вызывай группу захвата. И перестань травить душу – в дюндель дам!
  Белобрысый ухмыльнулся, включил рацию и доложил обстановку.
  – Тут Васильич настаивает, что спецов нужно, – слащаво завел белобрысый. – За деток своих переживает…
  – Сами, – услышал в рации неутешительный ответ Васильевич. – Из области начальство проверяющее приехало. Ему спецы сейчас показательные выступления показывают. Можем прислать Смирнова и Гришуту, – заявил начальник отдела, майор Серогуз.
  – Присылайте, – крикнул Васильич, но белобрысый закрыл микрофон рукой.
  – Не нужно, сами справимся, – сказал он и отключился. – Понял, Васильич? Спецы наши на полставки для начальства цирк крутят. Так что придется нам с тобой вдвоем. Да не дуйся ты так, не дуйся – лопнешь! Не салабоны ведь зеленые… прорвемся!
  Женщина села на автобус идущий до аэропорта. Раньше оттуда несколько раз в неделю в разные концы страны летали "Тушки" и "Яки", а ныне – стоял "скромный" новорусский дачный поселок, занимавший огромный участок земли слева по трассе сразу за городом. Мимо поселка, отгороженного от малоимущего мира мощным забором и охраняемого злющими псами и такими же сторожами, вдоль лесополосы, шедшей перпендикулярно трассе, вилась тропинка к старому дачному кооперативу. Здесь имели скворечники-домики и участки размером в шесть полновесных соток для посадки картофеля и иной подножной зелени бывшая городская интеллигенция в лице доцентов и кандидатов, партийных и иных чиновников низшего управленческого звена, а так же – передовая часть рабочего класса, к коей принадлежал когда-то покойный отец Семена.
  Отстоящие один от другого на расстоянии не более двух километров поселки контрастировали так резко, что у шедшего в старый – невольно возникал вопрос: когда же мы умудрились проморгать стать миллионерами? Ведь еще каких-то пятнадцать-двадцать лет назад иметь участок в кооперативе "Волна", что располагался буквально за городом, возле самого аэропорта, – считалось верхом мечтаний любого горожанина. А построить там кирпичный скворечник размером два на три – признаком необычайной крутизны. Но жизнь лихо забрала вправо. И те, кто перестроиться, точнее – перекраситься не успел, по-прежнему горбатились на своих шести сотках.
  Другие же построились по соседству…
  Нина Петровна шла не оглядываясь. Впрочем, даже если бы она и оглянулась, то вряд ли бы заметила умело крадущегося за ней Ильяса. Зато тот прекрасно был виден с объездной дороги, по которой их обогнали следователи. Теперь они не без интереса наблюдали в бинокль за странной парочкой из кустов.
  – Нет! Насчет взрывов – я уверен почти стопроцентно. Готов даже рискнуть поставить свою месячную зарплату против твоей, – сказал Васильич. – А насчет мести – это очень даже возможно. Видать сильно ему досадил наш землячок…
  Белобрысый спорить не стал. Положив бинокль, он заметил:
  – Не пропустить бы! Нам сейчас здесь мокруха ну никак не нужна.
  – Не пропустим. Там дорога одна и дачи с обеих сторон от дороги. Встанем посередке – там будет видно, куда пойдет.
  – И то дело! – согласился белобрысый, заводя мотор.
  Сказано – сделано.
  Стали посреди дачного поселка. Из-за пригорка у крайних домов показался силуэт женщины. Она прошла три двора и завернула к калитке четвертого. А следом за ней к дому нырнул чеченец. Меж тем двором и стоящей машиной было метров триста. Белобрысый быстро завел мотор и, трогаясь, подумал, что могут не успеть. Так оно и случилось – не успели.
  Они ворваться в узенький дворик и открытую дверь, и сразу стало ясно, что в доме уже произошла трагедия. Белобрысый первым пришел в себя и на весь дом гаркнул:
  – Всем стоять! Милиция!
  
  Когда скрипнула калитка – Семен знал, что приехала мама. Еще с улицы он узнал ее шаги, а потом увидел через окно печальное лицо и согнутые под грузом проблем плечи. Он сразу понял, что что-то произошло, и отправился встречать, но она уже входила, и они столкнулись в сенях.
  – Привет, мам! – он подхватил из ее рук тяжелую сумку. – На тебе лица нет! Что-то случилось? – свободной рукой он обнял ее за плечи.
  – Уходить тебе нужно, сынок! Сегодня милиционер у меня был. Про тебя допытывался. Говорил, что чистосердечное признание смягчит…
  – Смягчит, смягчит… – неожиданно раздался за спиной неприятный голос.
  Мать и сын резко обернулись. В дверях, держа за лезвие нож, стоял Ильяс.
  – Всё оно ему смягчит, если только… доживет! Один раз он уже чистосердечно признался. И что? Гонятся за ним как за собакой. Впрочем, он и есть собака, собакой и умрет.
  Нина Петровна видела лютую ненависть, сверкнувшую в глазах чеченца. И короткий замах его руки, в которой был нож, тоже видела.
  – Нет! – успела крикнуть она, и бросилась меж летящим ножом и сыном.
  Все произошло так быстро, что он не успел ни оттолкнуть ее, ни попытаться уклониться. Он просто стоял и смотрел, как метает нож Ильяс и прикрывает его своим телом мать.
  – Не-е-е-ет! – взревел раненым зверем Семен, придерживая за плечи начавшую оседать на пол маму, и в полной мере осознавая, наконец, происшедшее. – Не-е-е-ет!
  Ильяс понял, что Аллах отвел от предателя свою карающую длань, но покарал его мать. Наверное, это была бы достойная компенсация, если бы речь шла только об одном Мансуре. Но кроме него, были еще Абрек и все его люди, к смерти которых предатель был тоже причастен. Был еще Батыр, которому до конца дней придется париться на нарах. И все из-за этой свиньи.
  Ильяс понимал, что должен сейчас испытывать Семен-Иса. Не понаслышке он знал и другое: как это больно – терять самых дорогих и близких людей, да еще вот так, в наказание за свои грехи!
  Кроме этого он был уверен, что страшнее наказания предателю сейчас не придумать. Но это только сейчас. Пройдет время и все забудется, а души убиенных и преданных шакалом единоверцев будет взывать к нему с неба, моля об отмщении.
  Ильяс полез в голенище сапога, где у него был еще один нож.
  И в этот момент, как гром среди ясного неба в домик ворвались они.
  Их было двое: презренные мерзкие свиньи, пытающиеся жалкими пукалками испугать его, гордого сына не сломленного народа. Ильяс не боялся их даже тогда, когда вот такое же трусливое соплячье скрываясь под броней БТРов и танков, вгрызалось шаг за шагом в их деревню. Илья хорошо помнил тот день. Тогда он лично подорвал на радиоуправляемом фугасе один русский БТР. Не испугается он и теперь.
  – Всем стоять! Милиция! – крикнул бесцветный блондинистый мент, яростно сжимая пистолет.
  Второй – здоровый и мордастый, влетел в маленькую комнатку и ошарашено задвигал испуганными зрачками. В его глазах легко читались неуверенность и страх. Ильяс умел чувствовать эту слабость в людях. Осознание этого удесятеряло силы.
  Из двух ментов, которых предстояло завалить, мордастый был наиболее уязвимым звеном. К тому же он оказался так близко, что этим грех было не воспользоваться. И Ильяс прыгнул.
  Нож в его руке описал кривую дугу, несясь на встречу сонной артерии бугая. В руке того был пистолет. Но он, кажется, и не думал им воспользоваться, а просто застыл на месте как вкопанный. Словно в замедленной съемке видел Ильяс безумный парализующий страх в глазах мордастого. Он просто стоял и ждал своей смерти – как баран на заклании. И дождался.
  Нож вошел в шею по самую рукоятку. Раздался удивленный вскрик и следом за ним леденящее кровь бульканье. Ильяс знал, что попал потому, что именно так душа покидает бренное тело. За свою недолгую жизнь он видел это десятки, сотни раз. Делал и сам, испытывая при этом порой дикий, первобытный восторг.
  Ильяс резко выдернул нож, и фонтан тепло-горячей крови хлынул на его одежду. А он радовался ей, радовался как тогда, когда впервые сам забил барана. Отец тогда сказал Ильясу, что теперь он стал настоящим мужчиной. Таковым он и оставался всю свою жизнь: небольшого роста, невзрачный и щуплый, но необычайно сильный и уверенный в себе мужчина. Он на голову превосходил всех этих слабых духом и телом гауяров.
  Белобрысый, узрев фонтан, бьющий из шеи его напарника, замер. Если он, как и бугай, также окажется размазней, – у Ильяса есть хороший шанс уйти отсюда живым.
  На стороне чеченца было огромное психологическое преимущество. Ильяс заметил, как над бесцветным глазом дрожит от страха веко белобрысого. Дико зарычав и скорчив при этом страшную гримасу, Ильяс бросился на врага. Он видел смотрящий ему в лицо ствол, он каждой клеткой своей кожи чувствовал, как белобрысый давит на курок, и каждым потаенным уголком сознания понимал, что тот промахнется, промажет, дрогнет, стреляя буквально в упор. Так и получилось.
  Пороховым газом Ильясу обожгло щеку, но пуля ушла в сторону от его головы. Он ощущал, как единожды испивший крови нож в его руке приближается к новой жертве, видел безвольно отвисший подбородок и опускающиеся руки мента. Он чувствовал, как вот-вот запульсирует кровь из перерезанной артерии под удобной резной рукоятью, а его душа зачарованная кровавой песней смерти ликовала. И в этот миг случилось непредвиденное.
  Ильяс словно на стену наткнулся. Что-то неведомое остановило его легко, словно пушинку. Живот обожгло резкой парализующей болью. Он отпрянул и почувствовал локоть чьей-то руки у своего живота. Медленно обернулся и...
  И их глаза встретились.
  Ильяс увидел там такую ненависть, такую силу, что волосы зашевелились на голове от страха. В глаза ему смотрели все демоны ада. Ильяс еще не осознал до конца того, что с ним произошло, но знал почти наверняка – на этот раз он проиграл. Проиграл окончательно и бесповоротно. И с этим оставалось только смириться.
  Боль усиливалась, и он рискнул посмотреть вниз. И тогда Ильяс понял все.
  Рука Семена, в которой был нож – его нож – ушла в живот чеченца чуть ли не по самое запястье. Мало того, Семен восьмеркой прокручивал лезвие внутри, наматывая на него кишки.
  Этот прием несколько лет назад показал чеченцам один наемник из Заира. Он тогда через небольшую рану за полторы минуты вынул почти все внутренности из несчастного русского пленника. Чеченцев это так впечатлило, что они не раз потом пытались повторить тот трюк. Но никто так и не смог. И вот теперь с каждой секундой теряющий силы Ильяс чувствовал, что этот русский дьявол, которого они тогда пожалели, которому подарили единственно правильную веру пророка Магомеда, и который совсем еще недавно был больше чем другом – братом, – делает с ним это. Боль становилась невыносимой и, уже падая, Ильяс страшно закричал.
  А затем все стихло. Два человека остались стоять на ногах. Два твердых мужских взгляда встретились. Они стояли и смотрели друг на друга. В руках одного был пистолет, в руках другого нож. Но сейчас эти предметы не представляли угрозы. Они были опущены к земле. Семен разжал руку, и нож со стуком упал на бревенчатый пол.
  – Ты пришел за мной? – не отводя взгляда, спросил он.
  Белобрысый кивнул.
  – Я готов, – Семен протянул ему руки.
  – Почему… Почему ты сделал это?
  Семен молчал.
  – Он доставал меня – ты потом мог убить его. Потом, когда меня бы уже не было. Тебе ведь ничего не мешало? Ты бы потом просто повернулся и ушел, беспрепятственно. Так почему… Почему ты спас мне жизнь? – спросил белобрысый, доставая дрожащими руками сигарету и подкуривая ее лишь с третьей спички.
  – Потому, что я должен был убить зверя. Не этого… – Семен показал на лежащего чеченца, – зверя самого лютого… гнездящегося глубоко в душе… в самих нас… убить окончательно и бесповоротно. Мне кажется, я смог сделать это. Впрочем, судить не мне. Теперь моя душа спокойна и, может быть, даже сможет когда-нибудь обрести долгожданный покой. А теперь пошли.
  – Это ты предупредил о готовящемся взрыве?
  Семен кивнул, а белобрысый, глядя в его глаза, кажется, понял, прочувствовал все, что пришлось пережить этому пацану на его, в общем-то, коротком веку. И то, что ему открылось – потрясало.
  Столько боли и горя в одних глазах встречать ему еще не приходилось. Белобрысый был старше Семена лет на десять, но таких глаз он не видел раньше ни у кого и никогда, хоть повидал на своем веку немало.
  Белобрысый смотрел на этого пацана и ставил себя на его место. И кажется, ему это удалось. Пистолет скользнул в подмышечную кобуру.
  – Уходи, – сказал он просто.
  – Что? – удивился Семен.
  – Я говорю – уходи! Я не стану тебя арестовывать.
  – Но мне некуда идти?! – просто возразил Семен.
  – Иди и живи! Ты сможешь… я знаю, – белобрысый достал из кармана бумажник и бросил его Семену. – Никогда больше сюда не возвращайся. Слышишь? Никогда. Я позабочусь о том, чтобы твою маму похоронили… как положено…
  – Но я…
  – Иди!
  – Дай мне несколько минут. Я хочу проститься с ней, – в глазах Семена стояли слезы.
  Он опустился перед телом матери на колени, прижал ее голову к своей груди и поцеловал в лоб. Скупые мужские слезы катились по его щекам и падали на её дорогое лицо.
  – Больше времени нет – скоро здесь будут наши, – поторопил его белобрысый.
  Семен снял с шеи матери простенький алюминиевый крест, поцеловал и надел себе на шею.
  – Если можешь – прости меня за все, мама!
  Еще секунду он постоял над ней и, не проронив больше ни слова, вышел из дома.
  
  5
  
  Генри Френсис Кларк-джуниор занимал комфортабельные и уютные апартаменты третьего этажа небезызвестного здания на Софийской набережной и был вторым атташе Британского посольства по связям с общественностью. Работенка у него была не пыльная, платили неплохо, да и вообще – в Москве, в отличие от многих, Генри очень нравилось. Импонировали ему здесь не только русские женщины, о красоте и доступности которых он взахлеб рассказывал проверенным друзьям изредка наезжая в Лондон, но и возможность обзавестись нужными связями и знакомствами. Для умного человека Россия могла и становилась воистину золотым дном. Нужно было лишь знать, где падают деньги и вовремя успевать их поднимать. За полтора года, что Генри пробыл в Москве, – он многому научился. И не только русскому, который стал теперь почти безупречным. Генри научился мыслить по-русски – иначе здесь просто не выжить.
  Была и другая сторона медали. Должность второго атташе по связям с общественностью всегда занимал кто-то тесно связанный с разведкой. В этом плане Генри так же исключением не был. Совмещая способности врожденные и приобретенные с умениями и знаниями, полученными в разные периоды жизни, – Генри быстро продвигался вверх по лестнице карьеры. Обладая прирожденным талантом дельца и коммерсанта, который достался ему от предков, выбившихся в люди по торговой линии, Генри быстро нашел возможность не нарушая закон достигать поразительных финансовых успехов.
  За последний год на его счета попало более миллиона фунтов, и все эти деньги, по сути, были абсолютно чистыми. "Странные" русские платили их только за то, чтобы он закрывал глаза на некоторые нюансы деятельности его посольства. Причем нюансы эти были столь незначительными, что если бы ему тогда на них не указали, – вполне вероятно, что он так бы их не заметил. По сути дела получалось, что Генри финансировали только за то, чтобы он не мешал. Сначала это не укладывалось даже в его голове. И лишь со временем, разобравшись в реалиях здешней жизни, он понял, почему люди в этой стране живут в большинстве своем плохо, а почти поголовно все чиновники – очень хорошо. Именно здесь, в России, ни с чем таким ранее тесно не соприкасавшийся Генри понял, что на самом деле обозначает слово коррупция. Только теперь коррупционером становился он сам, продолжая при этом оставаться разведчиком!!! И вот кажется, настал тот черный день, когда эти две его ипостаси грозились вступить в открытое противоречие и начать враждовать одна с другой. И если бы только одно это!
  Все началось полгода тому, когда "МИ-5" зацепила на крючок дочь завалившегося много лет назад в Великобритании советского шпиона. Заниматься этим делом поручили ему. По ходу дела выяснилось, что девчонка не только работает на спецслужбы, но и в составе группы из четырех человек разрабатывает в небольшом провинциальном городке материалы, в которых агентство Генри было крайне заинтересовано уже давно, более двадцати лет. Это была огромная удача. Она могла сделать Генри карьеру в разведке не менее яркую, чем у него складывалась в дипломатии.
  Он сообщил о своих успехах в Лондон. Там поначалу очень обрадовались. Генри дали понять, что в случае успешного выполнения этой операции он может рассчитывать на серьезные политические дивиденды. Несколько дней Генри пребывал в розовых очках. А потом позвонил лорд Гринвуд…
  Лорд Гринвуд был известнейшим в Британии нефтяным и автомобильным магнатом. Созданные еще его дедом в начале века компании и на сегодняшний день оставались опорными столпами громадного сегмента Британской экономики. Этому человеку Генри был обязан многим, очень многим!
  Именно Гринвуд, в память о старой – еще со времен Второй Мировой войны – дружбе с Генри Френсисом Кларком-старшим, – помог Генри младшему окончить Оксфорд и стать вхожим в приличное общество. Именно Гринвуд впервые ввел Генри в правительственные коридоры и стал его поручителем в разведке.
  У Гринвуда была дочь – Энн. К концу года должен был решиться вопрос об их с Генри помолвке. И решиться должен был положительно. Тогда бы карьера Генри еще стремительнее полетела вверх, но, на его беду, на свет появились эти злосчастные бумаги.
  Лорд Гринвуд проведал о них не сразу. Но когда узнал – был просто потрясен.
  Эти бумаги грозили разрушить и разорить нерушимую уже более века семейную империю Гринвудов. Они же, по мнению лорда, угрожали благополучию Британии и самой королевы!
  Эту мысль Гринвуд высказал на совете национальной безопасности, членом которого, в силу своего положения и заслуг, являлся. Сначала лорда вроде бы поддержали многие, но при голосовании Гринвуд и его единомышленники остались в меньшинстве.
  Лорд был в бешенстве. В решении совета он усмотрел открытый вызов и прямое посягательство наглых вероломных выскочек на его благополучие. Именно тогда он решил защищать свои интересы по-другому. Все это он высказал Генри во время их короткой встречи в Мюнхене в начале лета.
  – Ты поможешь мне, сынок! – сказал лорд и приобнял Генри за плечи. – И этим ты поможешь себе. Ты ведь знаешь, что дочь у меня одна? Пройдет пять-десять лет, и я уйду на покой. Буду нянчить внуков, а вы с Энн станете управлять всем тем, что создал клан Гринвудов за, без малого, столетие. Ты понимаешь, о чем я говорю?
  Генри понимал. Лорд, не дожидаясь рождества, уже сейчас напрямую пообещал ему руку дочери, в обмен на эту услугу. Сделка была взаимовыгодной. И хотя Генри не был до конца уверен в своих к Энн чувствах – отказаться он не смог. Да и вряд ли кто, находясь на его месте, отказался бы от столь блестящей партии.
  Поэтому Генри стал думать, как сделать так, чтобы не попасть под пресс всесильной государственной машины и, тем не менее, угодить будущему тестю. Именно с его подачи в Россию приехал всего один и весьма посредственный агент – Том Бойл. Генри был уверен что, скорее всего, Том завалит это дело уже в первые дни, и все решится само собой без его дальнейшего вмешательства. Но когда до него стали доходить слухи о том, что в Н-ске началась маленькая необъявленная война, а Тома среди убитых до сих пор не числится, – он заволновался всерьез.
  Впрочем, у Генри еще было время все исправить. И он обратился за советом к лорду Гринвуду.
  Вместе они продумали план и взялись за его разработку и осуществление. План не совсем нравился Генри, ибо теперь, если все раскроется, он станет самым настоящим преступником. Но на кон было поставлено слишком многое.
  И он рискнул. В наследство от предприимчивых предков Генри досталось еще и умение рисковать по крупному. Он умел чувствовать игру, без опасения ставя на карту всё.
  С момента приезда Тома в Н-ск минуло чуть более трех недель. За все это время он ни разу не выходил на связь с Генри, и тот уже начал было беспокоиться, когда, наконец, раздался долгожданный звонок.
  Генри пил кофе в своем кабинете и просматривал утренние московские газеты. Настроение было ни к черту. Вчера после ленча он завязался в бридж с Девидом Зелински, помощником посла по национальному вопросу, и буквально за два часа продул тому тысячу футов. Впрочем, делать высокие ставки предложил он сам. Но настроение от этого лучше все равно не становилось лучше. И еще – эта неизвестность…
  Том позвонил около десяти утра. Судя по голосу – он был не только жив и здоров, но и похоже все-таки раздобыл те проклятые бумаги. Этот факт не внушал оптимизма Генри. Впрочем, успокаивал он себя Генри, весьма возможно, что простачок Том сам отдаст их и к крайним мерам прибегать не придется.
  Но все это можно будет выяснить только при личной встрече, на которой Генри должен будет передать Тому и той девице новые эстонские паспорта с открытыми английскими визами и билеты на самолет до Лондона.
  – В двенадцать, на Ваганьковском кладбище у могилы Есенина… – коротко назначил Тому встречу Генри и отключился.
  Телефоны всех работников посольства наверняка прослушивались – с контрразведкой у них в посольстве все было в порядке. Причем настолько, что Генри до сих пор не мог вычислить, кто же именно из сотрудников работает на них. И это было самое отвратительное, так как подозревать приходилось всех: от уборщицы до самого посла. Именно по этой причине все переговоры с лордом Гринвудом Генри вел обычно или с переговорного пункта или, что было изредка, – по закрытому каналу через Интернет из своего кабинета. В первом случае он наблюдал, чтобы народу на переговорном пункте почти не было, а во втором – подбирал момент, когда маститые программисты их посольства отдыхали.
  Сейчас все они были на своих рабочих местах. Поэтому Генри быстро привел себя в порядок, вывел из гаража свой "Ягуар" и, раскланявшись с парой нарядных морских пехотинцев охраняющих посольство, выехал за ворота.
  Ему было необходимо срочно связаться с лордом, а ехать на переговорный пункт в такой час, – было абсолютно бессмысленно. Народу там теперь должно быть столько, что не протолкнуться. И Генри едва ли ни в первый раз решил нарушить давно устоявшееся правило – позвонить с мобильного телефона.
  Лорд был у себя.
  – Здравствуй, мой мальчик! – привычно пробасил он. – Как там у вас дела?
  – Том появился, – сказал Генри.
  – Что…?
  – У него бумаги.
  – Не может быть?! – по голосу было слышно, что лорд расстроен. – Ты же говорил мне, что он не справится?
  – Он справился.
  – Плохо, но ты не расстраивайся, – успокоил лорд больше себя, чем Генри. – Когда у вас назначена встреча?
  – Через два с половиной часа.
  – Через час заедешь в Шереметьево. Найдешь там человека по фамилии Гусельников. Скажешь – что от меня. Он даст тебе два билета на вечерний рейс их авиакомпании. Отдашь Тому. Если он откажется отдать тебе рукопись – можешь не звонить. Дальше не твоя забота. Если бумаги будут у тебя – сообщи немедленно. Ты же знаешь, что задействовать такие силы и средства вхолостую – непозволительная роскошь даже для меня. Но что поделаешь? Эти проклятые бумаги не должны пересечь границ нашей страны. Они должны отправиться туда, откуда появились. В ад! Ты меня понимаешь?
  – Я понимаю…
  – А раз понимаешь – действуй! И вот еще что… веди себя естественно, ни в коем случае не дави на него. Просто предложи передать бумаги дипломатическими каналами. Если откажется – отдай ему билеты с паспортами и сразу же уезжай. Дальше разберемся сами. Впрочем, в аэропорт все же съезди – посмотри: улетел ли? Ну, все! Желаю тебе успехов, сынок! Энн о тебе спрашивала. Я ей сказал, что у тебя все в порядке, что ты жив и здоров и что планируешь прилететь в Лондоне на Рождество…
  – Спасибо.
  – Не за что, сынок, не за что!
  Генри отключился.
  Через час он был в Шереметьево.
  Илларион Гусельников оказался заместителем начальника аэропорта. С Генри он был сама любезность: предложил пройти к нему в кабинет и собственноручно сварил гостю кофе. По-английски Гусельников разумелся слабо. Дабы избежать ненужных вопросов, Генри сделал вид, что точно так же понимает по-русски.
  Посему душевный разговор не состоялся. Генри забрал билеты и уже через двадцать минут, глубоко откинувшись на сидении своего "Ягуара", правил в сторону Ваганьковского кладбища.
  
  6
  
  Москва встречала их тяжелыми свинцовыми тучами и то начинающимся, то прекращающимся мелким дождиком. За Кольцевой движение стало интенсивнее. Посты ГАИ встречались чуть ли не на каждом шагу. Но, Слава Богу, их пока не останавливали. Вероятно, сказывалась скрупулезно-педантичная манера вождения Тома лишенная даже намеков на нарушение правил дорожного движения.
  Они нашли маленький ресторан открытый, как утверждала вывеска, круглосуточно и позавтракали. Отсюда Том позвонил Генри.
  Он знал, что без помощи второго атташе по связям с общественностью выбраться из России будет немыслимо. И все же какой-то дискомфорт от разговора с ним сейчас у Тома остался.
  Хорошо развившейся за последние дни интуицией он уловил фальшь в голосе Генри. Это было тем более странно, что всего каких-нибудь три недели назад этот человек произвел на Тома совершенно другое впечатление. "Возможно, я стал слишком мнительным, ошибся или Генри просто приболел", – подумал Том, без аппетита ковыряя ложкой в безвкусной овсянке, которую принесла по его просьбе девица-официантка.
  Саша все утро молчала. Том понимал, что она все еще переживает смерть сестры. Да и он сам до сих пор не мог оправиться от тех событий. Том относительно себя иллюзий не строил и знал, что лишь чудом и, разумеется, благодаря Немезиде получил эти бумаги и остался жив. А еще – он окончательно решил для себя, что никогда больше не станет заниматься оперативной работой. Все кончено – это не для него. И так понятно, что, как говорят русские: "рожденный ползать – летать не сможет!". В полной мере эта поговорка относилась и к нему: рожденный канцелярской крысой – никогда не станет Джеймсом Бондом. Это просто не его. И он, Том, должен принять это для себя как аксиому.
  В конце концов, находясь на своем месте, он может принести гораздо больше пользы родной стране, чем бесследно и бесславно сгинув где-нибудь на чужбине.
  Время приближалось к полудню. Они расплатились, забрали из машины свои вещи и отправились к находящейся неподалеку станции метро.
  По дороге Том купил цветы. Посещать кладбище без цветов – будет, казалось ему, неприлично. Вдоль забора стояло множество машин. Том без труда узнал среди них "Ягуар" Генри.
  Возле небольшого по московским меркам кладбищенского собора было людно. У пожилой женщины, пришедшей к Владимиру Высоцкому, они спросили: как им найти могилу Есенина? Та показала, и они пошли по широкой аллее, пока не увидели нужный им указатель и не свернули налево.
  Часы показывали без пяти двенадцать. Генри ждал их, а у памятника лежал одинокий букетик свежих роз. Том добавил к нему еще один и подошел к Генри.
  – Привет, Том! – Генри протянул руку.
  – Привет, Генри! – Том пожал.
  – Это она? – натянуто спросил Генри, кивнув на Сашу.
  – Она, – соврал Том.
  – Где бумаги?
  – У нас, – неопределенно сказал Том. – А где документы?
  – Здесь все, в том числе и билеты на вечерний рейс… В Хитроу вас встретят люди из агентства.
  – Спасибо! – Том снова протянул руку.
  – Подожди. Тут вот какое дело… Тебе бы лучше лететь порожняком, Том! Русские знают, что вы в Москве.
  – Откуда?
  – Русские – это русские, Том! Школа КГБ всегда была одной из лучших в мире. У них и сейчас прекрасная разведка. Если тебя возьмут в аэропорту с этими бумагами – тебе ни за что не отвертеться. Погубишь и себя и девчонку. Так что – подумай. Я говорил с нашими… И они считают весьма целесообразным переправить бумаги в Лондон дипломатическими каналами.
  – У тебя есть такой приказ за подписью генерала?
  – Нет.
  – Тогда не о чем и говорить! У тебя свои начальники, у меня – свои. Мне был дан приказ лично доставить бумаги в Лондон. Пока не поступило иного – я не имею права сделать так, как ты предлагаешь, даже если очень этого хочу…
  – А ты хочешь? – с надеждой спросил Генри.
  – Не уверен, – Том протянул руку. – Прощай, Генри! Даст Бог – может, еще увидимся в Лондоне.
  – Желаю приятного пути! Прощай, Том! – Генри вяло ответил на рукопожатие.
  И, когда парочка скрылась из виду, зло добавил:
  – Прощай навсегда…
  
  Настроение испортилось безвозвратно.
  Через час Генри уже был в посольстве. По дороге, обгоняя грузовик, он чуть не попал в аварию. Спасли прекрасные тормоза "Ягуара". Когда же остался наедине с самим собой – стало еще паршивее.
  Генри сварил кофе, обрезал кончик сигары и нервно закурил. Сердце щемило от тревожных предчувствий.
  "Наверное, давление прыгнуло", – подумал он.
  Все шло из рук вон плохо. А то, что должно было случиться, – выглядело просто чудовищно.
  Он с содроганием думал над своим будущим, над тем, что станет с ним после того, как все случится. Но даже сейчас, находясь наедине с самим собой, своей вины в том Генри Френсис Кларк-джуниор не видел. По его мнению, во всем будет виноват лишь один человек – лорд Гринвуд.
  Генри налил себе виски, добавил пару кубиков льда, выпил. Сердце не отпускало.
  Неужели совсем скоро это чудовище станет его тестем?
  От этой мысли сердце болело сильнее, и отчего-то начинало ныть где-то в печени.
  В дверь постучали.
  Генри открыл. За порогом стояли помощник посла по вопросам безопасности Эндрю Говард и двое морских пехотинцев, охраняющих посольство.
  – Генри Френсис Кларк? – холодно, словно они и вовсе никогда не встречались, спросил Говард.
  Генри нервно кивнул.
  – Вы арестованы по подозрению в государственной измене и предательстве! Прошу пройти с нами.
  – Это шутка? – натянуто улыбнулся Генри. В груди тревожно кольнуло.
  – Вот постановление на ваш арест, – Говард протянул Генри какую-то бумагу.
  – Это какое-то недоразумение… Вы не имеете права, я должен позвонить своему адвокату… Я… я буду жаловаться послу…– кровь в висках Генри бешено застучала, а в глазах запрыгали разноцветные пятна.
  – Бумаги о вашей незамедлительной экстрадиции в Великобританию подписаны самим премьер-министром.
  – Я имею право на один телефонный звонок, – сердце несчастного Генри выскакивало из груди.
  – Пожалуйста, – Говард протянул Генри сотовый телефон. – Только предупреждаю: абонента, которому вы собираетесь позвонить, сейчас на месте нет. Как раз в этот момент, – Говард взглянул на часы, – достопочтенный лорд Гринвуд дает объяснения премьер-министру. В частности он отвечает на вопрос: почему, будучи членом совета национальной безопасности, одним из самых уважаемых людей в стране, – он, вопреки интересам этой страны, решился на подобный преступный шаг.
  В глазах Генри померкло и он, схватившись за грудь, обессилено опустился на пол.
  
  7
  
  …по сообщениям мировых информационных агентств сегодня днем в Москве в международном аэропорту Шереметьево-2 был отложен вылет рейса Љ 176 "Москва – Лондон" в связи с поступившим сообщением о том, что на борту самолета "Боинг-747" принадлежащего британской авиакомпании "Бритиш Айр Лайн" находится взрывное устройство.
  Об этом сообщил по телефону неизвестный, позвонивший по линии "02" в четырнадцать тридцать семь по местному времени. После проверки в багажном отделении самолета была обнаружено самодельное взрывное устройство с часовым механизмом и зарядом равным двум килограммам тротилового эквивалента. На месте работает оперативно-следственная бригада ФСБ России. Заведено уголовное дело по статье: "Терроризм"…
  8
  
  Выйти с обнесенной забором территории кладбища они не успели. Только что Том оглядывался – никого не было. Усыпанная желтыми листьями аллея была пустынна. И вот, на тебе… Человек появился ниоткуда. Вырос, что называется – буквально из-под земли, словно черт из табакерки. Вынырнул из-за плеча и крепко прихватил Тома за локоть.
  Внешне угрозы он вроде бы не представлял, но сам факт такого его внезапного появления заставил Тома резво потянуться под куртку за пистолетом. Не терпящим возражения жестом человек остановил Тома и заговорил на прекрасном английском – таком, какого агент Бойл не слышал уже давно.
  – Агент Бойл?! Прошу вас не делать резких движений… Вам и вашей спутнице ничего не угрожает. Просто идите и слушайте меня внимательно.
  – Кто вы? – подозрительно спросил Том.
  – Это не имеет ровным счетом никакого значения потому, что: "В лондонском дерби "Арсенала" и "Тоттенхема" снова зафиксирована нулевая ничья. Виною тому обратно стала сырая погода и сильный ветер со стороны Ла-Манша…".
  Это был условный пароль для человека, пришедшего от генерала.
  Он был произнесен точь-в-точь так, как должен быть. Поэтому сомневаться в подлинности связного у Тома причин не было. Генерал предупреждал, что на помощь связного он рассчитывать не должен и что, скорее всего, Том никогда с ним не встретится. Произойти это может лишь в самом крайнем случае, если Тому будет грозить реальная опасность в результате предательства. И, похоже, именно этим объяснялась эта встреча.
  – Сейчас вы передадите мне паспорта и билеты, которые только что вручил вам мистер Кларк. Взамен я дам вам другие. Ваш поезд до Варшавы отправляется с Белорусского вокзала через полтора часа. Так что поспешите – времени у вас осталось совсем мало.
  – Том, кто это? – тревожно спросила Саша.
  – Все в порядке, это друг, – Том отдал человеку сверток Генри.
  Тот протянул Тому почти такой же.
  – Торопитесь! До поезда осталось – всего ничего. В Варшаве вас встретит наш человек и посадит на самолет до Лондона. Из Москвы вам лететь нельзя.
  – Почему? – удивился Том.
  – На все вопросы вам ответит генерал, когда доберетесь до Великобритании. Идите прямо и не оглядывайтесь. Желаю удачи…
  
  Человек исчез так же таинственно, как и появился.
  Буквально мгновение спустя ничего о его просьбе: "не оглядываться" не знавшая Саша оглянулась, но аллея снова была пустынна. Лишь ближе к собору им начали попадаться люди, спешащие проведать могилы родных или положить цветы усопшим кумирам.
  Долго шли молча.
  Том с тревогой поглядывал на Сашу. Наконец она решилась заговорить:
  – Что-то случилось?
  – Все в порядке… все хорошо! – неуверенно сказал он.
  – Что будем делать дальше?
  – Едем в Варшаву, – просто ответил Том.
  – В Варшаву…? Но мы же собирались в Лондон? Почему туда?
  – Так нужно, детка, так нужно…
  
  Москва провожала их обложным дождем. По-осеннему холодные и колючие капли его умывали лицо Саши отсутствующими на самом деле слезами расставания с Родиной, жалобно стучали в окно вагона, будто прося остаться.
  Грустная осень уже полноправно вступила в свои права. Казалось, что не было ни лета, ни солнца, ни тепла – лишь унылый монотонный пейзаж и дождь… испокон веку стучащий в плотно зашторенные окна наших душ.
  Окраины города являли собой зрелище жалкое: исписанные политическими лозунгами заборы, повсюду горы металлолома и иного промышленного мусора, почти везде нищета и запустение. Дальше – больше… Однообразно-монотонные леса и поля, изредка мелькающие обшаранные полустанки, серые деревеньки и такие же небольшие города – столь же серые, как и большинство их обитателей.
  Изредка, правда, эту картину оживляли лежащие подальше от железной дороги новорусские поселки или дорогие иномарки на переездах, но и они на фоне окружающего выглядели блекло и нелепо, как принцесса в свадебном наряде, искупавшаяся в канализации.
  Вот такая она, Родина!
  Такой она была и такой, наверное, останется в памяти Саши, глядящей из окна купе: дождливой, унылой и больной. И казалось, что нет иного выхода из этой всепоглощающей серости чем тот, на который решилась Немезида… Нет иного пути, кроме того, что выбрала она…
  На землю опускалась ночь, но Саша еще долго сидела у окна, пытаясь запечатлеть в памяти малейшие очертания того мира, с которым возможно прощалась навсегда.
  
  
  ЭПИЛОГ
  
  Польский пограничник говорил по-русски с заметным акцентом.
  – Господин Свешьников…? Госпожа Свешьникова…? – держа в руках паспорта, он посмотрел поочередно сначала на Тома, а затем на Сашу, сверяя фото в паспортах с оригиналом. – У вас откриты визы Великобританьии. С какой целью вы въезжать на территория республика Польша?
  – Проведаем друзей в Варшаве и через пару дней самолетом летим в Лондон.
  Ответ пограничника видимо удовлетворил. Он шлепнул в паспортах печати и, потеряв интерес к молодой русской чете, проследовал к следующему купе.
  За ним шел таможенный контроль. Саше вспомнилось, как час назад у них чуть было не случился серьезный инцидент в Бресте. Молодой белорусский таможенник задал привычные вопросы:
  – Оружие, наркотики, незадекларированные ценности, валюту везете?
  Они ответила отрицательно.
  – Предъявите вещи на личный досмотр.
  Паренек долго и скрупулезно копался в вещах и, наконец, наткнулся на деньги Немезиды.
  – А это что?
  – Глазастый ты, браток! – улыбнулась Саша. – Вот, хотели немного оттянуться в Лондоне… Да видать – придется малость подтянуть поясок! – Саша отломила ему приличную стопку купюр. – Бери, бери! Это не подстава, а мы не из ОБЭП.
  Таможенник воровато оглянулся, быстро сунул деньги в карман и спешно удалился.
  В отличие от белорусского – польский таможенник был толстым, ленивым и неуклюжим. Безразличным взглядом он скользнул по ним и спросил:
  – Наркотикьи, оружье, спиртнэ, табак есть? – спросил он.
  – Нет, господин пан, нету!
  – То есть добже… Покажьте мне от ту вализу…
  Том передал указанный чемодан. Таможенник открыл крышку и, увидев женское белье, которое они купили на вокзале перед выездом, тут же захлопнул.
  – Ест ли у вас необходимый для пребывания в республика Польша триста долларов США?
  Том достал кошелек и показал таможеннику несколько сотенных бумажек.
  – Желаю приятнего прыбиваня в нашей стране!
  Через двадцать минут поезд тронулся.
  Выглянуло солнышко, все вокруг ожило и заблистало чистыми свежими красками. Буквально сразу же возникло ощущение, словно попал в другой мир: чистенькие деревеньки, ухоженные вокзалы и станции, ровные, как стекло, дороги параллельно и поперек железнодорожному полотну, покрашенные домики у переездов, убранные от урожаев поля.
  Польша радовала глаз с первого взгляда. Это действительно уже была европейская страна. С каждым взглядом на окружающую действительность Саша понимала, что не весь славянский род живет подобно русским, белорусам или украинцам. Пройдет пять или десять лет, и наши западные соседи будут жить ничуть не хуже, а может быть, даже и лучше зазнавшихся цивилизованных европейцев.
  Время перевалило за полдень.
  – Неплохо было бы пообедать, – заметил Том. – Аппетит у меня что-то разыгрался после этих таможен…
  – Верно, – согласилась Саша. – Сходим в вагон-ресторан или попросим, чтобы принесли сюда? Только учти, что мы уже в Европе! Так что за все теперь придется расплачиваться долларами, – шутливо заметила она.
  Том презрительно фыркнул:
  – Какая разница?! Расплачиваться нужно деньгами. Это у вас доллары – деньги, а все остальное – фантики! Но поверь мне: на самом деле это вовсе не так.
  Они заказали обед в купе.
  – Том, а что бы ты сказал, если бы узнал, что бумаг профессора больше не существует?
  – Я бы сказал, что это полная ерунда. Бумаги под замком в тайнике в моем кейсе…
  – Их там больше нет, Том!
  – Хорошая шутка перед обедом, – улыбнулся он.
  В дверь постучали.
  – А вот и обед…
  Том открыл. Но вместо официанта на пороге купе стоял огромный коротко стриженый тип с бородкой и усами. Что-то в его внешности показалось Саше смутно знакомым. А еще мгновение спустя она заметила, что из-под перекинутого через руку плаща человека выглядывает ствол пистолета.
  
  Холодные глаза профессионального убийцы смотрели безразлично. В ухе человека торчал миниатюрный телефон.
  – Меня ужасно расстроило то, что вы сказали только что своему другу, дамочка! – слегка раздраженно сказал он, шагнув в купе. – Вообще-то я собирался заглянуть к вам позже, но раз так складываются обстоятельства – решил: а почему бы и не сейчас?
  Том попытался схватить человека за лацканы пиджака, но короткий отточенный удар быстро опрокинул его на лежак.
  – Очень не рекомендую вам, господин хороший иностранец, делать резких и необдуманных движений. Они бывают чрезвычайно вредны для здоровья. Итак, где бумаги?
  – Кто вы? – спросила Саша, заранее зная ответ.
  С момента их странного с Жуком бегства она никак не могла забыть этих глаз.
  – Это не имеет значения. Хотя… – он немного подумал: – Про меня вы наверняка слышали и что-то подсказывает мне, что не раз, и не два... Свое прошлое имя я получил в одной конторе… Да-да, в той самой, где работала и ваша сестра! Но сейчас я, так сказать, уволился. Поэтому никого, кроме себя самого не представляю. Да и имя то мне совсем не нравилось. Можете называть меня Игорем Евгеньевичем. Но для вас, мадам, я готов сделать исключение и позволить называть себя так, как вам будет угодно. Итак…
  – Как вы нас нашли?
  – Вы задаете много вопросов, дорогуша! Слишком много, вместо того, чтобы самой отвечать на них… Меня интересуют бумаги, исключительно только бумаги! Где они?
  – Их больше нет.
  – Какая жалость! И что с ними сталось?
  – Я их уничтожила…
  – Что? – удивился Том.
  – Как, где, когда, при каких обстоятельствах? – лаконично вопрошал незнакомец.
  – Извини, Том! Но у меня не было другого выбора. Я пообещала Немезиде, что сделаю это. И я сдержала свое слово.
  – Мистер Бойл! Откройте ваш драгоценный кейс. Я хочу воочию удостовериться в том, что леди не врет. И очень вас прошу: без фокусов! Подарить вам обоим по пуле я успею при любом раскладе – будьте уверены!
  Том достал ключ и отпер кейс.
  – Дальше, – потребовал Гюрза. – Открывайте дальше. Я абсолютно точно знаю, что у людей нашей с вами профессии в чемоданах обычно не два и даже не три дна…
  Том отстегнул фальшивые стенки: верхнюю и нижнюю, но и там бумаг не оказалось – лишь разобранный пистолет еще и какие-то железки. Он недоуменно посмотрел на Сашу.
  – Вот теперь я готов выслушать вашу историю, госпожа сестра моей покойной беспокойной сослуживицы! Кстати, по ее отсутствию здесь я сделал вывод, что вы все же успокоили бедняжку. Ай-яй-яй! А как же божьи заповеди: "Не убий!" и все такое…?
  – Она умерла сама. А смертельно ранил ее ваш, между прочим, коллега.
  – Да! Он был нехорошим человеком, просто таки редиской! Но, как говорится о покойниках или хорошее или… Итак, почему и когда вы уничтожили бумаги профессора?
  – Об этом просила Немезида. Это было тем последним вечером, когда мы прорывались из города. Неми была тяжело ранена, но мы говорили с ней. Она попросила пообещать, что я уничтожу их раз и навсегда… даже если это здорово не понравится Тому. Она также сказала, что они принесут в мир гораздо больше несчастий, горя и вражды, чем пользы. А еще – что человечество нельзя сделать счастливым помимо его воли, что мышление людей инертно, что интересы человечества, о которых думал профессор, интересуют большинство отдельно взятых индивидов гораздо меньше толщины слоя масла на их бутерброде. Что так было и будет, наверное, всегда и везде. Что со временем человечество, может быть, дорастет до подобного изобретения, и кто-нибудь обязательно повторит открытие профессора; кто-нибудь, кто не станет рисковать жизнью за свое открытие; кто-нибудь, кому человечество будет благодарно за его труд.
  Бумаги я сожгла сегодня ночью, здесь, – Саша открыла дверь совмещенного с соседним купе туалета. – Там в раковине остались следы. Они не хотели гореть. В них была вложена душа человека честного и бескорыстного, но, на его беду, пришедшего в этот мир раньше, чем мир готов был принять и понять его. Мне было очень жаль делать это, но я должна была остановить безумие, порожденное их существованием. Больше их нет и это главное! Даже в том случае, если мы с Томом станем последними их жертвами, – я нисколько не стану сожалеть о своем поступке.
  Саша распрямила спину и гордо взглянула в глаза Гюрзе.
  – Вы можете убить нас, но это ровным счетом ничего не изменит. Рано или поздно мир свыкнется с мыслью, что этих бумаг нет, а возможно – никогда и не было. Кто-то вздохнет с облегчением, кто-то с – сожалением; вот только никто больше не умрет из-за них; ничья кровь не прольются ни во имя, ни вопреки мифическому счастью человечества.
  Гюрза заглянул в туалет и провел пальцами по закопченным стенкам умывальника.
  – Вы очень похожи с ней! Я говорил начальству, что держать на службе агента с собственным мнением непозволительно и преступно. Что рано или поздно это обернется большим провалом. Но меня не послушали. Выходит, как в воду смотрел! И вот результат. Впрочем, контора и ее дела меня интересует сейчас меньше всего. Мне не нужны ваши жизни, тем более что твоя вряд ли станет радужной в стране, которую ты только что обокрала. Это написано на лице твоего друга, – Гюрза поставил пистолет на предохранитель и спрятал его в подмышечную кобуру. – Для России и конторы я умер. Но в мире спрос на людей моей профессии был и будет всегда. Главное – не ошибиться с выбором. Так что нам обоим всерьез стоит подумать над тем, как жить дальше. Прощай!
  Двери купе закрылись, и Саша вдруг поняла, что с этого момента родная страна отпустила ее навсегда. Отпустила не дочерью – падчерицей; отпустила без прощения и благословения, без доброго слова и заботливого взгляда; отпустила беспечно и бестактно так, как делала это всегда с сотнями и тысячами своих заблудших детей.
  – Ты меня осуждаешь? – она обернулась к Тому.
  Том молчал.
  Да и что он мог сказать?.. Что столько жертв, столько жизней оказались отданными понапрасну? Или что теперь его карьера в разведке загублена окончательно и бесповоротно? О чем еще было бы уместно говорить сейчас? А может быть, что он рад, что все закончилось именно так, что не получилось из него Джеймса Бонда, да и Бог с ним, зато вполне может получиться внимательный и заботливый муж? Но захочет ли она связать свою судьбу с таким человеком, как он?
  Он не осуждал ее еще и потому, что возможно именно этим своим поступком она спасла жизнь им обоим. Что, окажись в его кейсе эти чертовые бумаги, и тот жуткий русский имел бы все основания пристрелить их обоих только для того, чтобы замести следы.
  Он все это скажет ей потом, когда утихнут страсти и отговорят пушки, когда мир займет привычное место в их жизни, а война позабудется.
  Он скажет ей это еще много-много раз. Но это будет потом. Лишь бы только хватило у нее сил и терпения выслушать его. Лишь бы только хватило…
  Саша же думала о том, что окончательно потеряла доверие и уважение этого человека, что визит в Лондон станет для нее пустой формальностью, что остаться жить там после всего происшедшего она не сможет уже никогда.
  Раскаянья не было – только щемящая боль и тоска. Она сделала свой выбор и готова держать за него ответ. А еще – бередило душу данное на могиле сестры обещание. Не то, что касалось бумаг – другое. А оно было куда более ответственным.
  И Саша сдержит его, она вернется!
  Вернется потому, что людям, теряющим веру в правосудие Божье на небе и людское на земле нужна Немезида. Немезида грозная и беспощадная, карающая и вездесущая, милостивая и воздающая по заслугам, справедливая и беспристрастная. Нужна, а это значит, что она просто не имеет права не прийти…
  
   г. Сумы, 2000 – 2001 гг.
 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  С.Волкова "Невеста Кристального Дракона" (Попаданцы в другие миры) | | А.Вейн "Путешествие. Из принцессы в наемницы" (Любовное фэнтези) | | А.Лакс, "Срок твоей нелюбви" (Женский роман) | | Э.Грант "Пари на девственность " (Современный любовный роман) | | А.Грин "Горничная особых кровей" (Любовная фантастика) | | Я.Ясная "Игры с огнем" (Любовное фэнтези) | | И.Шикова "Кредит на любовь" (Современный любовный роман) | | С.Лайм "Не (воз)буди короля мертвых" (Юмористическое фэнтези) | | К.Фави "Девственница для идеального чудовища" (Романтическая проза) | | Д.Хант "Наложница дракона" (Любовное фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Д.Смекалин "Ловушка архимага" Е.Шепельский "Варвар,который ошибался" В.Южная "Холодные звезды"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"